Операция "Академик"

Кряжев, вальяжно откинувшись на стуле, сидел сложив руки на груди, как положено авторитетному бандюгану, и слушал Альку в пол-уха.

- А где сейчас настоящий бандит Фрукт? - с бокалом в руке Алька негромко к Кряжеву, - вдруг, он сейчас заявится... - улыбнувшись одними глазами, - и нас тут застрелит?

- Не заявится, кутузке он. Его еще утром сняли с поезда в Одинцове.

- А тот бандит, что должен подойти, наверно, сейчас сидит в зале и наблюдает за нами?

- Возможно.

Алька, наклонившись к Кряжеву, в полголоса, отчасти, с вызовом.

- И не думайте, что я всегда вот – так, запросто, соглашаюсь на всякие там… авантюры! Просто, настроилась на просмотр в театре… готовилась, а там… - отпивает из бокала глоток вина, - Но, на ближних столах этого бандита – точно нет. Вот эти, - кивает на "кругленького", крупного полного мужчину, с коротким ежиком волос и солидным "загривком" на толстой шее, и, на важного военного в звании майора, – точно не похожи на бандитов. Этот военный, с красавицей блондинкой, и тот "боров" с молоденькой, наверное, заведующий какой-нибудь… базой, такие… самодовольные. А рядом с ними сидят куклы, с потухшими глазами. В стране нет частной собственности, а за столами сидят собственники, для них женщины – это вещи которыми они владеют. Их спутницы… мечтали о любви, а стали вещью. Вот так! И я должна играть… вашу вещь.

Кряжев наклоняется к Альке, вполголоса.

- Вы обещали спеть.

Алька, несколько манерно.

- Но только учтите – эту песню я спою не для вас, а для мужчины моей мечты, возможно, что он так и останется… мечтой.

- Для кого угодно, только спойте.

Алька умолкает, бросает на Кряжева недовольный взгляд, грациозно встает и поднимается к музыкантам на сцену, что-то им говорит, и затем исполняет популярное в СССР танго 30-40х годов "Дождь идет": не громко, грудным голосом, почти речитативом.

Аккордеон и оркестр п/у Анри де Принса, Франция, солист – Ролан; 1936 г.

Музыка Г. Химмеля,

слова Б. Дубровина

"Дождь идет"

Дождь стучит по крыше,

Я его не слышу,

Я его не вижу, я все жду тебя.

Снова днем и ночью

Дождь стучит все громче,

Но ты придешь в этот дождь,

Скажешь мне любя:

Припев:

Мне так легко с тобой,

И сердце так бьется,

И снова в нем солнце, как весной!

Пусть была разлука -

Мы нашли друг друга,

Мы оба верим в любовь,

Счастье будет вновь!...

После исполнения песни в зале ей аплодируют. Алька возвращается к столику.

Кряжев, разводя руками.

- Вы прямо как…

- Певица Вера Красовицкая?

Кряжев, не уверенно.

- Да, наверное…

После исполнения песни, Алька, с чуть порозовевшими щечками, вся так и светилась, от нахлынувшего на нее, неизвестно откуда, взявшегося желания, обнять весь мир - словно, только, что на сцене, она призналась в чем-то очень личном.

- Вы должны поцеловать мне руку.

- Простите, виноват… я… - не ловко, целует ей руку.

Кряжев встает и пододвигает ей стул, Алька, садится, с грацией придворной дамы.

Кряжев, присев за стол.

- Вы где-то учились петь?

- Нет – это я дома… все ее пластики выучила. А так – у моего папы был когда-то один знакомый… концертмейстер, и я брала у него уроки.

Мимо столика Кряжева идет подозрительный мужчина, с колючим взглядом, с золотыми зубами, в светлых широких брюках, и темном пиджаке, чуть сдвинутым за плечи. Неожиданно, он останавливается и опирается ладонью на их столик. На тыльной стороне ладони у него наколка в виде паука.

- Гражданин закурить не найдется?

По едва скрываемому, сдавленному рычанию в голосе, было понятно, что эта фраза не частая гостья в его лексиконе.

Кряжев, в той же манере, развязно.

- Я не курю, но хорошего человека могу угостить, - подает Пауку из портсигара папиросу.

Паук, смерив тяжелым взглядом Кряжева и Альку.

- Благодарю.

