Томский телеграфист

Глава шестая

Дознание

Декабрь 3 1903 года

Секретно

Опись вещественным доказательствам, приложенным к настоящему дознанию

Название вещей и бумаг.

1. Брошюра на 14 листах в синей обложке, сочинение Л.Н. Толстого под названием «Неужели так надо?» с послесловием.

2. Прокламация Рос. Соц. дем. раб. партии «Ко всем работающим и служащим по найму в Сибири».

3. Прокламация того же союза «Два злодейства: Златоустовская бойня и Кишинёвское избиение».

Рыдания Шурочки стали мучительной для Диева традицией: каждый вечер теперь, уложив детей, она выпивала вина и, взяв гитару, сначала пела негромко романсы, после заливалась слезами и, наконец, уткнувшись в мягкие диванные «думочки», глухо рыдала. Её не пугало даже свое опухшее лицо в зеркале, казалось, наоборот, Шурочку радует, что наносит она урон своей красоте. Диев в первое время пытался её успокаивать, но утешительные слова звучали так робко, что приносили обратное: жена рыдала еще отчаяннее.

Мишка жил у тётки Лебёдки, сестры Стефаниды Акинфиевны, пытавшейся всеми силами через мужа-протоиерея и его сына Никодима Антониевича добиться закрытия дела. Но пока никаких результатов от активности родни не было. Диеву и Шурочке обо всех неудачах рассказала сама тётка Лебёдка, давно смирившаяся с прозвищем, подаренным ей хулиганом-племянником. Она пришла как-то вечером, принесла собственной выпечки яблочную шарлотку и мармелад, от которого пришли в восторг детишки. Они прыгали и, словно ёлочные игрушки, повисали на руках полноватой гостьи. Шурочка злилась и твердила: глупости, ни за что дело не закроют, не о том думать надо, а о сохранении места на железной дороге. Вот где связи бы поискали.

– Полковника Ромашова в городе уважают, оттого никто помогать не станет, – вяло отмахивался Диев, – кто захочет своим служебным местом рисковать? Ромашова трясёт от бешенства, когда он меня выспрашивает.

– И что ж ты, голубчик, ему говоришь?

– Говорю, Олимпиада Акинфиевна, что нашёл пакет на полу экипажа, кто-то выронил, а извозчик не углядел. – Диев всегда обращался к сестре жены своего дяди уважительно – в отличие от Мишки и Шурочки, по имени.

– Полковник не такой дурень, чтобы тебе верить, – раздраженно сказала Шурочка. – Доверчивого не поставили бы возглавлять жандармское управление.

– У него нет фактов, имеются лишь показания против меня извозчика Трофима.

– Каков мерзавец этот Трофим! – воскликнула Олимпиада Акинфиевна.

– Сотни таких, – вздохнул Диев, – за каждым углом.

– Ромашов недалеко от них ушёл! – Глаза Шурочки вспыхнули яростными огоньками. – Вся нынешняя власть такая.

– Ну, ты высоко замахнулась, – заметила Олимпиада Акинфиевна, – извозчик-то – какая власть, тот же пролетариат, за коего вы так с твоим Мишуткой ратуете. Наш Антоний верно говорит: «Дай трофимам власть – нам всем тогда не жить».

– Нам не жить, если Алексея уволят, – вернулась к пугающей её теме Шурочка, – мы и кухарке задолжали… По миру пойдём с детьми.

– Может, не отправят документы в Управление дороги? – сказал Диев. – Отдадут под надзор полиции, тем и отделаюсь.

