Томский телеграфист

Глава восьмая

Брошюра

Май 1904 года. Томск

В апреле Шурочка родила четвёртого ребёнка, но девочка, названная Лизой, не прожила и пяти дней. Не успели даже окрестить. Диеву больно было смотреть на крохотное бездыханное тельце, казалось, с младенцем умерло что-то и в нём самом – что-то с детства таящееся в глубине души и так и не проявившееся. Шурочка отреагировала на смерть новорождённой усилившейся раздражительностью. Она хлопала дверьми, нервно, рывками, отодвигала от стола стулья и так резко забросила на шкаф гитару, что струны инструмента горестно откликнулись. Как-то Шурочка сказала Диеву:

– Дядя Антоний скончался, через месяц наша… Жди третьей смерти. Примета такая: двое третьего уведут.

Посмотрела сердито на Диева и добавила:

– Ты же теперь воробьишка-социалист, выходит, в приметы верить не должен.

– Какой я социалист, сама ведь знаешь. Сколько вместе живём, столько надо мной и насмешничаешь, – грустно сказал Диев, – я ведь даже содержание прокламаций узнал только на допросе: полковник Ромашов не поленился зачитать. Там говорилось о жутком еврейском погроме в Кишинёве и какой-то бойне в Златоусте. Про Кишинёв писали в газете, а про Златоуст я до сих пор ничего не знаю. С Михаилом стараемся не видеться – спросить не у кого.

– Поинтересовался бы у родной жены.

– Ты знаешь? – удивился Диев.

– В Златоусте расстреляли больше шестидесяти рабочих по приказу уфимского генерал-губернатора Богдановича.

– За что?!

– Бедствующий пролетариат требовал справедливости. Всё, как обычно.

– Всё ж таки обычно не расстреливают. Богданович должен предстать перед судом.

– Не пори чушь. – Диеву показалось, что Шурочка смотрит на него то ли с жалостью, то ли с презрением, – царизм всегда оправдает своего верного слугу. Судила Богдановича организация партии эсеров и вынесла ему смертный приговор. Мишка сказал: «Богданович уже в аду». Хотя я не верю ни в ад, ни в рай.

– Неужели Михаил… – У Диева похолодели ступни ног.

– Конечно нет! Эсеры – другая партия. Расправилась их боевая дружина.

– Я не понимаю, кто из социалистов кто.

– Может, это и к лучшему. – Шурочка улыбнулась. – И хорошо, что ты не заглянул в брошюру Толстого. Точно бы всё выболтал и угодил в тюрьму… Для серьёзного дела ты, мой пьющий воробьишка-муженёк, не годишься.

– Я только слегка иногда выпивающий, – обиделся Диев, – пьющего бы на железной дороге не держали. Особенно теперь.

– Не сглазь! Мишка предупредил: ты висишь на волоске, потому должен быть очень осторожным. А он всё предугадывает. – Шурочка нахмурилась. – Отдала вот вчера долг хозяйке квартиры. А одежды себе не на что купить. Всё стало мало, еле влезаю в блузку и в юбку.

За последние два года Шурочка раздалась: бёдра её, и раньше округлые, теперь вставали под платьем двумя колышущимися при ходьбе холмами, лицо утратило девичьи штрихи карандашного наброска и обрело во всей полноте красок и линий женскую зрелость. Собственная щуплость на фоне рубенсовой роскоши супруги сейчас вызвала у Диева грусть и неожиданно оживила хрупкий облик его пензенской первой любви, давно сокрытой от памяти сердца снежным покровом томских зим. «Там остался светлый мой путь, – с сожалением подумал Диев, – а здесь…» После страшного известия о расстреле рабочих и не менее страшного – о самосуде эсеров-террористов над Богдановичем, Шурочка и её брат показались ему причастными к той тёмной стороне мира, с которой звучали кровавые выстрелы.

– Вы с Мишкой – чернокнижники какие-то, – произнёс Диев, не выбравшись из собственных мрачных мыслей, – а я, глупец, попал к вам в сеть.