Сминает папиросу в "козью ножку". Затем, неторопливо, идет к своему столику, недалеко от выхода, расплачивается и выходит из ресторана.

Тихий вечер накрыл, уставший от летней жары, город. Глубокие сумерки затушевали клубами черной, непроглядной краски: и зеленые бульвары, с изогнутыми волнами скамеек, на притихших дорожках, и стрелки храмовых колоколен, между угловатыми плечами уснувших зданий-великанов, и целые кварталы, как уходящие ввысь, очертания мистических скал, с прилепленными на них, как гнездами, гигантских ласточек, причудливыми балконами, и окутанные тайнами, московские дворики, со старинными палатами.

Но, самая тягучая темень стеклась в небольшие переулки, туда, где между высокими фасадами домов, еще не было видно звезд. Вот, по такому переулку шли Кряжев и Алька, под ручку, молча, не торопливо, даже нарочито медленно, так, будто ни он, ни она не хотят дойти до той точки, где будет необходимо подобрать дежурные слова прощания и разойтись, возможно, навсегда.

В какое-то мгновение, прямо над ними, неожиданно, вспыхнула яркая звездочка, они одновременно посмотрели друг на друга, как бы спрашивая:

- «Ты видел?»

- «А ты видела?»

И тут же, где-то с верхних этажей, как по волшебству, из патефона, прямо к небу, со звездочкой, едва прикрытому, полупрозрачным облаком, как подвенечной фатой, поплыл нежный голос Веры Красовицкой.

Все стало вокруг голубым и зеленым,

В ручьях забурлила, запела вода.

Вся жизнь потекла по весенним законам

Теперь от любви не уйти никуда...

Как школьники, смущенно наклонив головы, они также продолжали идти, но только уже не двусмысленно прижавшись плечами друг к другу.

На улице почти некого. Тишину нарушил только один заблудившийся автобус, вынырнув откуда-то из подворотни, кряхтя, прокатил мимо, но тут же, где-то впереди и затих. Казалось, весь квартал, ради них обоих, укрывшись сумерками, как одеялом, неожиданно, провалился в глубокий сон. В густой темени переулка ничего не видно, и только между чернильными пятнами фасадов высоких домов, в свисающих снежных гроздьях еще не облетевшего пуха, проявлялись очертания застывших, как в зимней сказке, тополей. Андрей и Алька шли почти наощупь, но, когда в шаге от них на тротуаре забелела скрученная газета, ни слова не говоря, едва глянув друг на друга, схватившись за руки, они оба, со смехом, перепрыгнули через нее. Они так и продолжали идти, держась за руки, чуть покачивая ими, в такт затихающей песне из патефона.

Кряжеву, неожиданно, пришло осознание того, что он никогда еще себя так не чувствовал – «Какая-то странная, ни на что непохожая… необычная легкость» – ничего подобного с ним еще не случалось «Наверно, похожие ощущения испытывают птицы, что парят высоко в небе – такие… красивые сравнения мне еще в голову не приходили…».

Все последние годы он будто один, на плоту, дрейфовал в штурмующем море и вот… наконец, сошел на берег: на пустынный, с пальмами, диковинными фруктами и райскими птицами, желтый, песчаный остров…

Кряжев кинул взгляд на изящный и пленительный предмет своей резкой перемены, с легкой и упругой походкой – «Нет, на островитянку она точно не похожа».

Вот они проходят мимо обогнавшего их автобуса. Неожиданно, от стены и от автобуса отделяются две черные тени, двое мужчин. Один, незаметно, приставляет пистолет к боку Кряжева, другой нож к боку Альки.

Седой, невысокий главарь, за пятьдесят, в сером костюме тройке, с низко натянутой на глаза кепкой, ввинчивая дуло нагана в бок Кряжева, с гнилым дыханием, зло шепчет ему в ухо.

- Живо в автобус!

Кряжев, обращает внимание на отблеск лезвия ножа, приставленного Пауком к боку Альки, и подчиняется требованиям бандитов.

Автобус едет по вечерней Москве.

Кряжев, с главарем сидит в центре автобуса, Алька, на задних сиденьях, с Пауком. За рулем, перекатывая в зубах папиросу, ухмыляющийся, рыхлый водитель, с отвернутым воротом рубашки на пиджаке.