Полковника Ромашова действительно трясло от бешенства, когда он читал противоправительственные прокламации, возмущавшие его до глубины души. «Всех бы смутьянов перевешать, – думал он, – очистить от них Россию, ведь ведут страну к пропасти». Отставной титулярный советник Диев то виделся ему невинной жертвой собственной слабости, то представал коварным притворщиком. Разобравшись в деле, проведя три беседы с обвиняемым, Ромашов препроводил дело поручику Бахереву. Может, тому удастся выудить дополнительную информацию? Заговора и лиц, передавших брошюру и прокламации, полковнику выявить не удалось. Диев упорно утверждал, что нашел пакет и, будучи в нетрезвом состоянии, бессознательно положил в карман, посчитав, что он оттуда и выпал. Так сильно был пьян, что ничего не соображал. Против этого полковнику Ромашову возразить было нечего: и точно так – извозчик Куликов доставил Диева, находящегося в состоянии «ню». Правда, хитрый Трофим пытался навести следствие на брата супруги Диева, пятнадцатилетнего Михаила Гаврилова, но представить ничего доказательно не сумел. Ромашов на всякий случай приказал Бахереву, не внося в протокол, прощупать Диева на предмет юного родственника. Но и поручик прибавить нового к имеющимся показаниям Диева не смог – так и доложил Ромашову. Ничего особого не обнаружил он и в биографии самого Диева. Православный. Великоросс. Подданство российское. 1855 года рождения. Отставной титулярный советник. Служит в конторе Движения Сибирской железной дороги. Постоянно проживает в Томске. Племянник уважаемого в городе протоиерея, сын его покойного брата, обер-офицера. Родители скончались в Мокшане Пензенской губернии. В оставшемся от них доме проживает теперь младший брат обвиняемого – Александр Александров Диев, 43 лет, учитель. Супруга Александра Ильинична Диева, 24 лет, урождённая Гаврилова. Трое детей: 5, 3 и 1 года.

Далее содержались сведения от Жандармского Управления: обвиняемый к дознаниям ранее не привлекался. Основания привлечения к настоящему дознанию: переписка, возбуждённая приставом IV участка города Томска и результат обыска. Время привлечения к дознанию: 15 октября 1903 года. Время и место обыска и ареста: 15 октября, в гор. Томске. Время первого допроса: 15 октября. При обыске обнаружены брошюра под названием «Неужели это так надо?» Л.Н. Толстого и две печатные прокламации противоправительственного содержания. Все сведения переданы в Департамент полиции начальником Томского Губернского жандармского управления полковником Ромашовым. Согласно 2 п. 416 ст. Уст. Уг. Суд. Алексей Александров Диев отдан под особый надзор полиции по месту жительства в гор. Томске.

Именной список обвиняемого, составленный на сновании

Циркуляра Департамента полиции 1885 года за № 1769

Диев Алексей Александров

Принятая мера пресечения: Согласно 2 п. 416 ст. Уст. Суд. Отдан под особый надзор полиции по месту жительства.

Место нахождения обвиняемого: Гор. Томск. Документы Диева препровождены в Управление Сибирской Железной дороги при отношении за № 4993.

Верно: Поручик Бахерев.

Тридцатилетний поручик, правда, не был уверен, что обвиняемый говорит правду, но решил сильно в дело не вникать: прокламации в последнее время появлялись чуть ли не на всех столбах, не станешь над каждой ломать голову. Да и Диев показался ему вполне приличным человеком, к тому же напомнил собственного покойного отца, тоже дальше титулярного советника не продвинувшегося. Пожалуй, стоит полюбопытствовать, решил поручик, что за крамолу сочинил граф Толстой, роман которого «Анна Каренина» Бахереву в деталях пересказала супруга, выпускница Иркутского Девичьего института, где получали образование благородные девицы Сибирского края и даже обучались дочери декабристов. Брошюру он открыл, пролистал, прочёл пару страниц – и отложил: скучно! Понятно, что мир несправедлив испокон веков, понятно, что мужик беден, а граф и заводчик богаты, так к чему об этом писать? Какой толк? Никто никогда ничего не изменит. Тот, кто дорвался до власти, всегда будет стремиться богатеть, а буржуазно-купеческий элемент – сохранять и приумножать свою собственность. И всё это любыми путями, часто и низкими. Нравственный человек – нужен, он совместно с государем и церковью сохраняет общество от распада и озверения, но видимая власть не в его руках. Жена Бахерева, проводившая время с книгами, нашла как-то в одной из них фантастическую теорию индусов о том, что человек живёт несколько раз, душа его переходит из тела в тело, и в каждой следующей жизни он получает то, что заслужил в предыдущей. До этого с несколькими томскими дамами она крутила блюдце, вызывая на разговор умерших, однако, узнав о перевоплощениях, занятия спиритизмом прекратила, посчитав, что в потустороннем мире душ нет, а отвечают на вопросы дам крутящиеся рядом бесы. Поручик, чтобы не прослыть еретиком, об индусской теории распространяться не стал, поскольку она противоречила православию, но отметил для себя, что его такое объяснение существующей в мире несправедливости вполне устраивает. Бедняк в следующей жизни может стать богачом, вкусить все соблазны денег и роскоши, а затем, умерев и родившись снова, понести наказание за бессовестный грабеж народа, опять обратившись нищим. «Чего граф негодует, – подумал с досадой, – писал бы свои романы, польза для общества от них поболе, а не прибавлял работы жандармской службе».