Он ждал, что Шурочка ответит обидной репликой: да, глупец, потому и угодил в плен любви, но она промолчала. И её молчание насторожило: а если он угадал верно, и Гавриловы – порода чёрных колдунов, намеренно прилипших к верующим в Бога Диевым, дабы не сохранилась их чистая православная вера в следующих поколениях? Дьявольский замысел? Или… или от пережитого у Диева ум за разум заходит? В Мокшане по соседству жила неприятная семья, бездетные муж и жена, отец Диева перед смертью жаловался, мол, они и навели на него неизлечимую хворобу за то, что не уступил им части своей земли, прилегающей к дому. Тогда Диев посчитал слова отца болезненным бредом, почему же сейчас сам начал подозревать подобное?

Идя с поминок по Воскресенской с двоюродным братом Никодимом – прошло сорок дней с ухода протоиерея Антония – Диев попытался разрешить возникшие сомнения, подумав: «Никодим после Казанской духовной академии много образованнее меня, потому про чёрную сторону мира должен знать нечто конкретное».

– Всё на самом деле просто, – ответил Никодим, откидывая ладонью со лба кудрявую прядь, – свет там, где прощение и любовь. Тьма там, где вражда и ненависть.

Диев утаил, что почему-то стал подозревать в служении тьме жену и её брата.

– А Толстой, – спросил осторожно, – разве не сеет вражду? Почему он выступил против церкви? Об этом писали газеты.

– Думаю, ему не даёт покоя не сама церковь, а слава отца Иоанна Кронштадтского.

– Но это же мелко.

– Мелко было бы, коли Толстой воевал бы с самим отцом Иоанном, а он как человек-гигант расширил предмет борьбы до масштаба всей церкви. И кое-какие недостатки указал верно. Все пороки общества и к нам проникли. Но им противопоставлено многовековое искреннее служение честных и верующих священников.

– Жена считает, что сами церковные службы устарели. Ведь любая форма со временем костенеет или ветшает, разве не так?

Никодим не стал углублять тему и касаться взглядов Шурочки. Только заметил:

– В застывшей форме служб символически выражена вечность.

Простившись с Никодимом, Диев поплёлся домой. Видеть ни жену, ни детей не хотелось. Для малышни не было гостинцев, обычно посылаемых Стефанидой Акинфиевной или её сестрой – добрейшей Олимпиадой. С поминок гостинцы не отправляют.

Внезапно Диева догнал Мишка, он забегал на Воскресенскую, но, перехватив пару блинов, мгновенно исчез.

– Вы как? – спросил, приостановившись. Шелестела еле слышно молодая листва, маняще пахло первыми цветами. Служителей порядка вблизи не было. – Пришли в себя?

– Я из себя и не выходил, – неумело пошутил Диев.

– Это вам так казалось. Со стороны виднее.

Диев не возразил. Что спорить?

– Дознание не закрыли? Всё ещё мучают?

– Пока не закрыли. – Диеву вдруг стало обидно, что он так и не прочитал статью Толстого, из-за которой перенёс столько унижений: донос кучера, допросы, обыск.

– Мне бы хотелось ознакомиться с брошюркой «Неужели это так надо?» – Он, постарался придать подрагивающему голосу весомость.

– Хотите узнать, за что страдали?

В который раз Диева поразила Мишкина проницательность.

– Да хотя бы и так.

– Передам через тётку Лебёдку.

Через пару дней брошюру, опасаясь полиции, Диев уже нёс домой. Он намеренно шёл неторопливо, изображая полное спокойствие, хотя чувствовал себя не человеком, а зайцем, обложенным охотниками. «Видимо, дух Толстого мне помогал, – думал вечером, собираясь читать статью, – желает, видимо, граф, чтобы отставной титулярный советник Диев с его рассуждениями тоже ознакомился». И опять собственные мысли показались Диеву странными. «То родная жена предстаёт чернокнижницей, то начинаю верить в помощь духа. Нет, необходимо срочно вернуть трезвость своему загнанному бедами разуму».