"Так вляпаться... простейшая ситуация - впереди остановился автобус… как я мог не прочувствовать и… подставить ее… такую не обычную… и такую… не земную?! Со мной сегодня что-то не так… а что… не так? Я… влюблен? – Кряжев, в ситуации, грозящей гибелью, невольно улыбнулся одними глазами, - вот, как оказывается это ощущается, потому и контроль потерял, не заметил, расслабился, ясно. Со мной то понятно – это мой выбор, ее то за что?! Но, с другой стороны - ведь почему-то мы еще живы? – Кряжев, чувствовал, что они движутся от центра куда-то на окраину, в сторону Марьино, в глухой район, и в то же время пытался понять логику бандитов, - видимо, их интересуют детали – и это шанс, минимальный, но шанс. Я – ладно, а ее при любом раскладе нужно спасти».

Через полчаса автобус свернул в арку, с безлюдным двором и остановился вплотную у двери, которую ключом открыл выбежавший водитель, он же первым и вошел, следом, Кряжев с главарем, за ними Алька с Пауком.

Все пятеро спустились по примыкавшим к стене ступеням, в полуподвальное помещение, с небольшими длинными окошками на уровне тротуара.

Вдоль стен, в подвале, виднелись очертания поломанной мебели, какие-то металлические конструкции и бумажные рулоны. В плохо проветренном помещении Кряжев сразу почувствовал еле уловимый знакомый запах специфической краски. Такой запах когда-то исходил от фальшивомонетчика Винчи, которого он однажды доставлял в следственный изолятор, его взяли МУРовцы, «тепленьким», прямо за работой.

В помещении висела одна, низко подвешенная, тусклая лампочка, которая освещала свободное пространство в его центре.

Все пятеро подошли к свету.

Главарь, направив наган на Кряжева, медленно, с ехидной улыбкой, взвел курок.

- Ну, что легавые, споете нам дуэтом?

Андрей, как в бездну, смотрел в черное дуло нагана, однако, что-то подсказывало – «Сейчас не выстрелит – давно бы уже это сделал. Держаться легенды: я гражданский, с улицы, похожий на Фрукта, просто заставили".

В этот момент, неожиданно, Алька начинает истерично визжать и рваться, к Кряжеву, с ненавистью, плоским голосом.

- Это все он – падла легавая! Фрукту все зубы выбил и меня чуть не задушил! Вот! - свободной рукой отодвигает край платья под ключицей, где видны две царапины, оставленные директором театра, - Я тебя сейчас… сама замочу!

Алька, прекрасная в своем гневе, сверкая глазами, как пантера, пытается свободной рукой, ногтями, дотянуться до лица Кряжева, но, не дотянувшись, вдруг, выхватывает свободной рукой, наган из-за пояса Паука, и наставляет его на Кряжева.

«План меняется…нужен новый...» - Андрею, в этой, резко изменившейся ситуации, ничего в голову больше не пришло - как медленно поднимать вверх руки.

Паук, с ножом в руке, ошеломленно, смотрит на главаря.

Главарь, хитро ухмыльнувшись, после короткого раздумья – кивает отпустить ее.

Бандиты, наставив оружие на Кряжева и Альку, отходят от них.

Алька делает пару шагов в сторону от Кряжева.

Под лампочкой все присутствующие образуют треугольник: Кряжев, Алька с пистолетом, направленным на Кряжева, и бандиты, спиной к окнам, что держат их обоих на мушке.

Андрею не трудно было выстроить, до боли, примитивную логику главаря. «Видимо, он решил посмотреть, как новая "краля" Фрукта, со своей женской местью, "оторвется" на "легавом", а все интересующие детали эта краля-перевертыш ему и так "споет"... после "базара" с пристрастием..." Он сразу же включился в смертельную импровизацию, и подыгрывая Альке, испуганно, попятился, к единственной лампочке в этом подвале.

И в этот момент Алька открывает огонь по бандитам.

Она успевает сделать, пару выстрелов, но промахивается,

С первым выстрелом, Кряжев, рукавом пиджака, разбивает лампочку, и, в прыжке валит Альку на пол. Падая, Алька видит, как над ней из-за спины пролетает чья-то рука с ножом. Это в полутьме, на стуле сидел еще один толстый бандит, его Алька не заметила, но его еще со ступенек "срисовал" Кряжев.

