Обреченная на власть

глава 4

3 дня до коронации

Агон

Три дня до коронации и я решила сбежать

Не в переносном смысле. Не «сбежала от ответственности» или «сбежала от мыслей». Буквально: спустилась по боковой лестнице южного крыла, той самой, где ступени стёрты до блеска ещё при прадеде и где на каждом пролёте пахнет по-разному — сначала воском, потом старым деревом, потом сыростью из подвалов. Протиснулась через кладовую, которую никто не проверял с эпохи деда, — Мирра как-то показала мне этот путь, и с тех пор я пользовалась им чаще, чем следовало бы. В кладовой пахло пылью, сухими травами и старым железом, и где-то в углу всё ещё стоял сломанный манекен, на котором мадам Элизье примеряла платья моей матери.

Я вышла через узкую дверцу в стене — она была такой незаметной, что даже стража забывала о её существовании, — и оказалась в переулке старого квартала, где булыжники помнили ещё те времена, когда Агон не был центром мира.

Аскель уже ждал.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, в простом тёмном плаще, без единого украшения, без архивных свитков под мышкой — без всего того, что делало его «придворным архивистом». Волосы, обычно собранные в хвост, сегодня были распущены и падали на плечи, и в этом было что-то до невозможности свободное. Он выглядел как человек, который предвкушает что-то запрещённое, и от этого казался моложе — или, может быть, просто более настоящим.

— Ты опоздала на три минуты, — сказал он, отлипая от стены.

— Я принцесса. Я не опаздываю. Все остальные приходят слишком рано.

— Разумеется. — Он шагнул ко мне и накинул на плечи капюшон, который я держала в руках, поправил ткань так, чтобы лицо оказалось в тени, и его пальцы на секунду задержались у моего виска. — Идём, пока тебя не хватились.

— Кто меня хватится? Отец? Он до вечера на совете. Мирра? Она знает. У нас есть куча времени до приема

— Мирра знает всё?

— Мирра знает достаточно, чтобы не спрашивать.

Он хмыкнул и взял меня за руку и потащил за собой в переулок

Агон за стенами дворца был другим.

Я знала это умом — но каждый раз, когда удавалось выбраться, знание превращалось из сухого факта в живое, дышащее ощущение. Здесь пахло жареным мясом с уличных жаровен и угольным дымом из кузниц, свежим хлебом из пекарен на углу и чем-то резким, химическим, что тянулось из мастерских алхимиков в нижнем ярусе. Запахи не смешивались, а существовали слоями, как пласты породы: проходишь три шага — и ты уже в другом мире, где пахнет не хлебом, а краской и лаком из мебельной мастерской.

Улицы были узкими, стиснутыми между высокими домами с тёмными фасадами, и брусчатка блестела от недавнего дождя, отражая свет редких фонарей. Где-то в глубине переулков играли на чём-то низком и гулком — инструмент, названия которого я никогда не знала, но звук которого всегда казался мне голосом самого Агона: хриплым, глубоким, чуть печальным.

Никто не смотрел на нас дважды. Два демона в тёмных плащах, идущие слишком близко друг к другу, — обычная картина для старого квартала, где вопросов не задают, а дела не обсуждают вслух, если хотят сохранить зубы.

— Куда сначала? — спросил Аскель, чуть наклоняясь к моему уху, чтобы перекричать шум улицы.

— Туда, — я кивнула в сторону рынка, откуда тянуло дымом и специями. — Хочу попробовать те булочки с ромом, которые ты описывал в прошлый раз. « Они стоят того, чтобы ради них умереть!!!».

— Я сказал «стоят того, чтобы ради них сбегать». Разница есть.

— Ты стал осторожнее в выражениях.

— Ты стала лучше запоминать мои выражения. Это пугает.

— Ты меня боишься?

— До ужаса, — он улыбнулся уголком губ. — Особенно когда ты голодна.

Я пихнула его локтем, и он рассмеялся. По-настоящему — запрокинув голову, с тем редким смехом, который я слышала только здесь, снаружи, когда на нём не было ни капли дворцового лоска, ни тени архивариуса, ни грамма осторожности. Я любила этот смех. Я любила его именно таким — растрёпанным и свободным.

— Ты вообще знаешь, как я люблю тебя? — спросила я вдруг, и вопрос вырвался раньше, чем я успела его остановить.

Он посмотрел на меня — долгим, спокойным взглядом, который говорил больше, чем любые слова.

— Догадываюсь, — сказал он. — Но ты можешь напоминать. Я не против.

— Вот и напоминаю.

— Вот и спасибо.

Рынок встретил нас грохотом, от которого закладывало уши, и запахами, от которых кружилась голова. Мы протискивались между лотками — высокими, шаткими, заваленными товаром до самого верха. Торговцы кричали, перебивая друг друга, и их голоса смешивались с лязгом металла из посудного ряда, с визгом детей, которые носились между прилавками, с гулом толпы, которая текла, как река, — медленно, увлекая за собой.