– Вы читали брошюру Толстого, найденную у вас при обыске? – спросил поручик обвиняемого, отнюдь не надеясь того поймать, – ведь ежели проговорится «читал», значит, не нашёл в экипаже – просто полюбопытствовал.

– Нет.

Диев сказал правду: он статью «Неужели это так надо?» не читал. И тут же подумал: «Стоило бы, наверное».

– Мне бы паспорт, – сказал просительным голосом, – без него жалованье не выдадут.

– Хорошо, – легко согласился Бахерев, убедившийся в честности Диева, – напишу в Управление Железной дороги.

Секретно

Ноября 30 дня 1903 г. Гор. Томск

Препровождая при сем бессрочную паспортную книжицу за № 7 и квитанцию от 31 июля 1903 года за № 5 прошу распоряжения Управления выдать таковое владетелю. Отставному титулярному советнику Алексею Александрову Диеву под расписку, каковую приуготовить мне.

Верно: Поручик Бахерев

В Управление Сибирской железной дороги.

Паспорт Диеву выдали только через два месяца, в конце января. Правда, служащий едва не забыл про необходимость запрошенной поручиком расписки: в Управлении железной дороги горячо обсуждали начало войны с Японией. Большинство служащих было уверено в скорой русской победе.

Известие о войне встревожило Диева, но, выйдя на улицу, он тут же о японцах забыл, подумав о своём, личном: казалось бы, такая ерунда в кармане – серая книжица, а он снова ощущает себя человеком. Об увольнении разговора не было – может, обойдется, мелькнула надежда. Даже окрепший зимний снег, утративший первоначальную белизну, несмотря на свою серость, грязные разводы и крапины, показался ему сейчас праздничным. Служащий догнал и вернул Диева. Пришлось сесть к столу и написать:

1904 года Января 29 дня паспортную книжку за № 71 с квитанцией за № 5 обратно получил, в чем и подписываюсь. Отставной Титулярный Советник Диев.

29 марта 1904 года поступило подтверждение из Управления Сибирской железной дороги.

Секретно

Начальнику Томского Губернского жандармского управления

Вследствие отношения от 30 ноября 1903 года за № 4993 имею честь препроводить расписку Отставного Титулярного Советника Алексея Диева в получении им письменного вида за № 71 с квитанцией за № 5.

Начальник дороги. Инженер Васильев

Начальник Службы движения Левшин.

Глава седьмая

Телеграфист

Апрель 1904 года. Томск

В обязанности Мишки входила проверка телеграфных проводов и устранение неисправности прямо на месте обнаружения. Он легко, почти бегом, отмахивал больше двадцати километров в день и, возвращаясь на Юрточную гору в губернскую почтово-телеграфную контору, ещё и успевал помочь миловидной телеграфистке отбить или принять телеграмму. Почтовые работники, сплошь мужчины, приходили в соседнюю маленькую комнату, где располагался телеграф, поглазеть не на технику, уже им привычную, а на молодую женщину. Телеграфная связь между Томском и европейской частью России протянута была давно, осенью 1863 года, а симпатичная телеграфистка на Томском телеграфе появилась совсем недавно. Среди почтовых служащих женщин до сих пор не было.

Мишке нравилась работа. Он решил на следующий год поступать в Томское телеграфное училище. Нравилось ему и выступать перед публикой: говорил он живо, грамотно, – и на вечере в библиотеке Макушина с удовольствием рассказывал любознательным обывателям об изобретении телеграфа. Первую телеграмму на 100 метров передал российский учёный – барон Павел Львович Шиллинг 21 октября 1832 года на сконструированном им самим электромагнитном телеграфном аппарате. Он же первым разработал проект подводной телеграфной линии между Петербургом и Кронштадтом. Опять же русский ученый Борис Семенович Якоби создал пишущий телеграфный аппарат в 1839 году…

– Разумеется, европейцы с внедрением изобретений Россию обогнали. У нас очень медлительная исполнительная система. – Мишка незаметно перешёл на критику власти. – Чиновник тонет в бюрократическом крючкотворстве, монархия как государственный строй изжила себя…

– Да не такая уж медлительная, – подал реплику один из слушателей, – на днях первый таксофон поставили: кинул гривенник – и говори ровно три минуты.