Упав с Алькой на пол, Кряжев, перехватывает ее кисть с наганом своею рукой, и, не снимая своего пальца, с пальца Альки на курке, тут же стреляет прямо в лоб толстому бандиту с ножом в руке. Главарь и водитель автобуса открывают по ним огонь.

Кряжев, оказавшись в лучшей позиции, прикрывшись навалившимся на него и Альку, убитым бандитом, хладнокровно, стреляет, как по крупным мишеням, в прекрасно различимые силуэты бандитов, на фоне подвальных окон.

Первым же выстрелом Кряжев уложил, стоящего в центре бандитской троицы, с ножом в руке, пригнувшегося и растерянного Паука, который, через пару шагов влево, выронил нож, со стоном завалился сторону главаря и затих. Водитель, стреляя на вытянутой руке, в сторону Кряжева, так же решил двинуться к главарю, но в последний момент передумал - и метнулся в правый от себя, темный угол, но ему не хватило доли секунды – пуля Кряжева попала ему в висок.

Главарь, видя, как один за другим, сраженные НКВДшником, падают его подельники, понимая свою уязвимость и безвыходность ситуации, бросается к лестнице, по которой они спускались, стреляя без остановки в сторону Кряжева. Но, едва, он, поднявшись по ступеням, открыл дверь, обозначив себя в проеме, Андрей всадил в него две пули. Пару секунд матерый бандит еще держался за ручку двери, но потом присел, завалился назад, и, замертво скатился вниз.

В наступившей тишине, Кряжев осторожно стаскивает с себя мертвого бандита, секунд десять прислушивается, затем негромко к Альке.

- Вы живы?

Через пару минут Кряжев и Алька, сидели на полу полуподвала, спиной друг к другу, над ними, и вдоль узких окошек, плохо проветриваемого помещения, еще стелились полосы сизого порохового дыма

Алька, переводя дыхание, и поправляя платье, негромко, к Кряжеву.

- И часто вы… в таких ситуациях?

Кряжев, также в полголоса.

- По-разному… бывает. А вы смелая… и хорошая артистка…

Невероятное спасение, отразилось на Альке, неожиданным образом: в ее глазах появились веселые "чертики" со смесью азарта и и ликования; и чтобы не выдать нахлынувшие чувства, она, опустив ресницы, медленно, повернулась к своему НКВДшнику-спасителю.

- А вы очень метко стреляете!

Кряжев, поворачиваясь к Альке, как-то неловко, в сторону.

- Нас... учили.

Алька столько лет не знала куда деть всю свою не растраченную энергию, и теперь, когда она увидела того кто наполняет ее существование смыслом... - "Нет - теперь я, так просто, не встану, в этом... пусть и грязном подвале, не отступлюсь и буду бороться - здесь и сейчас!".

- Наверно, вы были отличником!

- Где-то был значок... - качая головой, - с такими актерскими данными наверное… все орлы или… там – как, мотыльки… на Вас…

- Да... - еще с первого взгляда, в театре, она поняла, что им обоим, уже не разойтись, как двум, идущим, на всех парах, навстречу друг к другу, в пьянящем тумане, пароходам. Алька выпрямилась на коленях, и глядя, с улыбкой, Кряжеву прямо в глаза, - но, где-то на подлете… они… все сгорают, одна труха и остается… - Оставаясь на коленях, она наклоняется к Кряжеву, и кладет руки ему на плечи, - Знаешь кто ты? - Кряжев, непонимающе пожимает плечами, - ты мужчина моей мечты.

Андрей, взяв ее руки в свои, неловко пытается ее остановить. Но, Алька, проникновенно, с улыбкой, поочередно снимает обе его руки вниз. Она обхватывает руками его лицо и, неожиданно, долгим поцелуем целует в губы. Кряжев, не сразу, но прижимает ее к себе. Следом, не сговариваясь, они кладут головы друг-другу на плечо.

Проходит минута, две... Никто из обоих не хочет отрываться первым. Как будто, если они отпустят руки и разомкнут объятия - вмиг разрушится То, что они оба всю жизнь искали, но не признавались сами себе, наконец нашли, и могут в сию минуту Это потерять.

Алька шепотом, так, как будто они знакомы уже тысячу лет.

- Я тебя напугала?

Кряжев, так же не громко.

