Обреченная на власть

Глава 5

3 дня до коронации

Агон

Зал был не мой

Я это почувствовала ещё в дверях — до того, как успела что-то увидеть. Просто шагнула через порог, и как будто кто-то вытащил из воздуха всё тепло разом. Не метафора. Буквально: в коридоре было жарко, натоплено, пахло углём и старым камнем, а здесь — ничего. Их свет лежал на моём чёрном мраморе и делал его серым. Мрамор, который я знала с детства, по которому бегала босиком в шесть лет, пока никто не видел, — он вдруг стал чужим. Мои огни в чашах горели вполнакала, будто устыдились, пригнулись перед этим ровным белым сиянием, которое не давало теней. Даже запах пропал — в Агоне всегда пахнет углём, горячим камнем, чем-то живым. Здесь не пахло ничем. Стерильно. Как в склепе, который убирают каждый день.

Я выпрямила спину и шагнула внутрь.

Охрана — четверо, по двое с каждой стороны от центра. Советник — пожилой ангел с лицом, которое, казалось, никогда не выражало ничего, кроме вежливого ожидания. И между ними, чуть впереди остальных — он.

Кассиэль стоял так, будто вырос из пола. Прямо, без напряжения, руки вдоль тела. Светлые волосы убраны назад открывая лицо. Лицо из тех, что лепят, когда хотят сделать что-то безупречное, но забывают добавить хоть что-то живое. Высокие скулы, прямой нос, рот, который, кажется, открывается только по необходимости. Глаза — почти белые, светлые до такой степени, что непонятно было: смотрит он на меня или уже сквозь.

Крылья сложены плотно, аккуратно, кончики маховых перьев касаются пола. Белые, с серебряным подбоем. Красивые, если нравится такое. Мне не нравилось. Мне вообще не нравилось ничего, что было связано с Эйсеном, — их холод, их порядок, их уверенность в том, что мир должен быть устроен так, как удобно им.

Я двинулась вперёд. Каблуки по мрамору отстукивали каждый мой шаг давая понять, что я здесь хозяйка. И никакой белый свет этого не изменит.

Советник шагнул из ряда и поклонился. Глубоко, с достоинством, с тем профессиональным уважением, за которым нет ничего человеческого. Его одеяние было безупречным — серебряная вышивка по белому шёлку, символы Эйсена, которые я не удосужилась выучить.

— Ваше Высочество. Позвольте представить Кассиэля, наследника Эйсена, первородного сына архангела Серафиэля. Он прибыл лично, в знак глубокого уважения к вашему трону и в знак доброй воли дома

— Я знаю, кто он.

Советник замолчал. Распрямился. Нейтральное лицо осталось нейтральным — хорошо обученный человек. Я заметила, как он бросил короткий взгляд на Кассиэля — проверил, всё ли в порядке? Кассиэль на этот взгляд не ответил. Он вообще ни на что не реагировал. Гребанная кукла

За всё это время он не шевельнулся. Не поклонился. Смотрел на меня так же, как смотрел, пока я шла — спокойно, прямо, без всякого трепета. Большинство людей при первой встрече со мной хотя бы моргали чаще обычного. Он нет. Он просто стоял и смотрел, и в его взгляде не было ни вызова, ни страха, ни попытки понравиться. Вообще ничего. Как будто я была не Королевой, а картиной на стене, которую он рассматривал с вежливым интересом.

— Наследник Эйсена, — сказала я, останавливаясь напротив. Расстояние было меньше, чем того требовал протокол, — я знала это и знала, что он заметит. — Добро пожаловать.

— Благодарю, — сказал он.

Голос низкий. Ровный. Бархатный. Такой, от которого ждёшь продолжения, а его нет. Ни «для меня честь», ни «рад быть здесь», ни какой-нибудь другой придворной чепухи. Просто «благодарю» и тишина.

Я прошла к столу и села первой — потому что это мой зал. Стол был накрыт заранее: вино в графине, вода в хрустальном кувшине, блюдо с фруктами — инжир, гранат, тёмный виноград. Я ничего не предложила. Просто откинулась на спинку кресла и ждала.

Он сел напротив. Движения были точными, экономными — ни одного лишнего. Сложил руки на столе. Крылья чуть сместились, устраиваясь за спинкой кресла, и я заметила, как блеснул серебряный подбой — дорого, очень дорого, но без показной роскоши.

