Генерал драконов. Его одержимость

Глава 15

Состояние оглушения длится несколько томительных секунд. Оно отступает звоном в ушах, но даже этому звуку своего возвращения к миру я рада.

Когда зрение возвращается, я вижу, что чаша передо мной пуста. От черного пламени нет и следа, а камни больше не трещат.

Медленно оборачиваюсь и осматриваюсь вокруг. Маги в мантиях, прежде раздавленные и обессиленные, начинают потихоньку шевелиться на полу.

Старик с длинной бородой осторожно распрямляет спину. Я вижу, как его руки перестают дрожать и какое облегчение проступает на его лице. Женщина умиротворенно расслабляется, словно ее отпускает невероятное напряжение. Где-то сбоку раздается легкий выдох, полный освобождения от боли.

Судья Гейдар стоит у арки, и я вижу, как его маска ледяного спокойствия дает трещину. В его глазах мелькает нечто вроде суеверного страха, быстро подавленного привычной расчетливостью. Он кивает мне, умело пряча все эмоции.

— Впечатляюще, юная леди, — произносит он, и его голос звучит чуть хрипло. — Теперь вы понимаете, почему ваша скромная персона вдруг становится так важна?

Я не отвечаю, потому что все еще чувствую себя странно. Мне не больно, меня не тошнит, но пламя словно живет внутри меня, постепенно затухая.

На несколько секунд я даже словно получаю сверхслух и слышу каждое дыхание, каждый шорох ткани в зале. На мгновение чувства обостряются до болезненной остроты, а потом все стихает.

— Мне нужно уйти. — Я делаю два шага назад.

— Она что, поглотила его? — слышу шепот одного из магов.

— Молчи, — резко обрывает его судья Гейдар, и его взгляд, острый как бритва, скользит по лицам собравшихся. — Вы видели то, что должны были увидеть. Способность. Не более. И это останется между нами. Понятно?

Его тон не допускает возражений. Маги, еще слабые, но уже возвращающиеся к своему обычному высокомерию, кивают. Но во взглядах, которые они бросают на меня, нет благодарности. Есть страх. И жадное любопытство.

Почему судья меня защищает? Вот уж не ожидала, что он встанет на мою сторону. Или он просто не хочет верить в то, что я могу поглощать пламя?

Нужно как можно быстрее отсюда уходить. Не дать им возможности раскрутить эту тему.

— Меня ждут, — бросаю я и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Судья Гейдар внезапно преграждает мне путь. От его мантии пахнет табаком и холодной сталью.

— Вы никуда не уйдете, юная леди. Во всяком случае, точно не отправитесь в дома бедняков. Сейчас вы единственная, кто может спасти людей от этой напасти. И они ждут.

Я смотрю в его безжалостные глаза, а внутри поднимается волна возмущения:

— А бедняки — не люди?

— Вы еще слишком молоды и не понимаете, что выбор может быть сложным, но делать его необходимо с умом.

— Там дети умирают.

— Как думаете, что лучше — спасти сто бедняков или короля?

— Конечно, сто жизней.

— А вот и нет. Погибни король — и умрут тысячи граждан из-за переворота. Поэтому спрошу еще раз. Кого разумней спасти?

Я молча смотрю в глаза судьи. Он выглядит таким уверенным в своей правоте, что раздражает.

— Сто жизней, — говорю я с не меньшим упрямством.

— Даже когда потом из-за вашего решения умрут еще тысячи?

— Не из-за моего решения, а из-за решений других людей захватить власть, — говорю я.

Судья Гейдар щурит один глаз, глядя на меня, а потом кивает:

— Совершенно ясно, что вы еще совсем незрелая и неопытная молодая леди. Оттого тем более должны быть под контролем.

Холодок пробегает по моей коже.

— Что значит — под контролем? — уточняю я, чувствуя спазм в горле.

Так и знала, что нельзя связываться с богатыми и властными мира сего.

Глава 16

Осознание наваливается мокрой шерстяной тканью.

Судья Гейдар скользит взглядом по магам и удовлетворительно хмыкает.

— Город вымирает, юная леди, — говорит он, и его голос, ровный и сухой, не оставляет в воздухе ни колебаний, ни эмоций. — Считайте, вы нашли хорошую работу. Дом верховного казначея — наша первая точка. Затем глава гильдии купцов. Далее семейство маршала Эренталя. Поспешим и не будем терять время.