- Нет, но наверно… это называется… любовью.

Алька, счастливо улыбаясь, вновь, крепко прижимается к Кряжеву.

Андрей и Алька, наконец, выходят, как на вымершую, без единого фонаря, безлюдную улицу. Вдалеке, у перекрестка, выглянувшая из облака луна, пролила свет на приоткрытую дверь телефонной будки с разбитыми стеклами.

- Григорий Луки… Нет… мы в порядке. Да.... похоже на подпольную типографию… в смежном помещении, в подвале, Марьинская 7. Все нормально… три трупа, а тот, что с «пауком» на руке еще живой. Жду, - Кряжев, с облегчением вешает трубку.

Глава третья. Любовь

- А ты говоришь не танцевали, вон как умаялись! - глядя на снимающего трупы бандитов в подвале, с фотовспышкой фотографа, довольный Григорий Лукич, смачно хлопнув по плечу, поддел своего здоровенного оперативника.

- Да ничего я не говорил, товарищ майор, - опять своим тягучим голосом, но уже улыбаясь, протянул Корнеев.

Федин долго жал руку Андрею, хотел, конечно, его приобнять, но не решился.

- Спасибо тебе и Пашке, - смутившись, - комиссару Государственной Безопасности третьего ранга! – Федин, по искрящимся от счастья, у Альки и Кряжева, глазам, сразу все понял, и опять, в некотором замешательстве, - даже… и подумать не мог, что такая… «петрушка» случится… просто камень с души, - и по-отечески глянув на Андрея и Альку, добавил, - такая пара - на загляденье, никогда бы себе не простил!

И тут же по-суворовски.

- Егорыч! - появляется водитель Григория Лукича, чем-то похожий на своего начальника, тех же лет, с похожими усами, но в отличии от него немногословный, и с небольшой одышкой, с промасленной тряпкой в руках, однако, обратился бойко, как положено, хотя, несколько озадаченно.

- Я здесь Григорий Лукич!

Федин, не отрывая взгляда, от Альки и Андрея, торжественно и широко улыбаясь.

- Доставь эту молодую пару домой в лучшем виде!

Наконец, поняв настрой своего начальника, его водитель, в том же духе, не опуская планку.

- Будет сделано, товарищ майор!

Егорыч, хорошо знал свое дело: аккуратно, как ценный груз, коротким путем доставил Кряжева и Альку до «бульварного», но остановившись, у Скатертного переулка, чуть ли не взмолился.

- Простите, товарищ капитан, но боюсь на обратную дорогу горючки не хватит.

- Спасибо, здесь уже недалеко, – звонким голосом успокоила его Алька, с заднего сиденья.

Кряжеву показалось, что она уже задремала у него на плече, но ему было приятно слушать ее чистый голос, он напомнил ему грудной голос его матери, когда она в детстве, укладывала его спать на теплой русской печи.

Укрыв лоскутным одеялом, и прижав его к себе, на толстой медвежьей шкуре, мама рассказывала ему одну и ту же сказку про Котика-братика, Петушка и Лису. «Несёт меня лиса в тёмные леса, за крутые горы!» Слушая ее певучий голос, он надеялся, что в конце сказки Котик-братик все же догонит Лису и спасет Петушка, но, к сожалению, конец сказки всегда был печальным.

Всякий раз, проваливаясь в сон, он представлял себя вместо Котика-братика, который из всех сил пытается догнать хитрую Лису, смерти-косу, и отнять у нее, но не Петушка-гребешка, а свою забавную младшую сестричку, которая кликала его «Лейка», не умея еще выговорить имя Андрейка. Она умерла от тифа в четыре года.

Уже повеселев, водитель добавил.

- Там я бандитский бензин солью из автобуса, у них бак почти под завязку.

Погруженные, каждый в себя, но счастливые, Кряжев и Алька, держась за руки, не говоря ни слова, шли по еще оживленным улицам Москвы с редкими прохожими, к которым, неожиданно, добавился вывалившийся бурный поток зрителей с последнего киносеанса, из дверей «Художественного»; под ярко подсвеченной, в темени вечера, красочной афишей, на фасаде кинотеатра, где Александр Невский, подняв коня на дыбы, своим мечем отсекал рог на ведерном шлеме крестоносца, они были похожи на кнехтов, спешивших во все стороны от проигранной битвы.