— Ваш отец прислал предварительное согласие, — начала я. — Это значит, что ваша сторона считает переговоры практически завершёнными.

— Это значит, что мой отец считает их завершёнными, — поправил он. — Я — нет.

Я медленно подняла голову.

— Объясните.

— Союз между Агоном и Эйсеном выгоден обеим сторонам, — сказал он, и голос его не изменился ни на полтона. — Это факт, который не требует обсуждения. Однако условия, на которых этот союз будет существовать, — требуют. Мой отец склонен считать, что достаточно подписать договор. Я склонен считать, что договор без взаимного понимания — это бумага.

— Взаимного понимания, — повторила я. — Вы часто так говорите о своём отце?

— Только когда это точно, — ответил он.

— И это точно?

— В данном случае — да.

— То есть вы хотите сказать, — медленно проговорила я, — что мы оба оказались за этим столом не по своей воле.

— Я хочу сказать, что мы оба оказались за этим столом, — поправил он. — А по своей воле или нет — это каждый решает сам.

— И вы решили?

— Я ещё решаю.

Я хмыкнула.

— Долго?

— У меня есть время. — Он чуть наклонил голову. — У вас, полагаю, тоже.

— У меня коронация через два дня. Времени нет. Но, как видите, я всё равно здесь. Трачу драгоценные минуты на ангела, который, говорят, никем не тронут потому что холоднее мрамора.

Советник за спиной Кассиэля издал звук, похожий на сдавленный кашель. Кассиэль моргнул — впервые за весь разговор, — и это моргание было чуть длиннее обычного.

— Вам это часто говорят?, — заметил он после крошечной паузы.

— Нет, — сказала я, отпивая глоток вина из бокала, который до этого не трогала. — Я просто предположила. У вас очень... сдержанный вид.

— Благодарю.

— Это не комплимент.

— Я понял. — Он помолчал. — И всё же — благодарю. Лучше быть сдержанным, чем неоправданно горячим.

— Это смотря в каком контексте, — сказала я и чуть приподняла бровь.

Он снова моргнул. Пауза стала чуть длиннее. Мне показалось — или каменное лицо слегка порозовело?

— В контексте дипломатии, — уточнил он ровно.

— А, я то думала, вы про другое. У вас, ангелов, вообще есть «другое»? Или только переговоры и протокол?

— У ангелов есть разное, — сказал он. — В том числе протокол. И дипломатия. И...

— И? — я наклонила голову.

— И я, кажется, начинаю понимать, что имел в виду отец, когда говорил, что с вами непросто.

— Непросто — это эвфемизм. Ваш отец, наверное, сказал «невыносима».

— Я не передаю дословно.

— Вот и правильно. Я бы всё равно не смутилась. Меня сложно смутить. В отличие от некоторых.

Я посмотрела прямо на него. Он выдержал взгляд — но что-то в нём дрогнуло. Растерянность, которую он пытался спрятать за привычной невозмутимостью.

— Вы проверяете мою реакцию, — сказал он.

— Разумеется. И вы её только что выдали.

— Я знаю. — Он чуть склонил голову. — Это было неожиданно.

— Что именно? Что я говорю о отношениях с ангелом, которого вижу впервые?

— Что вы вообще об этом заговорили. Большинство невест не поднимают эту тему на первой встрече.

— Большинство невест — не я. И большинство невест не сидят напротив человека, которого им пытаются навязать.

— Справедливо, — признал он. — Значит, вы так делаете всегда — проверяете людей, выводя их из равновесия.

— Помогает понять, кто передо мной. — Я поставила бокал. — Вот вы, например, сейчас покраснели.

— Я не краснею.

— Чуть-чуть. Вот здесь. — Я коснулась своего виска, показывая. — Совсем незаметно, если не всматриваться. Но я всматриваюсь.

Он медленно выдохнул. Это был не вздох — просто долгий, контролируемый выдох, какой делают, когда понимают, что проиграли раунд, но не хотят признавать.

— Вы опасны, — сказал он наконец.

— Знаю, — я улыбнулась. — Спасибо за комплимент

— Вы не хотите этого брака, — выпалил он, достаточно быстро, но так же спокойно, как и все речи до.

Тишина в зале стала другой. Эйсенский советник у стены чуть напрягся — едва заметно, но я видела. Охрана не шелохнулась.

Я не ответила сразу. Смотрела на него — на это каменное лицо, на эти почти белые глаза, которые смотрели на меня без извинений.