Начало статьи Толстого Диев прочитал поздно вечером, когда Шурочка и дети уснули. Жена часто теперь засыпала, обняв не мужа, а младшую дочку Ирочку, слабенькую здоровьем.

«Стоит среди полей обнесённый стеной чугунолитейный завод с не переставая дымящимися огромными трубами, с гремящими цепями, домнами, с подъездной железной дорогой и раскинутыми домиками заведующих и рабочих. На заводе этом и в шахтах его, как муравьи, копаются рабочие люди: одни на 100 аршин под землею в тёмных, узких, душных, сырых, постоянно угрожающих смертью проходах с утра до ночи или с ночи до утра, выбивают руду. Другие в темноте, согнувшись, подвозят эту руду или глину к дудке и везут назад пустые вагончики, и опять наполняют их, и так работают по 12, 14 часов в день всю неделю…»

«Всё так и есть, – подумал Диев. – Правду граф пишет. В Томской либеральной газете «Сибирская жизнь», основанной старшим братом городского головы Макушина, тоже признавали, что заводчане упорно требуют 8‑часового рабочего дня. Поговаривали, что автора заметки потом наказали».

«…Другие же мужики тут же недалеко от завода сидят на шоссейной дороге, пригородив себе из рогожки защиту, и бьют шоссейный камень. Ноги у этих людей избиты, руки в мозолях, всё тело грязно, и не только лицо, волосы и борода, но и лёгкие их пропитаны известковой пылью»

Видел Диев таких мужиков. И граф, оказывается, видел: зоркие, однако, у него глаза, высоко сидит в своём имении да глядит далеко.

«Стороной же от шоссе едут два верховых: мужчина на английском жеребце и дама на иноходце. Не говоря о цене лошадей и сёдел, одна чёрная шляпа с лиловым стоит два месяца работы каменобойцев, а за стик-хлыст, модный английский, заплачено столько, сколько получит в неделю подземной работы тот малый, который идёт, довольный тем, что нанялся в шахты…»

Диев встал, походил по комнате, снова лёг. И его собственный заработок не позволил бы приобрести для Шурочки такую шляпку… Купить-то, может, и купил бы, да только ни на еду, ни на что другое денег бы не осталось… Значит, статейку-то запретили за правду, вот оно что. Он положил брошюру под подушку и задремал.

Разбудили его сильные удары по ногам и крик. Разъярённая Шурочка, сбросив с него одеяло, не сидела, а стояла рядом в кровати. Белая сорочка, задравшись, открыла полное её бедро, казавшееся не частью женского тела, а движущейся рукоятью работающего молота. Избивая мужа, Шурочка кричала:

– Старый болван! Что я нашла у тебя под подушкой! Ты решил нас в тюрьму посадить? Детей сиротами оставить?

Шурочка собирала и бросала в мужа все бранные слова, какие знала. Диев, отбиваясь от молотящей его жены, дрожащим голосом проговорил тихо:

– Такую же брошюру ты сама прятала у нас в доме. Из-за неё-то всё и случилось.

Шурочка устало упала на кровать, выдохнула:

– Сейчас же пойди и сожги!

Глава девятая

Паспорта

Июль 1905 года. Ново-Николаевск

— Почем пирожки?

Она сразу узнала Лебедева, несмотря на изменение его облика: теперь его лицо завершала короткая интеллигентская бородка, ностальгически откликнувшаяся в душе торгующей острым воспоминанием о той томской среде, из которой она выпала потерянным с пальца обручальным кольцом.

Громко назвав цену, шепнула:

– Похоже, среди моих провокатора нет.

– Устройте-ка сегодня семейный праздник.

Купив все пирожки, Лебедев направился к палатке с квасом. Шёл он быстро, но что-то неровное было в его походке, точно, пройдя два-три шага по мостовой, наступает он то одной, то другой ногой в углубление из-под выщербленного булыжника. Ей вспомнились слова Кота о Лебедеве: «Фанатик. Таких белый свет долго не держит».

