Операция "Академик"

Глава

Данное произведение - это литературный вариант авторского киносценария от 2017 года. Все персонажи, их высказывания и события являются вымышленными, и любое совпадение с реально жившими людьми случайно.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Июнь 1940го года. Один год до нападения нацистской Германии на СССР. Французские и английские войска, в союзе с Бельгией, Голландией и Люксембургом, имея преимущество в живой силе и современной технике над наступающими войсками нацистской Германии, не сумев оказать достойного сопротивления, сдают неприступную линию "Мажино".

Войска деморализованы и массово сдаются в плен, отдельные очаги сопротивления не спасают коалицию от полной капитуляции. Триста тысяч англичан из экспедиционного корпуса, оставляют тяжелую технику и успевают эвакуироваться. Оставшиеся, полтора миллиона военнослужащих благополучной Европы оказались не готовы драться до последнего: за каждый город, улицу или дом, бросив оружие и всю технику, сдаются в плен. И теперь в руках у гитлеровской Германии, с ее сателлитами, сосредоточилась вся экономика Западной Европы с ее природными, людскими и промышленными ресурсами…

Глава первая. Удачная «рыбалка»

ПОДМОСКОВЬЕ.

09 ИЮНЯ 1941 ГОДА 09 ЧАСОВ 25 МИН

Лес. В лесу тихо: время от времени доносится пение птиц, жужжит шмель и стрекочут сверчки. Над небольшим кустарником видна синяя фуражка с лиловым околышем.

На земле, преклонив одно колено, сидит сотрудник НКВД, в звании капитана, Андрей Кряжев. Ему тридцать пять лет, коренастый, с крепко сбитым телом, с черными, вразлет, бровями, со смоляными, жесткими, стриженными под полубокс волосами, передавшихся ему от матери, на четверть тунгуски, с широким, прямым, как у спартанца, носом, но лицо, как литое, с азиатскими скулами, чуть обветренное, с землистым оттенком, что говорит о частых командировках, а не о штабной работе.

Родился он в Сибири, в семье охотника, детство, проведенное в тайге, наедине с природой наложило отпечаток не многословия и скупых проявлений эмоций; опытный и инициативный оперативник, однако, в отношениях с женским полом чувствует себя не в своей тарелке, и потому старается держаться от них подальше.

Андрей опирается одной рукой о дерево и прислушивается. Его уставшие глаза и внешний вид подсказывают, что он уже не один час что-то ищет в этом лесу.

Вот, он осторожно встает, выходит на тропинку, с которой открывается вид на изогнутое, в виде широкого бумеранга, лесное озеро, около двух километров в длину, и идет, продолжая исследовать местность вокруг себя. Услышав приглушенный плеск, Кряжев вновь замирает, затем сворачивает с тропинки метров на тридцать и, осторожно переступая, с пятки на носок, идет к озеру; он собран и предельно внимателен.

Кряжев выходит на берег. Туман, еще час назад, стелившийся редкими клоками вдоль дальнего берега растаял. Водная гладь чистая, не замутненная, с редкими камышами у берега, влево и вправо хорошо просматривается. Вглядываясь в траву под ногами, Кряжев делает пару шагов направо. Неожиданно, разворачивается и идет уже налево. Метров через десять он припадает к еще сырой от росы земле и трогает надломанные травинки.

Он находит в траве какую-то небольшую деталь темного цвета, величиной с пол мизинца, и, осмотрев ее, кладет к себе в карман.

Неожиданно, НКВДшник приседает, торопливо снимает с себя: фуражку, ремень, китель и сапоги; оставшись в галифе и майке, резко встает, и с разбега "ласточкой" ныряет в воду.

Секунд через десять появляется голова Кряжева, он делает глубокий вздох и вновь скрывается под водой. На этот раз его нет секунд тридцать. На поверхности воды появляются пузыри.

Еще через несколько секунд над водой появляется рука, а затем и голова Кряжева. Он с трудом, но неумолимо, что-то тащит из воды – видно, что он с кем-то борется.

Андрей Кряжев, сын таежного охотника-красноармейца, получившего от командования именной американский винчестер за уничтожение, двух пушечных расчетов белых, в гражданскую, под Волочаевкой, едва не «скосивших» шрапнелью, в разгаре атаки, всю его роту.