— Это смелое утверждение для первой встречи.

— Это наблюдение. — Он не отвёл взгляд. — Вы вошли в зал, как входят на битву. Ваши плечи развёрнуты, подбородок поднят, шаг — намеренно громкий. Вы не смотрели на мою охрану, только на меня. Вы не предложили вина. — Короткая пауза. — Вы пришли сюда не разговаривать. Вы пришли сюда оценить противника.

Я молчала.

Внутри что-то холодно и очень внимательно повернулось в его сторону.

Рэвел сказал: читает намерения, не знает об этом сам. Я видела сейчас, что это правда — он не читал мысли, он читал меня. Каждый жест, каждый угол, даже то, чего я не сделала. И делал это с такой же естественностью, с какой другие дышат — без усилия, без осознания, что это что-то особенное.

Это было очень особенным.

— Предположим, вы правы, — сказала я ровно. — Что с того?

— Ничего, — сказал он. — Я не пришёл убеждать вас хотеть этого брака. Я пришёл выяснить, возможен ли он в принципе — не как политическая сделка, а как... рабочий механизм. Мне не нужна жена, которая меня ненавидит. Мне не нужен союз, который развалится через год, потому что одна из сторон ждёт момента, чтобы его разорвать.

— А что вам нужно?

Он смотрел на меня. Долго — дольше, чем это было бы вежливо по любому протоколу.

— Честность, — сказал он наконец. — Мне нужно знать, с кем я имею дело. Не с наследницей трона. Не с будущей Королевой Ада. С вами.

Я откинулась на спинку кресла. Скрестила руки. Смотрела на него с тем выражением, которое Мирра называла «вы снова собираетесь что-то поджечь». В венах кровь начала закипать. Пламя в чашах наконец загорело в полную силу, почувствовав себя свободно и подписавшись моей силой. Хорошо, что я сегодня без рукавов...

— Вы понимаете, что только что сказали мне — наследнице трона Ада — что наследница Вас не интересует. Это противоречит всему, ради чего мы собрались

— Да.

— И это кажется вам разумным?

— Нет, — сказал он. — Но это кажется мне честным.

Пауза.

Он снова посмотрел на меня, но уже с интересом, который не сумел скрыть

— Вы не такая, как я ожидал, — сказал он.

— Это хорошо или плохо?

— Это... — он замялся на долю секунды, — неожиданно.

— Как и вы, — сказала я. — Я думала, вы будете хуже.

— Спасибо. Кажется.

— Не за что. Это не комплимент. Просто наблюдение.

— Я уже заметил, что наблюдения — ваш любимый жанр, — сказал он.

— Один из. Есть ещё провокации. И прямые вопросы. Давайте попробуем третий вариант: вы хотите этого союза? лично вы

Он помолчал.

— Я не хочу союза, который разрушится через год.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это единственный честный ответ, который у меня есть, — сказал он. — Я не знаю, хочу ли я этого. Я не знаю вас. И, честно говоря с каждой минутой я понимаю вас все меньше.

Я усмехнулась.

— Смутила?

— Сбили с толку, — поправил он. — Это разные вещи.

— Конечно, разные. Смущение — это когда вы краснеете. А сбить с толку — это когда вы не знаете, что сказать дальше.

— И то, и другое, — признал он после короткой паузы. — Вы довольны?

— Очень.

Он чуть покачал головой, но я заметила, что уголок его рта снова дрогнул — в этот раз точно не от раздражения.

— Все же Вы невыносимы, — сказал он.

— Знаю. Но согласитесь: это гораздо веселее, чем обсуждать погоду.

Он помолчал, потом коротко кивнул — признание, которое он явно не собирался облекать в слова.

— Хорошо, — сказала я, возвращая разговор в русло. — Тогда давайте попробуем по-другому. Я не хочу этого союза. У меня есть причина, и она личная. Вы, судя по всему, тоже не горите желанием. Значит ли это, что мы можем договориться о чём-то, что устроит обоих?

— Договориться, — повторил он, пробуя слово. — О чём именно?

— О том, что этот брак не состоится, но мы можем рассмотреть иной формат соглашения и союза.

— И какой же?

— Не знаю, — сказала я честно. — Но я не собираюсь быть чьей-то пешкой. Если я и заключу союз — а я пока не сказала «да», — это будет на моих условиях. Вы должны это понимать.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул — медленно, но без колебаний.