Все засмеялись.

– Критиковать-то власть легко, трудно дело делать, – послышался голос из-за приоткрытой в помещение двери.

Мишка насторожился. Но повезло: никто из слушателей на него не донёс.

Вечером у него было свидание с девушкой Зоей Еремеевой, недавно окончившей гимназию и вдохновенно мечтающей «просвещать народ». Зоя однажды ловко наклеила на столб призывающую к революции листовку, переданную ей Мишкой. И, следя из-за угла соседнего дома, как жандарм сердито бумажку срывает, весело насмехалась над ним, высунув острый кончик розового язычка. Идея революции стала модой и распространялась в городе, точно инфлюэнца. Мишка Зое нравился тем, что вступил он в партию социал-демократов. Ему уже исполнилось шестнадцать, хотя по-прежнему он прибавлял себе год, а порой и два, для солидности. Зоя, считающая себя «эмансипе», быстро перешла ту черту в отношениях двоих, какую кандидат богословия законоучитель Епархиального училища Никодим Диев, духовник её матери-вдовы доктора Еремеева, – посчитал бы запретной. Зоя и крестик уже не носила, сердясь, что Мишка почему-то не выбрасывает свой.

Мишка сначала взлетал, разгорячённый девичьими поцелуями, а потом падал в какой-то долгий колодец, теряя память о происходящем, и, выбравшись снова на свет, с удивлением видел рядом с собой обнажённую девичью грудь. О помолвке речь, конечно, не шла. Вдова Еремеева метила выше: для единственной дочери она присмотрела выгодного жениха – брата жены жандармского поручика Бахерева. Поговаривали в Томске, что отец супруги поручика, состоявший во второй купеческой гильдии, владелец фабрики, двух пароходов и золотоносного прииска, отпишет любимому сыну увесистую долю наследства. Зоя читала стихи на одном из праздничных гимназических концертов в театре Королёва – и оказавшийся среди зрителей сын второгильдейщика преподнёс ей цветок. Наверняка этот галантный жест и внушил вдове Еремеевой идею возможного удачного брака. Наследство маячило уже близко – больной купец второй год дышал на ладан, ученик покойного мужа Еремеевой, доктор Залманов, скорбно разводил руками: не встанет, состояние старого воротилы безнадёжно. Еремеева всеми силами пыталась как можно скорее оторвать Зою от нищего Мишки, о романе с которым Зоя, называя себя социалисткой, сообщила ей с гордостью.

Социал-демократ Мишка вряд ли сам ясно понимал причину того, что до сих пор носит православный крестик и втайне от всех иногда заходит в церковь. Многое совершалось только в дымке его души, не превращаясь в отчетливые мысли. Он жил, подчиняясь не рациональному плану, а интуиции, имеющей отношения к телесности только в случае опасности, а в обычное время привычно сигнализирующей о потребностях разума и чувств. Не простаивал на службах, лишь зажигал свечу и, смотря на колышущийся огонек, исчезал из реальности, улавливая что-то инобытийное, чему не было в книге его сознания подходящих слов.

Весной умер протоиерей Антоний, отец епархиального законоучителя Никодима, духовника Еремеевой. Скончался старик не в Томске, а в своём сельском доме, приобретённом много лет назад по приезду из Пензы. Никодим сразу объявил, что всё оставшееся от отца готов отписать сестре Надежде, вечно мёрзнущей тридцатилетней девице, живущей то у матери, то у добродушной Олимпиады в доме на Садовой. Мишка считал Надежду скучной старой девой. Некрасивостью она походила на милую ему тётку Лебёдку, и это как-то мирило с присутствием Надежды в его жизни. Порой она казалась всего лишь тенью, утратившей чувства, а возможно, не обладавшей ими сразу: её боязливые движения стремились незаметно раствориться в пространстве дома, не нарушив его порядка, а пергаментный голос звучал так редко, точно она опасалась произнесённых слов. На замужество Надежды семейные, конечно, не надеялись.

– Смотреть мне на неё больно, – как-то сказала Стефанида Акинфиевна сестре. – Может, правда всё оттого, что, как стала я вдовой, так и зрение начала терять.

– Чего ж ты, милая моя, страшишься в Наденьке увидеть? – ласково спросила Олимпиада. – Здоровьем её Бог не обидел, а то, что одна, так и я всю жизнь безмужняя.