Когда Андрею было семь лет на большом таёжном озере его ухватил за левую ногу огромный сом, пытаясь затащить под корягу у берега. Тогда он не растерялся: держась, за свисающие с обрывистого берега корни, несколько раз ударил водяного монстра пяткой правой ноги по глазам и выплыл.

Через пару минут, мокрый Кряжев, волоком тащит по берегу неизвестного мужчину, лет сорока, с холеным лицом, с узкими, ухоженными усиками, и после непродолжительной силовой борьбы, в которой оба не проронили ни слова, одевает задержанному "водяному" за спиной наручники.

На неизвестном, задержанном, толстый шерстяной свитер, английский бинокль на ремешке и высокие, по грудь, резиновые рыбацкие сапоги, из которых сочится вода.

ЛУБЯНКА.

09 ИЮНЯ 1941 ГОДА 12 ЧАСОВ 11 МИН

В кабинете Берии двое: Берия и комиссар Государственной Безопасности третьего ранга Павел Крапивин, сорока девяти лет, высокий, статный, сдержанный и образованный.

Берия, с пенсне в золотой оправе, в своем просторном, но аскетичном кабинете, сидел за широким столом, в черном костюме и белой рубашке с галстуком, почти неподвижно, как изваяние, склонившись над столом, сосредоточенно, что-то помечая у себя в блокноте. Напротив него, в центре кабинета, на вытяжку Крапивин.

Нарком всегда предъявлял высокие требования к своим подчиненным - это правило он усвоил еще с той первой минуты, когда стал правой рукой Сталина - по тому, как сам Коба требовал от него в той же мере, если не больше.

Владение информаций – это была лично его сфера ответственности: и не только в «союзе», но и о противниках, нейтральных странах, об их настроениях, проводимых и планирующихся операциях и замыслах. И здесь была не малая брешь, о которой он не сообщал Кобе: в вермахте советские агенты, не занимали значимые должности, а вот англичанам удалось подобраться к германскому генералитету гораздо ближе, чем всем остальным разведкам.

И вот теперь появился реальный шанс подобраться едва ли не к самой верхушке британской разведки.

Волны сообщений о нападении Германии на «союз» нарастали с каждым днем. Сталин всецело доверял подписанному пакту о ненападении с Гитлером, и донесения агентов, с предупреждением о начале войны, начиная с мая 1941 года, с указанием все новых и новых дат, его раздражали. Приходилось принимать меры, чтобы особо ретивые, но не самые ценные «предсказатели» понесли наказание. Но, сам Берия от этих волн угрозы войны увернуться не мог – они нарастали с каждым днем. Игнорировать и закрывать глаза, даже после подписания пакта, на количество войск вермахта, сосредоточенных на советско-германской границе, было попросту невозможно – как воздух нужна была реальная информация.

Слово Сом, Берия, в блокноте, подчеркнул два раза.

- Я ждал вашего доклада, еще полтора часа назад, - нарком поднял голову, и проницательно, задумавшись, какое-то время, сквозь пенсне, смотрел на Крапивина, затем, с нотками одобрения, - Хорошо порыбачили товарищ Крапивин - жирного выловили… шпиона. Как он там – воспаление легких не грозит?

Крапивин, чеканя каждое слово.

- Оклемался, товарищ нарком, вполне здоров, и с ним уже работают!

- Значит, он… как сом, сидел под корягой?

- Держался руками, за корягу и дышал через тонкий резиновый шланг.

Берия, пальцем, осторожно смахнув с края стола пылинку.

- Только аккуратно… все из него выпотрошить, по новой набить и опять в Англию – пусть теперь у них поплавает.

Через полчаса Крапивин по лестнице спускался к вестибюлю, за ним, почти вплотную, Кряжев.

Через месяц, после вступления в новую должность, Крапивин, решил отобрать, двух не стандартно думающих офицеров, для специальных поручений. Он уже выбрал, из трех десятков дел, несколько неординарных кандидатов, в том числе и Кряжева - тот выгодно, от других, отличался неплохой физической подготовкой и навыками таежного охотника.