Каждый адрес или должность звучит для меня влиянием и отдает эхом связей. У меня создается ощущение, что все они тщательно выстроены Гейдаром по значимости, а не по тяжести состояния.

Даже среди богачей идет отбор. Что уж говорить про обычных жителей?

Я поднимаю голову, и это движение дается с усилием, будто шею сдавливает тугим воротником.

— Спасаем жизни по вашему и моему списку по очереди, иначе я никуда не поеду.

Гейдар делает один шаг, и пространство между нами вдруг исчезает, его тень накрывает меня с головой. Его пальцы, лежащие на набалдашнике трости, так сильно сжимаются, что я слышу треск.

— Повторите, — произносит он на низкой и опасной ноте, от которой у меня по спине пробегает холодок.

— Будем спасать богатых и бедных по очереди, — говорю я, чувствуя горечь трудных решений во рту.

— Я могу просто связать вас и подносить к нужному очагу. — Гейдар нависает надо мной еще больше, давит авторитетом.

Но я так просто не сдамся.

— Можете, только треска это не прекратит.

Лицо судьи Гейдара все становится испещрено морщинами, словно он попробовал кисленькое.

— Значит, вы приказываете ему уйти, юная леди? — спрашивает он, и от его елейного тона мне становится дурно.

Это очень опасная правда, которая может обернуться не в мою пользу. Особенно знай о ней такой человек, как судья.

— Нет. — Я твердо смотрю в его глаза.

В его взгляде вижу искру чистого, неконтролируемого гнева, которая на миг прожигает весь его ледяной образ. Гейдар словно про себя зло взвешивает, сломать меня сейчас или потом. И я очень хорошо чувствую, что ему это под силу, но не могу поступить по-иному.

— Тебя озолотят. Твои ободрыши больше не будут знать голода, — говорит он с презрением. — Ты уже достаточно набила себе цену.

Соблазняет богатством и думает, что все такие же, как он. Всерьез полагает, что за деньги такие, как мы, готовы продать родную маму.

— Я не смогу тратить деньги, полученные за предательство совести. Не смогу ходить по пустым улицам и смотреть в окна пустых домов, зная, что могла спасти их обитателей, но не сделала этого.

Я так и вижу, как Гейдар очень хочет сломать меня, но боится сорвать спасение города. Похоже, только одна я могу остановить это черное пламя, и это ему прекрасно известно. Иначе он со мной даже не разговаривал бы.

— Усидеть на двух стульях не получится. Вас возненавидят обе стороны, Амели. Вот увидите, — говорит Гейдар.

— Пусть так. — Я киваю.

Я понимаю, о чем он. Люди неблагодарные. Но я не могу поступить по-другому.

Гейдар смотрит мне в глаза так, словно очень хочет там что-то увидеть, но не находит. Молчание затягивается и становится почти осязаемым.

Слышно, как где-то капает вода. Один из магов, приподнявшись на локте, сипит что-то о неслыханной дерзости и необходимости изоляции.

— Если будем кататься по городу из бедного квартала в богатый, потеряем уйму времени, — говорит он, и я про себя выдыхаю от облегчения.

Он уже обсуждает условия! Это победа.

Глава 17

— Да, но по-другому не выйдет. — Я пожимаю плечами.

— Дорога отнимет больше жизней, чем вы хотите спасти. — Гейдар недовольно хмурится.

Верно, в этом он прав. Но я знаю, что есть и другой способ.

— Вы сами сказали, что работа высокооплачиваемая. Неужели в такой экстренной ситуации мы не найдем способного мага, которому под силу открывать порталы? — спрашиваю я.

Магистрат — лучшее место, где мы его можем найти, и это знаю не только я, но и Гейдар. И по тому, как он кривит губы, я вижу, что этот вариант он уже продумал, просто пытался продвинуть свои условия.

Он молча отходит в сторону, шушукается с магами, которые еще нетвердо стоят на ногах.

— Сейчас вызовем Арниха, — слышу я.

Вот и нашли портального мага. Было бы желание!

Молодая женщина-маг в балахоне связывается с портальщиком по артефакту связи, посылая экстренный сигнал, и уже через несколько секунд посреди зала появляется мужчина с толстой рыжей косой.

— Арних к вашим услугам. — Портальщик делает всем реверанс, который смотрится настолько же неуместно, насколько невеста в свадебном платье на кладбище.

