Обреченная на власть

— Ты сидел и считал? — Я покачала головой. — Это уже не любовь. Это диагноз.

— Я предпочитаю термин «внимательность».

— Я предпочитаю, чтобы ты меня поцеловал.

Он улыбнулся и шагнул ко мне. Его ладони легли на мою талию и от этих прикосновений по коже побежали мурашки, а тепло потекло по венам. Когда он целовал меня, мир на секунду замирал.

— Ну, — сказал он, отстраняясь, — рассказывай.

— Я уже рассказала Рэвелу.

— Ну у нас не общий мозг.

— Да, Рэвел хотя бы не считает минуты.

— Он считает всё, просто не говорит тебе об этом. — Он потянул меня к креслу, и я опустилась в него, вытянув ноги. Он сел на подлокотник, его ладонь легла на моё плечо. — Давай с самого начала.

И я рассказала. Всё — от первого взгляда на Кассиэля до последней фразы. О том, как их свет выбелил мой зал. О том, как он стоял, не кланяясь, и смотрел на меня без страха. О том, как он сказал «мой отец прислал предварительное согласие, не спрашивая ни вас, ни меня». О том, как я пыталась его смутить — и о том, как он покраснел.

— Он покраснел? — переспросил Аскель, и в его голосе я услышала смех. — Наследник Эйсена, первородный сын Серафиэля, покраснел, потому что ты сказала ему, что он холодный в постели?

— Чуть-чуть. Вот здесь. — Я коснулась своего виска. — Но я заметила.

— Ты как всегда.

— Знаю. — Я откинула голову на спинку кресла. — Но зато теперь я знаю, что он живой. Это уже что-то.

— И что ещё ты узнала?

— Что он никогда не покидал Эйсен. До сегодняшнего дня. Ему двадцать четыре, и он не видел ни одного другого мира. Что он говорит то, что думает, потому что не умеет иначе. Что он может не передавать отцу всю правду — просто потому, что не считает нужным. Что я ему интересна. Он сказал это прямо.

— Прямо — это как?

— Я спросила, чего он хочет от этого союза. Он сказал, что не знает. Что хочет увидеть меня. Что я не такая, как он ожидал.

— И он тебе понравился.

— Я этого не говорила.

— Ты этого не говорила, — согласился Аскель. — Но ты сказала, что он интересный, что он не боится, что он живой, что он покраснел, и что ты хочешь узнать больше. — Он чуть улыбнулся. — Для человека, который три дня назад хотел испепелить его при первой встрече, это значительный прогресс.

Я вздохнула. Он был прав. Он всегда был прав.

— Я не хочу, чтобы он мне нравился. Это усложняет всё.

— Вейла. — Он наклонился и поцеловал меня в висок — легко, почти невесомо, как дуновение ветра. — Вся твоя жизнь — это сложно. Одним сложным человеком больше ничего не изменит.

— Изменит. Потому что этот сложный человек может стать моим мужем. А я не хочу мужа. Я хочу тебя.

Он помолчал. Потом спустился с подлокотника, опустился передо мной на корточки и взял моё лицо в ладони. Его пальцы были прохладными — они всегда были прохладными, — но от них шло тепло, которое не имело ничего общего с температурой. В его глазах, карих и спокойных, я видела всё, что он не говорил словами. И этого было больше, чем могли вместить любые слова.

— Ты — моя, — сказал он. — И никто — никакой ангел, никакой архангел, никакой договор — этого не изменит. Если ты решишь, что этот брак нужен, я уйду в тень и буду рядом. Если ты решишь отказаться — я снова буду рядом. Если ты решишь поджечь Эйсен — я принесу тебе факел. Ты понимаешь?

Я смотрела на него. На его лицо — карие глаза, чуть кривоватая улыбка, морщинка между бровей, которая появлялась, когда он волновался.

— Понимаю, — сказала я.

— Тогда хватит думать о Кассиэле. По крайней мере, сегодня.

— А о чём мне думать?

— О том, что ты — Королева. Что через день ты наденёшь корону и станешь самой могущественной женщиной во всех мирах. И что я люблю тебя, а ты любишь меня, и это единственное, что имеет значение.

— Ты романтик.

—Мне просто мне достались хорошие книги.

Я засмеялась — тихо, устало, но искренне. Потом наклонилась и поцеловала его.

За окном алый сумрак окончательно сменился темнотой. В городе зажглись огни — жёлтые, рыжие, живые. Где-то внизу, в старом квартале, всё ещё работали жаровни и лавки, и та самая демоница, наверное, всё ещё жарила булочки с ромом. А здесь, в нашей башне, было тихо. Только мы и наше дыхание

— Пару дней, — сказала я, отстраняясь. — Совсем скоро — коронация.

—Коронация, — повторил он.

— Ты будешь там?

— Где же ещё мне быть? — Он улыбнулся, но что-то в его улыбке было не так. Что-то в глубине глаз, что я не смогла разгадать. Что-то, что я заметила и тут же забыла, потому что он снова меня поцеловал. — Я буду там, Вейла. Как и обещал.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда иди ко мне. Я хочу уснуть рядом с тобой.

Он поднялся, взял меня за руку и повёл в спальню. Я разделась и легла первой, он — следом, и его рука привычно легла на мою талию, а дыхание — в мои волосы.

В камине догорали угли. Тени на стенах замерли. Где-то в недрах дворца пробили часы — старые, бронзовые, с низким, тягучим звоном, который разливался по коридорам, как расплавленный металл. До коронации оставалось два дня.

Я закрыла глаза и уснула.