Сотрудник кадрового отдела, мешковатый, в годах, старлей, который, в тот день, вернулся за уже просмотренными делами кандидатов, как-то неловко, с его стола, схватил большую стопку, прошнурованных папок – и они неудачно выскользнули у него из рук, рассыпавшись по полу.

В числе разлетевшихся по полу, тогда, документов оказалась и одна фотография - Кряжева в форме капитана НКВД.

Старлей, расстроившись, бросился собирать бумаги, а вот фотографию он поднял уже с посветлевшим лицом.

От Крапивина этот момент не ускользнул.

- Вам знаком этот офицер?

- Да… но мы пересеклись всего один раз... случайно.

- Когда?

- Два года назад…

- Где?

- Да так - ничего необычного, в очереди на получение жилья.

- Я внимательно слушаю, расскажите - мне это нужно.

- Да… обычная ситуация: тогда появилась возможность сменить общежитие на более приличные условия, а у меня ведь семья – жена и ребенок. Если капитану, в то время, светила только коммуналка – то у меня был выбор: коммуналка – прямо сейчас или целых полдома, но через месяц. Я, просто, попросил у него совета.

Крапивин, благодушно, улыбнулся.

- Надеюсь, он посоветовал полдома – у вас же, как никак семья.

- Нет, он сказал брать коммуналку. Я прислушался. А тот дом… он… через неделю сгорел.

Напряжение, после доклада у Берии, спало, и Крапивин, был, теперь, как никогда, в приподнятом настроении.

«А с другой стороны - дилемма: вернувшись опять на озеро, капитан, нарушил мой приказ - и это уже во второй раз... И ведь, наверняка, давал себе отчет - чем это может закончится…?!». И тут же к Кряжеву.

– Ну, как ты – уже обсох?

Андрей, коротко, сняв свою фуражку, пригладил волосы у висков.

– Так точно!

- И как ты нашел то место… и еще догадался, что он в озере? Ума не приложу – Кряжев, ты что медиум?

- Там, у берега, были надломаны травинки, и рядом я нашел короткий обрезок резинового шланга.

- Два дня отдохни. И без возражений.

- Есть два дня отдохнуть!

Павел Крапивин, по внешним данным был под стать «бывшим спецам»: высокий лоб, узкий подбородок, немногословный и уравновешенный, хотя, от взгляда серых, глубоко посаженных глаз, нередко, исходило ощущение сдавленной пружины. Вышел он из династии известных самарских врачей, выпускник медицинского факультета Саратовского университета, всем сердцем принял Революцию. В гражданскую был назначен начальником санитарного поезда, и несколько раз руководил его обороной от прорвавшихся отрядов белых и разношерстных банд, не признававших ни белых, ни красных.

В 1920 году Крапивин, прибыв с обозом, за ранеными красноармейцами, в стрелковый полк перед наступающим добровольческим корпусом генерала Кутепова, узнает, что руководство, состоящее из «бывших спецов» сбежало, командиры подразделений деморализованы и обороной руководить некому. Взяв под арест паникеров и пораженцев, он принимает на себя руководство. Грамотно построив оборону, и выставив на флангах пулеметные гнезда, перекрестным огнем, положив треть наступающей кавалерии белых, заставил противника повернуть назад.

Руководством были замечены незаурядные лидерские качества Крапивина. Окончив с отличием в 1933 году военно-техническую академию РККА, был направлен как, преподаватель в Военную академию РККА имени М. В. Фрунзе. В 1939 году Крапивина послали на усиление сначала в МУР, где проявились его аналитические способности и вот перевод на Лубянку, в НКВД.

Крапивин и сам до конца не понял, как он оказался на Лубянке раз, и в прямом подчинении у наркома Берии два. Хотя понятно, что после разгрома троцкистов освободились должности во многих ведомствах, в том числе и НКВД. Сторонники и сочувствующие идеям Троцкого выявлялись и по сей день. Крапивин поддерживал эту жесткую линию по их выявлению, хотя, пора было уже ослабить прессинг - не то уже недалеко до атмосферы всеобщего страха и подозрительности во всем. Но, пока все было оправдано - в Европе намечалась грандиозная драка и к ней мы должны подойти единым, стальным, слаженно работающим механизмом. Это все Крапивин понимал, но почему Берия выбрал его, а не кадрового военного – это конечно еще тот вопрос, на который у него не было ответа.