Вместе с пирожками ушло из корзинки тепло, и почему-то и торговке, несмотря на летний день, стало холодно. Слова про «семейный праздник» не напугали её – она от природы была совсем не из пугливых – однако насторожили. Значит, несколько человек из группы соберутся у её постояльцев. Подумала: «Может, не верит, что нет предателя среди жильцов, и решил прислать проверяющего? Да разве прошла бы так успешно операция с оружием из склада полиции, коли затаился бы в доме доносчик? Давно бы нагрянули с обыском». Было дело, сначала она Льва подозревала – с чего это открутился он так ловко от нападения на склад, сославшись на мифического связного из Томска? Да и характер у Льва не открытый, извилистый, с прячущимися за тенью узкими переходами от одного чувства к другому: не угадаешь сразу, чего он него ждать. Вскоре подозрения сами отпали, ведь никого из жильцов не тронули, и она отмела дурные мысли о Льве, как со двора палую листву. Даже то, что Лев отказался от револьвера, сославшись на ненужность оружия оратору, восприняла как решение правильное.

– Если на митинге в депо меня арестуют, – объяснил Лев, – помусолят в полиции, но отпустят быстро, а вот с револьвером в кармане можно и по этапу пойти. Томский комитет оружия вообще не имеет, похоже, у социал-демократов и эсеров там никакой дружины нет.

Когда Кот представил Льву, а потом и Гранитову с Тигрояном хозяйку дома как свою сестру, её опасаться перестали – опасные разговоры подпольщики теперь вели открыто.

Револьверы «смит-вессон», которые из-за тяжести тут же прозвали «Смит весит», взяли себе Тигроян и Гранитов, оставшиеся десять передали дружинникам других «десяток». Берданки и винтовки так пока и лежали под тряпьём и досками на чердаке.

Поздно вечером на Переселенческую пришёл сам Лебедев. Хозяйка уже знала, он состоит в руководстве Обской группы. Да пришёл не один – с темнокосой круглолицей девушкой. Оказалось, только что женился на сестре швеи, тоже «сортировщице». «Выходит, по любви взял, – подумала хозяйка, – а ведь дворянин…» И опять зазвучала струна памяти: так ли она сама жила в Томске? Могла ли предположить, что придётся торговать на улице?

Закипел самовар, на столе появились купленные Лебедевым пирожки, бутерброды с колбасой, домашнее варенье, а ещё привезённое Котом облитое белым сахарным кремом печенье – любимое лакомство маленького Серёжи.

Привёз Кот и антивоенные листовки Томского комитета РСДРП:

«Назад, солдаты! Назад, братья! Не надо войны, её придумал царь. Пока царь над нами, до тех пор и горе с нами. Долой царскую власть, долой монархию!».

— Позорная война на руку нам, революционерам, – заговорил Лебедев, отодвигая стакан с недопитым чаем, – в «Искре» об этом писали со всей убеждённостью. Начальник департамента полиции Плеве считал, что маленькая победоносная война положит конец революционным настроениям в стране, но просчитался. Ни маленькой, ни победоносной не вышло. Японцы оказались хитрее. И протесты по всей России только усилились. В июле прошлого года Плеве убит эсером.

– За что конкретно? – спросил Тигроян.

– Монархист! К тому же, по слухам, не осудил Кишинёвский погром – мы должны постоянно помнить об этом чёрном событии и не допустить повторений в Сибири.

– В Сибири, как в Америке, – сказал Тигроян, тряхнув шапкой кудрявых волос, – там все американцы, здесь – сибиряки. К примеру, я – по матери наполовину русский, наполовину бурят, а по отцу – еврей, он был сослан с Волыни.

– Запомните: вопросы о национальности противоречат объединяющей революционной идее. – Лебедев недовольно нахмурился.

– Политический? – поинтересовался у Тигрояна Лев.