– Страшусь увидеть, что моя оставшаяся жизнь коротка, а она, такая неприспособленная. Антоний мне снится, машет из небытия рукой и зовёт меня за собой.

– Душа его тоскует о тебе. Ты, Стефа, помолившись перед сном, попроси Господа помочь ему уйти от нашего земного мира в высшие сферы. И душе Антония будет помощь, и твои дни продлятся.

– Тётя Стефанида, – внезапно произнёс Мишка, до сих пор живущий у Олимпиады Акинфиевны, – вы ещё тридцать лет проживёте!

Он сам не знал, отчего у него вырвались эти слова, оказавшиеся вещими. Шурочка не раз замечала за Мишкой такую необычную особенность: предугадывать ход судеб, а иногда и предсказывать события. Всё это получалось у него совершенно случайно, точно шла какая-то телеграфная лента прямо через его подсознание – и на выходе отбивала телеграмму.

Пришедший запрос от помощника инспектора 2‑го участка пришлось Мишке читать вслух: вдова принесла письмо сестре. Несмотря на горе, терять приобретенное мужем Стефанида Акинфиевна всё-таки не хотела, думая о неопределённости дочернего будущего, и занялась документами. С домом всё было ясно, остальное вызывало вопросы. Инспектор запрашивал:

Прошу сообщить в самом непродолжительном времени следующие сведения об имуществе, оставшемся после смерти священника Антония Михайловича Диева, находящемся в селе Баланово Кривощековской волости:

1) в чём заключается недвижимое имущество – если в земле, то какое количество десятин удобной и неудобной, если усадебное место с постройками, – то какими, где таковые находятся, (уезд, волость, селение);

2) не замечен ли это имущество в кредитном учреждении или частному лицу, где и кому именно, в какой сумме и по какому акту, а равно во сколько учтено для залога;

3) застраховано ли и в какую сумму оценено при приёме на страх;

4) во сколько оценено имущество для изъятия земских сборов;

5) не обременено ли имущество ко времени перехода к наследникам недоимками: казённых, городских, земских и общественных сборов и в какой сумме по какому сбору;

6) как велика оценка по акту последнего приобретения.

— Я ничего об имуществе не знала, – прослушав, огорчённо сказала Стефанида Акинфиевна, – ни про залоги, ни про то, сколько каких десятин. Сызмальства в бумажках таких не понимаю. Отвращает моё сердце от канцелярщины.

– Надо ответить и написать, чтобы инспектор подал запрос в волостное правление, – посоветовала Олимпиада, – там всё знают. Помню, Антоний как-то говорил, что земли много. Если Наденьке в сельском доме жить не захочется, можно будет продать.

– Да, жаль продавать. – Стефанида Акинфиевна глянула на стоящую в дверях гостиной дочь. – Правда жаль, Надюша?

– Я мечтаю быть чем-то полезной людям, а не об усадьбе.

Слова обычно молчаливой девицы прозвучали так неожиданно, что все на миг застыли: Стефанида Акинфиевна – в кресле, сестра её – на гнутом стуле у покрытого кружевной скатертью стола. На нём стояли фарфоровые чашки, и заманчивой горкой белело облитое сахарным сиропом печенье.

У Надежды есть мечта, поразился Мишка. И тут же мелькнула быстрая мыслишка: «Не приобщить ли её к работе партии? Пользу такой деятельности она точно сможет ощутить. Впрочем…» Он глянул на тётку Лебёдку, перевёл взгляд на всё так же стоящую в дверях Надежду. Нет, похожа-то она похожа на Олимпиаду Акинфиевну, а только, если первую он мог представить даже на демонстрации с красным флагом, вторую – …в лазарете. В лазарете? Почему?

– Слышу, кипит, почаёвничаем. – Тётка Лебёдка поднялась и пошла в кухню за самоваром.

Надежда молча села к столу. «Надо же, – снова смотря на неё, подумал Мишка. – Мечта у неё, видите ли, имеется. А вот с моей – о поступлении в телеграфное училище придётся расстаться. На время? Или навсегда?»

Руководство томской группы РСДРП решило перебросить его в Новониколаевск в качестве организатора и связного.

– Придется и литературу туда возить, – сказал Гаев. —Уу них пока нет своей типографии.

Уезжать из Томска Мишке не хотелось. «Потяну время, – решил он, – может, кого другого для обчан найдут, а мне бы всё-таки в училище…»