Так у нас появляется личный портальщик лет тридцати, абсолютно безбашенный и совершенно не умеющий держать язык за зубами. Но я рада его компании, потому что Арних крайне умело раздражает судью Гейдара, и тот больше не заводит неприятных для меня разговоров.

Начинается череда порталов, домов и очагов, черного пламени и спасения жизней. Бесконечный день, сотни изможденных лиц, десятки богатых и бедных домов. И один и тот же черный огонь.

Мы возникаем то в роскошных гостиных, где на мраморных каминных полках трескаются фамильные гербы, то в убогих лачугах, где огонь пожирает последние щепки и вместе с ними — дыхание больных стариков и плачущих младенцев.

Я уже не считаю, сколько раз опускалась на колени, задерживала дыхание и втягивала в себя леденящую дымку черного пламени. Тело становится для меня странным и чужим сосудом. Оно не болит, не слабеет, но внутри зияет пустота, холодная и бездонная, словно колодец, в который бесконечно падают камни, но всплеска так и не слышно.

Больше нет тех ужасных ощущений, что навалились на меня в магистрате, но и нет больше такого злого пламени. Это все наводит меня на мысль, что именно там оно и родилось.

Арних, портальщик, без устали болтает, нарушая гнетущую тишину после каждого спасения. Он комментирует интерьеры, делает предположения о причинах трещащих очагов, как он окрестил напасть, и даже пытается угостить меня карамелькой после особенно тяжелого случая с двойняшками в трущобах. Его беспечность как глоток свежего воздуха в затхлом склепе.

Судья Гейдар, напротив, превращается в статую молчаливого неодобрения. Он лишь называет следующий адрес, сверяясь с двумя списками — своим, на пергаменте с позолоченным обрезом, и моим, на смятом клочке бумаги, который мне успел передать через портал мальчишка из нашей часовни. Лица в обоих списках сливаются в одно — лицо смерти, которую я прогоняю.

Я мечусь между мирами, которые никогда не соприкасались. В роскошных покоях на меня смотрят с высокомерной надеждой, сквозь слезы, в бедных — с животным, бездонным страхом. И везде, после того как огонь угасает внутри меня, а на щеки умирающих возвращается розовый цвет, в воздухе повисают одни и те же вопросы.

Как она это делает?

Почему исчезают домовые?

Почему только она может заставить треск в очаге исчезнуть?

Это последнее повторяется чаще всего. Я научилась не встречаться глазами с теми, чьи дома очищаю. Их взгляды — смесь благодарности и суеверного ужаса — прожигают меня насквозь.

Я становлюсь не спасительницей, а вестником новой беды: дома, лишенные хранителя-домового, пустеют по-другому. В них поселяется холод, не зависящий от огня в очаге. А еще меня начинают опасаться.

— Следующая точка — городская больница для неимущих. Там вспышка. — Голос Арниха звучит необычно серьезно для него. — Говорят, началось с камина в палате для тяжелых.

Гейдар брезгливо морщится:

— В списке приоритетов это…

— Это следующая точка, — перебиваю я, впервые за долгие часы обратившись к нему: — Или вы забыли наш уговор?

Он стискивает челюсти, но кивает Арниху. Портал открывается, и нас окатывает волной знакомых, но оттого не менее жутких запахов — лекарств, боли и отчаяния.

Дом за домом, очаг за очагом я спасаю жизни, пока меня не накрывает темень. А когда открываю глаза, то не сразу могу понять, где я.

Каменный потолок. Каменные стены. Каменный пол. И решетка.

Я в тюрьме?

Глава 18

Запах сырости и желудок, который сжимается спазмом голода, не оставляют сомнений — это реальность.

Сначала меня охватывает паника. Что случилось? Последним я помню портал Арниха в больницу и очаг в палате тяжелобольных. Черное пламя, пожиравшее последние искры жизней десятков людей разом. Помню, как бросаюсь к нему, вдыхаю, а потом — провал.

Пламя в больнице было особенно густое, ядовитое, но не такое, как в магистрате. Неужели я переоценила свои возможности? Отравилась?

Но это сейчас не главное. Что действительно меня волнует — так это почему я оказалась в тюрьме.

Осматриваю себя и выдыхаю с облегчением. Ни ран, ни ожогов не вижу, руки-ноги двигаются, и даже платье целое. Прислушиваюсь к себе и даже не ощущаю былой пустоты внутри, которая раньше сидела за ребрами.

Что случилось с черным пламенем в городе? Эту огненную эпидемию удалось остановить?