После поста охраны, у выхода, Крапивина окликает, стоящий на вытяжку майор милиции, Федин Григорий Лукич, пятидесяти пяти лет, плотного телосложения, с короткими "буденовскими" усами, а Кряжев выходит из здания.

Григорий Лукич, прислонив ладонь к виску, громко.

- Товарищ комиссар Государственной Безопасности третьего ранга разрешите…

Крапивин, кинув на майора недовольный взгляд, жестом показывает ему на выход, Федин выходит следом за ним.

Перед переводом, с повышением на Лубянку, Крапивин два года служил в МУРе под руководством майора Григория Лукича. Федин не просто "горел" - он жил своей работой, и каждый промах подчиненных, воспринимал как свой. Порой, для решения поставленных задач, шел напролом, не соблюдая субординацию: стучался в высокие кабинеты, получал взыскания, но "мытьем и катаньем" результат раскрытия преступлений выдавал высокий - порученные ему, особенно громкие дела раскрывались. Но, в последнее время два "висяка" основательно подмывали под ним почву - это неуловимые фальшивомонетчики на Тишинке и расстрел инкассаторов на Чистых прудах.

Глава вторая. Паук

Через пять минут Крапивин и Григорий Лукич уже были на заднем сиденье в автомобиле Крапивина. Его водитель, подтянутый офицер, лет тридцати, в звании старшего лейтенанта НКВД курил на противоположной стороне переулка.

Крапивин несколько раздраженно.

- Григорий Лукич, Гриша… ты чего творишь? Ты на прием запишись!

- Некогда, Павел! Горю я… синим пламенем!

- Ну, говори, что?

- Паш, там – на лестнице, в вестибюле… это был твой человек?

Крапивин, молча посмотрел на Григория Лукича.

Григорий Лукич, с жаром.

- Дай мне его сегодня … до вечера!

- Ты понимаешь – о чем просишь?

- Я все понимаю, но, если у меня опять сорвется операция с фальшивомонетчиками – ты сам знаешь, что будет. Паш, выручи! Я уже всех своих и чужих пересмотрел – не один не похож, к тебе решил – может что посоветуешь, и вдруг смотрю и глазам не верю – рядом с тобой… нужное мне лицо – вылитый посредник, он как никто похож на Фрукта! Вот взгляни, - показывает фото Фрукта.

Крапивин бросает взгляд на снимок авторитетного уголовника, и повертев, в руках фото, через паузу.

- Ну, я бы так сразу не сказал, но сходство есть.

Григорий Лукич, клятвенно прижимая руку к груди.

- Вечером верну. Ему только войти в ресторан и посидеть там пару минут за столиком. Все! - Крапивин колеблется, - Вспомни, как мы братьев-головорезов в Хлыновском переулке, по утру, взяли – они даже пикнуть не успели, а все – липовая Варька-молочница! Ты ведь сам тогда предложил эту идею. Помнишь?

Тем же вечером Кряжев, одетый по гражданке, в темном, в едва заметную полоску, однобортном, свободном костюме, уже сидел в легковой машине майора Федина в безлюдном переулке. - «Давненько я не был в ресторане – надоела уже эта жареная, холостяцкая картошка на примусе. Посмотрим, что за блюдо этот майор сегодня приготовил по заказу… Крапивина, - Андрею этим поручением необходимо было окончательно закрыть неудачно проявленную инициативу на предыдущей операции, месяц назад, - «Хотя, как неудачная – фантасмагория какая-то или чертовщина… и в рапорте этого не напишешь, главное сейчас, максимально оправдать доверие, промашка… не принимается.» - он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке - "Ладно, без галстука - не могу я их завязывать".