– Шёл по уголовному. Потрошили одного купца, да полиция нащупала след. – Тигроян не смутился, открыв нелицеприятное пятно биографии отца: а чего смущаться? Разве они не тем же занимались, грабя склад полиции?

– Что купцы, что буржуи – враги народа, – сказал угрюмо сидящий в стороне от стола Гранитов, отказавшийся от чая, – однако искоренять зло следует революционными проверенными методами.

– А я сын политического, – сказал Лев, – причём русского священника. Чёрт его дёрнул зачитать вместо проповеди прокламацию. Это я, идиот, листовку ему передал. Мать чуть с ума не сошла от его ареста… Мне светила по наследству духовная карьера, но я уклонился и поступил в Политехнический. А в Томске меня втянули в партию, особых усилий не потребовалось – захотелось мне самому чего-то возвышенного, какой-то захватывающей мозг и сердце высокой цели. А я втянул Гаева.

– Он теперь член комитета, – подал реплику Кот.

– Отец жив? – спросил Лебедев. – Если жив, может быть нам полезен.

– Он в Иркутской губернии. Без права служения. – Лев бросил быстрый взгляд на вошедшую в комнату хозяйку. И мгновенная нить искр пробежала от него к ней.

– Томские социал-демократы выдвигают идею проведения всеобщей октябрьской политической стачки по всей линии Транссибирской магистрали, – снова заговорил Лебедев, – руководители местного комитета открыто призывают к вооруженной демонстрации и забастовке. На собрании они приняли резолюцию, в которой ставят цель – уничтожение царского самодержавия посредством восстания народа и последующего созыва Учредительного собрания. Предлагаю Обской группе поддержать призыв томских товарищей к всеобщей политической стачке по линии Сибирской железной дороги.

– Поддержим, – сказал Гранитов.

– Особо важная тема – солдаты. Необходимо солдатам новониколаевского гарнизона рекомендовать в день стачки тоже выходить на улицу. Нужно приготовить красные флаги и крупно написанные лозунги: «Долой войну!», «Долой царскую монархию!», «Да здравствует всеобщая стачка по линии Сибирской дороги!», «Да здравствует революция по всей России!».

– Флаги есть, один с надписью «Долой самодержавие», а другой как раз с призывом «Прекратим войну!». Первомайская демонстрация получилась сильной. Многие рабочие из депо выступили вместе с нами. – Гранитов помял двумя пальцами с квадратными черными ногтям белую папиросу, чиркнул спичкой, закурил.

– Обошлось без жертв? – спросил Лебедев. – Подробностей не знаю, поскольку отсутствовал в майские дни, был в Красноярске.

– Наряд казаков, как всегда, разгонял толпу, но ни погибших, ни раненых не было. – Лев тоже закурил. – Думаю, без жертв, благодаря тому, что запретил штаб Шамшиных брать с собой оружие. Человек пятнадцать арестовали, а к утру всех выпустили… На мой взгляд, не менее важным было недавнее открытое общее собрание рабочих в железнодорожном клубе. Михаил Кот выступил с зажигательной речью, разъяснил слушателям, в чем смысл демонстраций и стачек. Убедил народ. Ему долго аплодировали.

– Товарищ Лев прав. Мне рассказывали, что вы очень хорошо говорите, – включилась в разговор жена Лебедева, с улыбкой глядя на молодого черноволосого подпольщика, – у Шамшиных хвалили вас.

– Итогом вечера стало большее доверие к нам, – улыбнувшись польщённо, сказал Кот, опустошая фарфоровую розетку с вареньем. И тут же поймал строгий взгляд Лебедева, положившего руку на плечо жены.

– Доверие доверием, а приглядываться ко всем новым членам группы нужно особо внимательно: чем сильнее мы воздействуем на пролетариат, тем больше не нравимся охранке, а значит, нужно ожидать внедрения провокаторов.

– Товарищ Гранитов говорит верно, нам особо доверчивыми быть опасно. – Лебедев встал из-за стола и прошёлся по комнате.