Аскель придерживал меня за локоть там, где толпа становилась особенно густой, и каждый раз его пальцы задерживались чуть дольше, чем требовала необходимость. Я тащила его к прилавкам, которые казались мне интересными, и он не сопротивлялся — только иногда наклонялся к уху и комментировал что-нибудь язвительное про очередного торговца.

— Видишь того, с фиолетовыми перьями на шляпе? Он в прошлый раз пытался продать мне «эликсир вечной жизни». Я проверил — это был разбавленный сидр.

— И ты не купил?

— Я предложил ему проверить эликсир на себе. Он почему-то отказался.

— Странно.

— Вот и я подумал.

Торговец пряностями за соседним прилавком — сухой, как щепка, демон с разноцветными глазами — предложил нам попробовать что-то лиловое и пыльное из маленького мешочка.

— Специя из Тенебриса, господа! Редчайшая! Одна щепотка — и любое блюдо станет пищей богов!

Аскель взял щепотку, понюхал, поморщился.

— Это плесень, замаскированная под специю. Причём довольно старая.

— Что?! — торговец выпрямился с видом оскорблённого достоинства. — Господин, я торгую на этом рынке пятнадцать лет!

— И пятнадцать лет продаёте плесень? Мои соболезнования.

Я зажала рот ладонью, чтобы не расхохотаться в голос. Торговец открыл было рот для возмущённой тирады, но я уже тянула Аскеля за рукав прочь, и мы скрылись в толпе раньше, чем он успел набрать воздуха.

— Ты невозможен, — выдохнула я, когда мы остановились у фонтана в центре площади.

— Я честен. Это не одно и то же.

— Иногда честность — это просто хороший способ нажить врагов.

— Враги у меня уже есть. Одним больше — не страшно.

Я посмотрела на него — на его лицо, освещённое дрожащим светом рыночных фонарей, на его улыбку, которая была только моей, — и почувствовала, как внутри что-то сжимается. Через три дня я надену корону. Через три дня такие прогулки станут невозможны. Через три дня всё изменится — и я не знала, останется ли в этом новом мире место для нас, таких, какие мы сейчас.

— Что? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Ничего. Просто запоминаю.

Он меня понял. Взял мою руку и поднёс к губам, поцеловал костяшки — быстро, почти незаметно для окружающих, но достаточно, чтобы я почувствовала тепло его дыхания.

— Ещё не всё кончилось, — сказал он. — Мы ещё здесь.

— Ага

Булочки с ромом нашлись в конце рыночного ряда, у маленькой жаровни, над которой поднимался такой густой дым, что я сначала подумала — пожар. Но нет: просто пожилая демоница с абсолютно невозмутимым лицом жарила их на открытом огне, переворачивая длинными щипцами.

— Две, — сказал Аскель, выкладывая монеты на прилавок.

Демоница молча кивнула, ловко подхватила две булочки, завернула в промасленную бумагу и протянула нам. Ни улыбки, ни приветствия, вообще никаких манер...

Я откусила первый кусок — и мир на мгновение исчез.

Во рту разворачивалось что-то, что можно было бы описать как «пожар в миниатюре» или «маленький персональный ад», но в самом лучшем смысле. Ром обжигал горло, а сахарный сироп закрывал раны

— Нууу, неплохо, — выдохнула я, прожёвывая.

— «Неплохо»? — он смотрел на меня с нескрываемым весельем, не притронувшись к своей. — У тебя глаза закатились)

Я усмехнулась

Мы стояли у жаровни, ели обжигающе острые пирожки и смотрели на рынок. Толпа текла мимо, равнодушная, занятая собой: вот женщина с корзиной овощей торгуется с мясником, вот старый демон с медным посохом что-то втолковывает молодому, вот компания подростков хохочет над шуткой, которую я не расслышала. Никому не было дела до двух фигур в тёмных плащах. Никому не было дела до того, что одна из них через три дня наденет корону и перестанет быть просто женщиной, которая ест булки на рыночной площади.

— Скучаешь по этому? — спросила я, не глядя на него. — По обычной жизни.

— У меня никогда не было обычной жизни. Я вырос в архиве, Вейла. Моими соседями были свитки.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Он помолчал, дожевал пирожок, вытер руки о плащ — жест настолько бытовой, что я улыбнулась, несмотря на тяжесть вопроса.

— Иногда, — сказал он наконец. — Когда я вижу, как живут люди здесь, внизу, я думаю: а что, если бы я родился не в архиве, а вот здесь? У меня была бы лавка. Или мастерская. Я бы торговал книгами, а не читал их.

— Ты бы торговал книгами и всё равно читал бы их, пока никто не видит.

— Это правда, — согласился он. — Но в конце концов я вспоминаю, что обычная жизнь — это жизнь без тебя. И перестаю скучать.

Я толкнула его плечом, сильнее, чем в прошлый раз.

— Это было слишком красиво для уличного рынка.

— Я стараюсь соответствовать обстановке. Ты заслуживаешь красивых слов хотя бы иногда.