— Я понимаю, — сказал он. — И, полагаю, вы должны понимать, что я тоже не собираюсь быть инструментом. Ни вашим, ни чьим-либо ещё.

— Значит, мы можем найти общий язык.

— Возможно.

Я поднялась. Он встал следом — сразу, без промедления.

— Ваше Высочество, — сказал советник у стены, делая шаг вперёд, — если вы готовы назначить следующую встречу для обсуждения условий...

— Завтра, — сказала я, не оборачиваясь. — После полудня. Здесь же. Без советников. Только он и я.

Советник замер. Кассиэль чуть наклонил голову — не протестуя, а скорее принимая к сведению.

— Я буду, — сказал он.

— Посмотрим, — ответила я и пошла к дверям. Рэвел открыл их до того, как я дошла. Я вышла, не обернувшись.

Коридор встретил меня темнотой, теплом и запахом угля. Я остановилась сразу за дверями, выдохнула — длинно, как после долгого бега. Плечи, которые я держала развёрнутыми весь разговор, опустились на дюйм. Рэвел стоял у стены, там же, где я его оставила, и в лице его не изменилось ничего, но я заметила лёгкую тень в уголках губ, которая означала, что он ждёт, и лёгкое напряжение в скулах, которое означало, что он волновался.

— Ну? — спросил он.

— «Ну»? — я развернулась к нему, и гнев, который я сдерживала весь разговор, наконец выплеснулся. — «Ну» — это всё, что ты можешь сказать? Мог бы предупредить меня о даре чуть раньше! Я не могла ему противостоять

— Я предупредил вас за минуту до того, как вы вошли и вы вошли всё равно.

— У меня не было выбора! Он уже ждал!

— Выбор есть всегда. Вы выбрали войти. Я выбрал не задерживать вас дополнительными объяснениями, потому что вы бы всё равно не стали слушать.

Я открыла рот — и закрыла. Потому что он был прав. Я бы не стала слушать. Я никогда не слушала, когда злилась, а я злилась с того самого момента, как узнала о предварительном согласии.

— Ты ужасен, — сказала я уже тише.

— Знаю. — Он отлип от стены и встал рядом. — Как прошло?

— Он читал меня. Всю встречу. Смотрел своими почти белыми глазами и видел, когда я врала, когда уходила от ответа, когда говорила правду. — Я пошла по коридору, и Рэвел двинулся следом, на полшага позади. — Я пыталась смутить его.

— Каким образом?

— Сказала, что он, наверное, в постели холоднее мрамора.

Он сбился с шага. Всего на долю секунды — для него это было эквивалентом того, что другой человек споткнулся бы и выронил всё из рук.

— Вы сказали это наследнику Эйсена. На первой встрече.

— Да, и?

— Я слышал, как Советник переступил с ноги на ногу. Дважды. — Рэвел чуть наклонил голову. — Этого достаточно.

Я усмехнулась, и на душе стало чуть легче.

— Он покраснел, — сказала я. — Кассиэль. Чуть-чуть. Вот здесь, — я коснулась своего виска. — Но я заметила.

— Ангелы не краснеют.

— Этот краснеет. Может он живой.

— Или просто не привык к тому, что без пяти минут Королева Ада обсуждает его достоинства в постели на первой же встрече.

— А кто привык? — я покосилась на него. — Ты бы, например, привык?

— Я бы не оказался в такой ситуации

— А если бы оказался?

Он помолчал. Ровно одну секунду, но для него это было долго.

— Я бы, наверное, тоже покраснел.

Я расхохоталась. Так громко, что стражники у дальнего конца коридора переглянулись и тут же сделали вид, что ничего не слышали.

— Рэвел, — сказала я, отсмеявшись, — ты только что признался, что способен краснеть.

— Я не признавался. Я предположил.

— Это одно и то же.

— Нет. Признание — это когда ты констатируешь свершившийся факт. Предположение — это гипотеза. Я не краснел. Поэтому это гипотеза.

— Ты покраснеешь. Я постараюсь

— Не сомневаюсь, — сказал он сухо. — Но, может быть, мы вернёмся к наследнику Эйсена?

— Ладно. Он странный. Очень. Но не в плохом смысле. Он говорит то, что думает. Вообще без протокола. Просто факты.

— Как я.

— Нет. Ты говоришь факты, потому что не хочешь тратить слова. Он говорит факты, потому что не знает, как иначе. Разница есть.