– Варенье какое вкусное, – улыбнувшись, сказал Лев, – ещё бы самоварчик! Да хозяйку будить жалко. Она устала, бедная…

– Я к вам пришел не чаи гонять. – Лебедев исподлобья оглядел всех. – Вы знаете, что я крайне против грабежей. Мы не бандиты. Народ должен понимать, что дело революции, наше дело – светлое и чистое, и не смешивать идею свержения царизма с каким-нибудь нападением на банк.

– Если откровенно, мне тоже экспроприации претят, – признался Лев, – хотя чистенькими нам не остаться, видит Бог.

– А где средства брать? Или револьверы? – спросил Гранитов.

– Нужно искать поддержку среди капиталистов, – сказал Тигроян

– Кто же будет рубить сук, на котором сидит? – Кот засмеялся и взял один ломтик сахарного печенья.

– Есть и такие, – сказал Лебедев.

– Самоубийцы, – покачал головой Лев.

– Поповский сын никак им сочувствует? – Интонация, с какой Гранитов задал вопрос, не оставляла сомнений: Гранитов духовенство ненавидит. Впрочем, и Лебедев, наверное, способен вызвать у него неприязнь своим интеллигентским обликом и грамотной речью.

– Продолжим о главном. – Лебедев поднял руку, и все замолчали. – Так вот, о чем я. Дружинники другой «десятки» совершили тоже набег на полицию. Их не деньги и не оружие интересовали, а паспортные бланки. Из полицейского управления удалось похитить большое количество чистых бланков, никто там не хватился, поскольку царит неразбериха, стопок сотни… Ваша задача – организовать подпольный «паспортный отдел» и с помощью поддельных паспортов освобождать солдат от военной службы. За освобождение любой здравомыслящий рядовой охотно отдаст своё оружие. Через станцию Обь идут постоянно военные эшелоны, часто они вынуждены из-за перегрузки железной дороги стоять здесь двое-трое суток. В это время вы должны развернуть паспортное дело.

– Хорошо бы еще пресечь незаконную продажу солдатам спиртных напитков, – сказал Лев, – грех спаивать народ.

– Подвыпивший легче согласится взять поддельный паспорт. – Гранитов бросил в пепельницу окурок. – В деревнях бабы, чтобы от мужика помощи добиться, всегда его подпаивают. Народ ведь далеко не прост, спасающие его народники ничего в нём не понимали. Когда придёт он к власти, барскую культуру вырежет под самый корешок вместе со всеми спасителями. И правильно сделает!

– Не прост-то, не прост. – Лебедев сморщил крупный нос, и лицо его приняло брезгливое выражение. – Да болтлив. Пьяный – конспирации враг.

Глава десятая

Зоя

Май 1904 года. Томск

Вдова Еремеева билась в истерике. Возле неё сидел молодой врач Борис Евсеевич Залманов, голубоглазый полноватый шатен в очках. Будучи студентом, состоял он фельдшером при покойном докторе Еремееве.

Залманов молча смотрел на мечущуюся по комнате вдову, про себя рассуждая, что ливень женских чувств умнее переждать.

– Она вступила в их поганую партию! – кричала Еремеева, обливаясь слезами. – И в первый же день попалась полиции! Это же катастрофа! Позор! Гибель всех моих надежд! Мы были приглашены на именины к брату супруги поручика Бахерева, а Зое вручили на завтра… как это… повестку… на допрос! И мерзкая бумага подписана как раз поручиком Бахеревым! Мне остаётся только умереть от позора!

«Пожалуй, вдова в самом деле скончалась бы прямо сейчас, – с иронией подумал Залманов, – признайся я ей, что состою в томской организации РСДРП и к тому же являюсь кандидатом в члены руководящего комитета».

– Вы должны мне помочь ради памяти моего супруга! Нужно вырвать Зою из клещей этой гнусной организации! Партия называет себя пролетарской, моей девочке там не место!