Через несколько минут Алька и Андрей свернули на тихую улочку к подъеду, который, как бы врос в землю, от многолетних наслоений грунта и асфальта, и был аккуратно обнесен полукольцом невысокой "плотины", из того же асфальта, чтобы в не в него с улицы не затекала дождевая вода.

Кряжев, неожиданно, понял, что они уже пришли.

- Вы сказали, что совсем недалеко, - он конечно же, пытался сказать эту фразу нейтрально, но получилось не очень.

Алька, все понимая, улыбаясь, делает полукруг вокруг себя.

- Когда я волнуюсь – то могу немного и приврать. Вот мой подъезд.

Здесь Алька слегка лукавила - волнение, конечно, было, но несколько другое: то, о котором она уже давно грезила в своих снах, а просыпаясь хотелось реветь, как маленькой девочке. Близких подруг у нее не было. Не было и мамы, с которой они бы могли бы вечерами и помечтать, и посекретничать. А с ним ей было ясно и легко; с ним она интуитивно почувствовала свою женскую природу, ее предназначение, и такой таинственный, манящий и притягательный смысл.

Кряжев протягивает Альке руку, и с трудом выдавливает из себя.

- До свидания.

- Нет-нет я тебя никуда не пущу! - Алька, улыбаясь, делает шаг навстречу, и вдруг, решительно, хватает его за обе руки, - нет!

Кряжев, тоже пытаясь улыбнуться.

- Со мной ничего не случиться.

- Все – на сегодня достаточно приключений! Зайдем, выпьем чаю, я познакомлю тебя с моим папой. Поспишь у нас в гостиной, а утром я тебя отпущу.

Алька и Кряжев входят в подъезд, с узорным полом, мраморными, в паутинках трещинок, ступенями, и поднимаются на второй этаж.

Алька звонит в высокую двустворчатую дверь с латунной табличкой «Профессор Горский Д.С.»

Дверь открывает сам Горский, отец Альки: шестидесяти четырех лет, невысокий, с чувством юмора, суховатый мужчина, с небольшими усами и "чеховской бородкой", на нем поверх светлой рубашки в полоску и брюк, одет кухонный халат. Увидев в проеме двери Альку, Горский, легко и иронично ей бросает.

- Наверное, целый спектакль отыграла! У меня там подгорит! - скорым шагом уходит на кухню и оттуда кричит, - Это наверно была любовная драма!

Алька, скидывая туфли в прихожей, с горькой усмешкой.

- Папа, это был вестерн! - но, Горский ее не слышит.

Кряжев, неожиданно, до звона в ушах, понимает, что попал в новый для себя мир: на стенах в квартире: книги, дипломы, фото Горского с его коллегами-учеными на конференциях и в лабораториях.

Кряжев, с удивлением, к Альке.

- Ваш отец ученый?

- Да, - громко, - мой папа все пытается расщепить какие-то молекулы!

Горский появляется из кухни с полотенцем, с наигранной строгостью.

- Не молекулы, а атомы, сколько раз тебе говорить!

Горский, с удивлением глядя на обоих.

- И потом – в Москве наверно снег пошел?!

Алька, вешая на плечики пиджак Кряжева.

- С чего бы это?

- Чтобы ты… в коем веке, появилась в доме… с молодым человеком! Да еще… в таком настроении?!

Алька, с нарочитой строгостью.

- Папа!

Горский, вытирая руки полотенцем, выдавая ее.

- У тебя все написано на лице.

- А у тебя все написано в расчетах, а эти молекулы почему-то не расщепляются!

- А-то-мы! - машет рукой, - все бесполезно! - откладывает полотенце.

Алька, как маленькая, бросается и крепко прижимается к отцу.

- Просто… одному человеку нужно переночевать… до утра - целует отца в щеку, - Папочка, он спас меня… - смотрит на Кряжева, - от… уличных хулиганов.

Кряжев, неловко переминаясь, с ноги ногу.

- Это еще вопрос – кто кого спас.

Горский, крепко обнимая дочь.

- Моя Алька себя в обиду никому не даст – это я знаю точно!

Никогда, до этого дня, практически, не терявший чувство самоконтроля, Кряжев, как во сне или на сеансе интересного кино, даже не заметил, как оказался с Алькой и Горским за одним столом в гостиной