Григорий Лукич, сразу, нутром, почувствовал, что этот капитан на особом счету у Крапивина. «А если с ним что случись… как бывало, и не раз, на простых операциях. Второго такого «большого человека» как Паша в подчинении самого Берии больше не будет. Как не будет… и второго шанса взять банду. А там… и до служебного несоответствия рукой подать. С другой стороны - если он... грамотный оперативник, и «котелок варит» в нужном направлении… а так ничего необычного не вижу – похож скучающего клиента в ресторане в ожидании холодной закуски – и это хорошо».

Григорий Лукич, повернувшись к Кряжеву.

- Еще раз: заходишь в ресторан, говоришь метрдотелю: "У меня бронь на девятый столик". Проходишь, садишься, закажешь там… чего-нибудь, а рядом, на стол, положишь этот портсигар с вензелем. И дальше – к тебе подойдет человек, и спросит: "Товарищ, у вас закурить не найдется?". Ответить: " Я не курю, но хорошего человека могу угостить". У этого человека на тыльной стороне правой ладони будет наколка в виде паука. Угостишь его из портсигара, вот этой папиросой, и ты свободен – можешь через пять минут расплатится и выйти.

- Что в папиросе?

- Там… адрес, куда они доставят партию фальшивых купюр для обмена на "брюлики", бриллианты.

Кряжев, в недоумении.

- Уж слишком… просто. И в людном месте? Странно…

- Вот и я об этом… но другой зацепки нет.

- Откуда эта информация?

- Да есть один… "сливает" нам иногда, картавый такой, шестерка, по кличке Флюс.

- Он в банде фальшивомонетчиков?

- Нет, в другой – промежуточная группировка, но мы их пока не трогаем из-за этого Флюса, - кидает взгляд на одежду Кряжева, - Прикид у тебя нормальный. - смотрит на часы, - Так… у нас полчаса…

Неожиданно, в боковом окне водителя появляется голова флегматичного оперативника Корнеева, в штатском, крепкого телосложения, с низким тягучим голосом.

- Товарищ майор, Фрукт должен прийти в ресторан со своей новой пассией!

Григорий Лукич, взрывается.

- Какой еще пассией?!

- Флюс только, что позвонил – какая-то начинающая певичка… и еще… она должна выйти на сцену и… спеть.

Гробовая тишина.

Григорий Лукич, с горьким сарказмом.

- А, станцевать?!

- Сказал – только спеть.

- Корнеев, вот… ты всегда в последний момент срываешь мне операции!

Корнеев обиженно.

- Ну, товарищ майор – я-то здесь причем?!

- Ладно, иди, - упавшим голосом, - Все… операция отменяется.

После напряженной паузы Кряжев, невозмутимо открывает дверь, и выходит из машины.

- Я прогуляюсь.

Григорий Лукич, почти безнадежно.

- Далеко?

- Нет. Есть одна мысль. Я скоро.

Кряжев, дворами, из знакомого ему переулка, выходит на оживленную улицу - "Где-то здесь, недалеко, направо" - повернув за угол здания, он глянул наверх - "Да, тот же кованный, с узорами, балкончик на втором этаже".

Здесь, на втором этаже, два года назад, в предоставленной государством квартире, в рамках оборонного сотрудничества в танкостроительной области, две недели жил специалист из Германии. Неожиданно, стало известно, что он, нелегально, проявляет интерес к группе советских ученых, под руководством академика Иоффе, которые занимались теоретическими изысканиями мало правдоподобной чудо‑бомбы огромной разрушительной силы.

Тогда, Кряжеву, обряженному в бородатого дворника, в качестве «топтуна», неделю пришлось мести улицу под окнами иностранного инженера. Однако, сразу, после подписания Мирного договора между СССР и Германией, во избежание, недоверия и провокационных действий, с нашей стороны, наблюдение, пришлось снять.

Напротив, через дорогу, вывеска: Городской театр "Новая Колхида".

Кряжев заходит в театр и в вестибюле предъявляет удостоверение сонному пожилому вахтеру.

- Где у вас кабинет директора?

Вахтер, как по старинке, встрепенувшись, и приподняв мятую фуражечку, почтительно, указывает рукой.

- По лестнице вверх и там налево.

Кряжев поднимается по лестнице на второй этаж и идет к кабинету директора.