«Пожалуй, ливень стихает», – мысленно отметил Залманов. Он поправил круглые очки, постоянно съезжавшие с переносицы, и сказал:

– Многоуважаемая Аполлинария Андреевна, я сделаю всё, что смогу, для вашей Зои. Мне нужно поговорить с ней лично, желательно, чтобы вы отсутствовали, иначе девушка не раскроется передо мной и не поверит моим увещеваниям. Хорошо бы устроить нашу встречу завтра вечером, после её допроса в полиции. Зоя будет, конечно, растеряна, возможно, испугана, и легче будет внушить ей верное направление мыслей

– Понимаю, Борис Евсеевич. – Вдова упала в кресло, отчего сиденье жалобно пискнуло, словно в его цветочках таилась мышь. – Я всё сделаю, как вы просите. Приходите завтра, часам к восьми вечера. Я навещу родственницу, а горничную Дусю, она у нас пятый год, чудесная и покладистая девушка, наполовину казашка, заранее отпущу, пусть отдохнёт.

– Вы уверены, что Зоя останется дома?

– Уверена. У её кавалера то ли перелом, то ли вывих ноги. Зоя сама мне об этом сказала. Третий день она об этом паршивом Мишке Гаврилове тоскует, я всё замечаю, что с моей девочкой происходит. Он-то её и заразил вирусом революции.

– А не отправится ли Зоя его навещать как раз после допроса?

– Он живёт где-то у своей тётки, родственницы покойного протоиерея Антония Диева. Его сын, отец Никодим, мой духовник. – Еремеева снова заплакала. – Мишка только записочки шлёт Зое, но не зовёт. Возможно, таится от родни, что член вредоносной партии и девушку туда вовлёк. Такие приличные люди, а он…

– Я слышал краем уха, что Никодим Диев состоит в недавно возникшем Русском кружке, – осторожно заметил Залманов, снова поправляя сползшие с переносицы очки.

– Вы его, наверное, спутали с иереем Никифором, настоятелем Свято-Троицкой церкви.

– Может быть. – Залманов поднялся, посчитав, что пора завершать благотворительный визит – дань памяти доктору Еремееву. – Мне пора.

– Значит, завтра вечером вы придёте?

– Конечно.

– Я надеюсь, Борис Евсеич, только на вас!

– Что ж ваш духовник не повлиял на этого… на Михаила Гаврилова? – спросил Залманов и торопливо покинул гостиную.

Он потрепал по щеке сочную горничную Дусю, открывавшую ему входную дверь и сверкнувшую игриво белыми зубками. Дуся помнила отдающие болотной тиной поцелуи старого доктора Еремеева и считала добрую барыню глупой, прощавшей измены мужу, думающей только о дочери. Получая жалованье, Дуся, сладко улыбаясь, произносила пару дежурных благодарных слов, а мысленно желала: «Сдохни!» – мечтая, что после смерти барыни сможет тихохонько кое-что из оставшегося от неё прихватить, шальная Зойка и не заметит. «Уж больно мне их шубки нравятся, – признавалась себе горничная, – помрёт Аполлинария, надо будет успеть забрать». Сходила Дуся как-то к цыганке и оговорила Еремееву: жадная да злая. Цыганка пообещала «сделать ей на смерть». Дуся заплатила серебряной ложечкой: собирая кухонный мусор, – ей пришлось теперь и кухарить, поскольку вдова стала ограниченной в средствах и оставила из прислуги одну Дусю, – сбрасывала в мусор очередную серебряную ложечку, вроде как по рассеянности, а потом незаметно вынимала и припрятывала. Еремеева ничего не замечала. Помогая застегнуть пуговицы на спине нового платья Зое, Дуся нахваливала её красоту, хотя, обсуждая хозяйскую дочку со знакомой прислугой из других домов, иначе чем худой оглоблей Зою не звала. Голубоглазый доктор Дусе понравился. У этого поцелуи, наверно, не тиной пахнут, а дорогим вином.