Шаги в коридоре заставляют меня повернуться к решетке. В слабом свете магических шаров у потолка я вижу двух стражников в латах Магистратума. Не городской стражи, а именно магической. Их лица выражают мировую скуку.

— Простите! — Мой голос звучит хрипло и непривычно громко в каменном мешке. — Что происходит? Почему я здесь?

Один из стражников бросает на меня беглый взгляд и быстро отводит его в сторону, словно боится на меня смотреть. Второй даже не поворачивает головы, словно меня не существует, и торопится пройти мою камеру как можно быстрее.

И это куда хуже криков и угроз.

После того как я использовала себя как губку для спасения горожан, они просто запирают меня в тюрьме. Ни приветливого взгляда, ни благодарных слов — ничего. Вместо этого каменные стены и пустые миски с водой.

Я не тешу себя мыслью, что это ошибка. Нет. Ведь я выросла на улице и знаю, какими жестокими могут быть люди.

Скорее всего, меня боятся, поэтому оставили отдыхать не в хороших условиях, а в месте, откуда я не сбегу и буду под их контролем.

Мысль о ребятах, о Чейзе и Каспере, который обещал найти меня, колет острой тоской. Они наверняка в панике и ищут меня по всему городу. Вряд ли им кто-то сообщил, где я.

Я встаю на ноги и подхожу к решетке, хватаюсь за нее руками и пытаюсь разглядеть что-нибудь в соседних камерах и дальше по коридору.

— Эй! Кто-нибудь! Скажите судье Гейдару, что я очнулась. Нам нужно продолжать гасить очаги! — кричу я, внимательно прислушиваясь к реакции, которая должна многое мне раскрыть.

Но никто не отзывается, хотя я слышу, как стража тихо переговаривается где-то справа по коридору.

Время идет, а ко мне никто не спешит. Ни проверить, очнулась ли я. Ни позвать избавить от треска в очаге. И когда всем раздают пайки, а мне не дают даже воды, я отчетливо понимаю, что дело плохо.

В тюрьме не кормят только тех, кому и без того осталось жить немного. Я слышала, что про таких говорят: «Зачем переводить продукты на смертников?» Но я никогда и подумать не могла, что такое станет применимо и ко мне.

— Скажите, пожалуйста, что с трещащими камнями в очагах в городе? — обращаюсь к стражнику, который пропихивает миску осужденному в соседнюю камеру.

Мне нельзя унывать или предаваться грустным мыслям. Нужно использовать любую информацию, чтобы узнать о своем положении.

Стражник бросает на меня напряженный взгляд, и я понимаю, что он меня боится. Он быстро встает и уходит, так и не сказав мне ни слова.

Ох, дела мои плохи.

Я оглядываю камеру и понимаю, что здесь даже окон нет. Значит, это тюрьма для особо опасных. Но почему на стражах форма магистрата? Я в его подвалах?

Часы тянутся мучительно медленно. Меня не кормят, не допрашивают, не отвечают на вопросы.

Иногда я проваливаюсь в тревожную дрему, когда усталость тела берет верх. Но кашель заставляет меня вздрогнуть.

Я резко сажусь, и в глазах темнеет. Приходится подождать, пока обессиленное тело снова вернется в норму, а кровь дойдет до мозга, прежде чем разглядеть судью Гейдара по другую сторону решетки.

Я торопливо встаю на ноги, отряхиваю с платья солому, приглаживаю волосы. Замечаю, что он выглядит удивительно свежим и отдохнувшим, а еще очень довольным. В его руках свиток из дорогой ткани, которая буквально кричит о своем высоком происхождении из самых богатых уголков замка. И от вида этого свитка у меня по телу дрожь.

Видела я уже такой несколько раз на площади, когда оглашали королевские указы. И вряд ли при таком отношении ко мне здесь там что-то хорошее для меня.

Но крохотная надежда все равно не покидает меня. Это маленькая вера в чудо, которая позволяла получать радости от мелочей, даже когда нет крыши над головой, а желудок пуст.

— Ну что, юная леди, отдохнули? — спокойно и весьма доброжелательно спрашивает он.

В отличие от времени, когда мы ездили по домам, судья совершенно расслаблен. Видно, что чувствует себя хозяином положения.

— Мягкая перина и сытный ужин совсем меня избаловали, господин. — Я могу позволить себе только такую форму сарказма.

Он хмыкает, чуть склоняет голову, чтобы заглянуть за мою спину, где как раз собрана лежанка из сена.