Неожиданно, до него доносится возмущенный женский голос, затем, настежь, распахивается дверь с табличкой "Директор театра", и из кабинета, как фурия, появляется раскрасневшаяся молодая девушка, приятной наружности, двадцати пяти лет от роду, Алька, гибкая, хрупкая, изящная, эксцентричная, с правильными чертами лица, отчасти, избалованная вниманием мужчин – и потому знает себе цену.

Через несколько шагов она резко останавливается, поправляет платье на груди, пунктирно, проводит пальчиками по подобранным внутрь русым локонам, до плеч, с рыжим отливом, поворачивая из стороны в сторону изящную высокую шейку на прямой, горделивой спинке, не жалея при этом эпитетов тому – кто остался в кабинете.

- Вот, мразь! Козел облезлый, чуть платье не порвал!

Она встречается лицом к лицу с Кряжевым. Кряжев к ней, по-деловому.

- Вы актриса?

- Еще вчера я мечтала быть актрисой, а сегодня – да пропади оно все пропадом! - с вызовом, - А, вы, наверное, главный режиссер… этого дома терпимости?!

- Нет, я не из театра, но у меня к вам есть предложение, - предъявляет удостоверение.

Из-за двери кабинета, придерживая рукой низ живота, с воплем "Вот, стерва!" появляется немолодой лысый, под шестьдесят, директор, но увидев чекиста с "корочкой" меняется в лице и скрывается за дверью.

Кряжев кивает на дверь директора.

- Может…?

- Да, ладно – я ему хорошо врезала!

Через двадцать минут, Кряжев, с Алькой под ручку, вразвалочку, шаркающей походкой, по мозаичному паркету, в вестибюле дорогого ресторана, подходит к дородному метрдотелю в черном костюме-тройке, и, смерив его взглядом, лениво ворочает языком.

- У нас бронь на девятый столик.

Метрдотель, глянув на обоих, через паузу, услужливо.

- Прошу за мной.

В зале свободно почти половина столиков. Кряжев и Алька сидят за столиком у стены, рядом со сценой. На белой скатерти, на видном месте, портсигар с вензелем. Через пару минут не молодая официантка, в белом переднике и чепце, с накрашенными бантиком губками, уже явно проинструктированная, без лишних слов, услужливо, расставила у них на столике: водку в графине, вино и закуски. Вечер только начинался. На сцене, в виде «ракушки», обрамленной горящими, не по всему периметру, лампочками, в ожидании заказов, со скучающим видом, полукругом, сидели с инструментами в руках музыканты, и только баянист, заполняя паузу, качаясь в такт, выводил мехами, «Дунайские волны».

Алька, так и не смогла сама себе ответить - зачем она согласилась на этот поход в ресторан? Казалось бы, ее авантюрное участие, со встречей с неизвестным бандитом, должно было посеять в ней тревожные ощущения. Но нет, напротив, с каждой минутой ее все больше и больше охватывал водоворот какого-то неуловимого праздника, как когда-то в детстве, под Рождество. Тогда, в темной, закрытой комнате, поздно вечером, она со своими сверстниками, в маскарадных костюмах, при двух свечах, в полной тишине вызывала дух Пушкина, свечи тогда погасли три раза.

Она неплохо играла на фортепиано; перед родителями и гостями на праздниках пела тихим грудным голосом. Одно время училась рисовать и даже лепить, но по-настоящему ее ничего не увлекло. Возможно, поэтому она интуитивно испытывала уважение к тем, кто нашел себя в профессии, и сразу, к таким людям, проникалась симпатией. И то, что НКВДшник вел себя с ней официально, и в какой-то мере холодно, совершенно не говорило о том, что, она не интересна и непривлекательна. Она прекрасно понимала - он хотел хорошо сделать свою работу и довести ее до конца: как одержимый, геолог, по косвенным признакам, ищет свою руду или как скульптор не отвлекается от начатого, пока не отсечет все лишнее от камня. Видимо, есть какие-то незримые нити: жест, взгляд, интонация, что-то близкое, но в тоже время новое – и ты на одной волне, с едва знакомым тебе человеком. Ей было, легко и спокойно, с этим простым, на первый взгляд, и немногословный чекистом, неожиданно, для нее, так удачно вошедшим в роль уголовника.