— Я заслуживаю этих булок. И желательно каждый день, — я доела последний кусок и облизала пальцы. — И свободы. Хотя бы на пару часов.

— Свобода — это не часы, Вейла. Свобода — это то, что внутри.

Мы вернулись во дворец через пару часов. Тот же переулок, та же дверца в стене, та же кладовая с пыльными манекенами. Аскель пропустил меня вперёд и, прежде чем закрыть дверь, задержался на секунду, глядя на улицу — на узкую полоску неба между домами.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Просто запоминаю.

Я взяла его за руку и потянула внутрь.

Мирра встретила нас в моих покоях с видом человека, который всё знал, но ни о чём не спросил и никогда не спросит. Она сидела в кресле с книгой — кажется, это был старый сборник легенд, который я дала ей неделю назад, — и даже не подняла головы, когда мы вошли.

— Хорошо погуляли? — спросила она, переворачивая страницу.

— Отлично, — сказала я, снимая плащ

— Вы принесли мне пирожок?

— Нет.

— Тогда я оскорблена и не разговариваю с вами.

— Ты только что разговаривала.

— Это была последняя фраза. Теперь всё.

Я усмехнулась и бросила плащ на спинку кресла. Аскель стоял у двери, наблюдая за нами с тем выражением тихой радости, которое появлялось у него только в такие моменты — когда не было ни дворца, ни политики, ни грядущей коронации.

— Я пойду, — сказал он. — Меня ждет архив.

— Ты всегда там...

— Архив — моя первая любовь. Ты — вторая.

Я обернулась и на моем лице явно читалось негодование

— Что ты сказал???

Но он лишь улыбнулся и вышел закрыв за собой дверь

— Вы сегодня счастливая, — отвлекла меня Мирра. — Я давно такого не видела.

— Да, иногда я позволяю себе такую роскошь

— Иногда — это лучше, чем никогда.

— Ты становишься философом.

— Это всё книга. — Она кивнула на фолиант. — Там один герой говорит: «Счастье — это то, что ты выбираешь».

Я задумалась. Выбрать помнить сегодняшний вечер — рынок, булочки, смех, его пальцы на моём виске. Выбрать помнить это, когда всё остальное рухнет.

— Хороший совет, — сказала я.

— Я знаю. Я вообще полна хороших советов.

— Нужно переодеться к приему. Принеси платье.

Отец решил, что встреча с Кассиэлем не требует моей подготовки и даже присутсвия моих советников. И даже потрудился организовать встречу совета именно в этот день. Чтобы мне уж точно никто не помог. Очень здорово, особенно учитывая что я вообще не успела подумать как решать эту проблему и тем более что говорить..Мирра одела меня. Сегодня снова алый шелк, но чуть более закрытый. Платье было с высоким горлом, корсет без особых излишеств, просто чтобы утянуть мою и без того узкую талию, отсутствие рукавов - обычное дело для моих одежд, ведь я часто их поджигаю... Но и совсем монашкой я пойти не могла, поэтому разрез от бедра демонстрировал всем мои длинные ноги и черные шпильки

Рэвел ждал меня у дверей тронного зала ровно в полдень — как всегда, минута в минуту. Не знаю, как ему это удавалось. Может, у него внутри были встроены часы, лишённые права на погрешность. Может, он просто приходил на полчаса раньше и ждал, делая вид, что только что подошёл. Я никогда не спрашивала — ответ всё равно был бы уклончивым.

Он стоял прямо, руки сложены за спиной, лицо — привычная маска: ни холодная, ни тёплая, просто нейтральная, как чистый лист бумаги, на котором ещё ничего не написали. Но я знала его шесть лет, и я видела лёгкое напряжение в уголках губ, чуть более глубокую тень под глазами. Он не спал. Опять.

Полукровка. Ангел и демон в одном теле — комбинация настолько редкая, что в архивах Ада ей была посвящена ровно одна полка, и та наполовину пустая. Но видимо мой отец планирует расширить этот раздел, ведь явно ждет от меня совместных детей с наследником Рая. Ангельская кровь дала ему ту особую, почти невыносимую красоту, которая бывает у существ, не совсем принадлежащих этому миру: высокие скулы, светлые глаза, линия подбородка — чёткая, как росчерк пера. Демонская же добавила что-то более тёмное, что проявлялось не во внешности, а в том, как он двигался: плавно, бесшумно, с постоянной готовностью, которая никогда не переходила в угрозу, но всегда о ней напоминала. Кучерявые, светлые волосы всегда делали его чуть более милым и добавляли в него хоть какой-то живости. Черная форма была как всегда идеально выглажена. Рубашка, под которой всегда была броня, кожаные штаны и конечно же пояс, полный кинжалов

— Ты не спал, — сказала я вместо приветствия.

— Добрый вечер, Ваше Высочество, — ответил он ровно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Рэвел.

Он позволил себе короткий вздох — для него это было эквивалентом эмоционального взрыва.

— Ночь была долгой. Пришлось проверить кое-что перед сегодняшней встречей. Ничего серьёзного.