Я не выдерживаю и спрашиваю:

— Что с ситуацией в городе, господин судья?

Гейдар прекращает усмехаться, и его глаза становятся двумя кубиками льда:

— А вы не знаете? Как только мы заключили причину бедствия в магическую темницу, так сразу треск в очагах и прошел.

Несколько мгновений, пока я осознаю сказанное, мы смотрим друг другу в глаза.

Это меня заключили под стражу. И это тюрьма магистрата. И это я прогоняла черное пламя, а значит, он говорит про меня.

— Что вы хотите этим сказать, господин судья? Вы же со мной бок о бок спасали жизни горожан! — Я специально беру его в свою команду, объединяю нас словесно, но он тут же выставляет руку со свитком вперед.

— Попрошу! Я ничего с вами не делал. Наоборот, как только понял, так сразу принял меры по аресту и заключению вас под магическую стражу. И вот указ!

Он разворачивает свиток и прочищает горло, пока я до боли сжимаю прутья решетки. Я уже знаю, что услышу: приговор.

Глава 19

Судья Гейдар разворачивает свиток. Пергамент шелестит в гробовой тишине каземата, и этот звук похож на шепот осужденной души. Он кашляет, и эхо разносится по каменному коридору.

— «Выслушайте приговор по делу о массовой гибели горожан, — начинает он, и его голос, некогда сухой и ровный, теперь звучит торжественно и гулко, будто в соборе. — Обвиняемая Амели, уличная девчонка из Дикорозии без имени рода, известная также как одна из бесполезнышей. По результатам расследования, проведенного Верховным Судом при содействии Магистратума, установлено…»

Я вжимаюсь в холодные прутья, пытаясь уловить каждое слово, каждую интонацию. Мои пальцы белеют от напряжения.

— «…установлено, что обвиняемая, обладая подозрительным и малоизученным даром общения с низшими духами, сознательно и злонамеренно привнесла в дома горожан губительную магию. Под видом помощи и спасения она распространяла проклятие, известное как "Одержимость очага"».

Воздух перестает поступать в легкие. Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Это бред. Это кошмар. Дурной сон.

— Я? — спрашиваю пересохшими губами.

— Конечно! Ведь вы единственная, кто мог видеть это пламя, юная леди. Не так ли? — продолжает Гейдар, и в его глазах пляшут огоньки холодного торжества. — Удобно, не правда ли? Нет свидетелей, кроме самой обвиняемой. Нет доказательств, кроме ее слов. Зато есть результат: в домах, куда она входила, духи-хранители исчезали навсегда, оставляя жилища беззащитными. А сами жители…

Он делает паузу для драматизма и продолжает:

— …становились слабее, будто что-то вытягивало из них жизнь. Совпадение? Суд так не считает.

— Это ложь! — вырывается у меня хриплый крик. — Я спасала их! Я вдыхала это пламя, чтобы оно не сожрало их! Вы же видели! Вы стояли рядом!

Гейдар даже бровью не ведет и будто не слышит меня.

— «Более того, — читает он дальше, — действия обвиняемой привели к неконтролируемой панике, нарушению общественного порядка, подрыву доверия к городским властям и Магистратуму. Ее вмешательство лишь усугубляло ситуацию, создавая видимость борьбы с бедствием, которое она же и породила. "Одержимость очага" прекратилась сразу после ее изоляции, что является неопровержимым доказательством ее вины».

Они не просто боятся меня, поэтому заперли. Нет. Им нужен козел отпущения. Им нужна причина, почему всесильные маги не смогли справиться с напастью. Им нужен простой ответ для напуганного города, и я идеально подхожу на эту роль — уличная девчонка со странным даром. Бесполезныш, за которого никто не вступится.

Но откуда он знает, что я вижу черное пламя? Почему не говорит о треске в очаге?

Гейдар продолжает, и его голос режет как нож:

— Вас обвиняют в применении запретной магии, приведшей к гибели двухсот сорока четырех жителей города. В создании общественной паники и нанесении непоправимого ущерба магической инфраструктуре города через уничтожение духов-хранителей. Признаете ли вы свою вину?

Он смотрит на меня поверх свитка. В его взгляде нет ни капли сомнения. Есть только расчет и удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Я отталкиваюсь от решетки, делаю шаг назад в полумрак камеры. Внутри все холодеет, но не от страха, а от ярости. От тихой, черной, похожей на то самое пламя в очагах злости. Она медленно заполняет пустоту за ребрами.