Рэвел кивнул.

— Он сказал, что может не передавать отцу всё, что увидел. Не лгать, а просто не говорить всей правды.

— Это опасное признание.

— Я тоже так подумала. Но он сказал это так спокойно. Просто — констатировал. Как будто для него это нормально.

— Для него это может быть нормально, — сказал Рэвел задумчиво. — Если он всю жизнь провёл в изоляции, он мог не научиться бояться последствий. Он просто не знает, что за такие слова бывает.

— Или знает, но ему всё равно.

— Это было бы ещё опаснее для его отца.

Я остановилась у окна галереи, выходящей во внутренний двор. Внизу было тихо — только редкие фигуры стражи мелькали в свете факелов.

— Он сказал, что я опасна, — произнесла я, глядя в темноту.

— Вы опасны.

— Знаю. Но он сказал это не как предупреждение. Скорее как... комплимент.

— Может, для него это и есть комплимент, — заметил Рэвел. — Он вырос в мире, где опасность — это недостаток. А вы превратили её в достоинство.

Я повернулась к нему.

— Ты сегодня слишком красноречив. Что-то случилось?

— Ничего. Просто наблюдение.

— Ты проводишь слишком много времени со мной. Заразился.

— Возможно, — сказал он. — Это излечимо?

— Нет. Это навсегда. Привыкай.

— Я уже привык.

Я посмотрела на него — на это лицо, такое же бесстрастное, как у Кассиэля, но по другой причине. Кассиэль не выражал эмоций, потому что не умел. Рэвел не выражал эмоций, потому что запретил себе. Разница была огромной, и я знала её, потому что знала его. Знала, что под этой маской — человек, который способен чувствовать так глубоко, что это его убивает. Буквально. Проклятие матери работало именно так: чем сильнее чувство, тем слабее он становится. Поэтому он запретил себе чувствовать. Поэтому он был таким — безупречным, бесстрастным, непробиваемым.

— Рэвел, — сказала я.

— Да.

— Если бы ты мог чувствовать без последствий — что бы ты сделал?

Он посмотрел на меня.В свете факелов его глаза казались почти золотыми — ангельская кровь давала о себе знать.

— Я бы жил, — сказал он наконец.

— Ты и так жив.

— Нет. — Он чуть качнул головой — но меня все устраивает

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не страсть — не то, что я чувствовала к Аскелю. Что-то другое. Благодарность. Привязанность. И, возможно, капля сожаления о том, чего никогда не будет.

— Ты жив и живешь, — сказала я. — Стена не мешает.

— Мешает, — сказал он. — Но я привык.

— Ты слишком много привыкаешь.

— Это моя работа.

Я фыркнула, и напряжение разбилось.

— Ладно, — сказала я, отворачиваясь от окна. — Скоро коронация. Следи за Кассиэлем. Следи за советником. Следи за всеми, кто покажется тебе подозрительным. И...

— И?

— И поспи хотя бы пару часов. Ты выглядишь так, будто не спал неделю.

— Три дня, — уточнил он.

— Рэвел.

— Я посплю после коронации.

— Обещаешь?

— Я не обещаю того, чего не могу гарантировать.

— Тогда я прикажу.

— Вы не можете приказать мне спать.

— Я могу приказать что угодно.

— Спать по приказу невозможно. Это физиологический процесс, который не подчиняется волевому контролю.

— Ты и спать умудряешься с протоколом?

— Я всё делаю с протоколом. Даже не сплю.

Я покачала головой и пошла дальше по коридору. Он двинулся следом.

— Рэвел.

— Да.

— Спасибо. За всё.

Он не ответил. Но я знала, что он услышал.

Аскель был в покоях — на своем излюбленном подоконнике, с книгой, которую он, кажется, не читал, потому что смотрел не в страницы, а в окно. Алый сумрак за стеклом сгущался, и в нём уже проклёвывались первые звёзды — колючие, далёкие, но такие красивые. Когда я вошла, он повернул голову, и его лицо изменилось — он увидел что-то в моём лице, что не требовало объяснений.

— Ты долго, — сказал он, откладывая книгу.

— Ты считал минуты?

— Разумеется. Считать и систематизировать — моя работа и привычка. — Он встал с подоконника, подошёл ближе. — Тридцать семь минут в зале. Потом ещё десять в коридоре с Рэвелом. Итого сорок семь.