Капля крови на бусине дзи

Серия «Багровая сакура. Ориентальный детектив»

© Чак Э., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Чжоу Шэнь – полицейская, выросшая в деревне. Обладает сверхъестественной связью со шмелями.

Чжоу Юншэн – старший брат Шэнь.

Лян Фан – лучший друг Юншэна, позже капитан полиции и начальник Шэнь.

Отец Шэнь (Лао Чжоу) – фермер. Получил «небесные артефакты»: меч гуань дао, бусину дзи и чайный куст.

Хэй Лю – молодая банкирша из знатной семьи.

Госпожа Хэй – мать Хэй Лю. Холодная, высокомерная женщина.

Александр – учитель английского Хэй Лю.

Су Фу и Ма Линь – коллеги-криминалисты, скептически относящиеся к Шэнь и ее методам.

Хэ Чжэн – деревенский мальчик-пастух, потерявший козу.

Учитель (Шифу) – монах из храма Красного сверчка, знаток семидесяти стилей каменного боя.

Гуй – загадочный человек в черном, демон.

Небесный шмель – символическое существо, олицетворяющее циклы времени и перерождения.

Маофэн – мистическое существо, объединяющее черты кота и шмеля.

Гуань Юй и Му Синь – бог и богиня войны, жившие в Поднебесной две тысячи лет назад.

Боевая фея Си – напарница бога войны, умеет превращаться в сверчка.

Алая мантия – чайный куст, обладающий душой.

Бусина дзи – черная половинка с иероглифами «Маофэн».

Гуань дао – древний меч Зеленый дракон, упавший с неба.

Красные сверчки – насекомые-проводники между мирами.

Пролог

Чуть позже

Они нашли ее на рассвете. Дети из деревни, гонявшиеся за сбежавшей козой, приняли тело за пугало – странную, надутую куклу, насаженную на ветки высокой сосны. Но это не было пугалом. Это была молодая женщина по имени Хэй Лю – банкирша из богатого района и знатной семьи, чья жизнь оборвалась внезапно, а смерть ее была страшной и загадочной.

Ее тело, лишенное одежды, стало частью дерева. Не повешенное на ветвях, а пронзенное ими снизу вверх, от самых корней до макушки, с ужасающей, невозможной скоростью и точностью. Дерево, стремящееся к небу, могло стать для души мостом к Небесам, но превратилось для Хэй Лю в копье, пригвоздившее ее к земле.

Дело Хэй Лю оказалось первым в моей практике на службе в полиции и не последним в череде дальнейших ужасных преступлений: на моих глазах теневые сколопендры вскрывали изнутри человеческие грудные клетки.

Я могла стрелять, могла использовать рукопашный бой, но каким оружием я должна сражаться с демоническими сущностями? Закапываясь в дело, я впустила в наш мир силы прошлого и призвала бога войны.

Изучая мифы и легенды Поднебесной, я преклонялась пред богами, но только до тех пор, пока не осталась в этом мире одна. Мое рождение и без того оказалось сражением за право оказаться на этом свете, и как бы тяжело мне ни было в детстве, в двадцать лет я осталась без семьи.

Из всех нажитых богатств – три небесных артефакта, посланных отцу в дни его отчаяния и неистовой мольбы о спасении рода. Возможно, потеря близких стала расплатой за дары, но важнее всего, что полученные отцом предметы оказались для меня уликами, не давая забыть – цена за дары всегда превысит пользу от полученных благ.

Становилось все очевиднее, что дело Хэй Лю, дары с неба, демоны и боги, необъяснимые смерти, монахи, красные сверчки и даже моя собственная жизнь – все это цикл круга небесного шмеля, внутри колец которого случаются перерождения тех, кто получает второй шанс для исправления своих ошибок.

Шмели появлялись в мифах и древних сказаниях, но у меня с ними была особенная связь, из-за которой кто-то считал меня «не от мира сего».

Что ж, возможно, так оно и было. На месте смерти Хэй Лю я еще не знала, кто она. Как связана со мной? Кто ее убил и за что?

Чуть позже мне предстоит перестать использовать рациональный ум полицейской и вспомнить о том, кем я была в раннем детстве: что умела видеть и во что верила, пока не получила «волшебный пендель» небожителя, которому неистово взмолилась в день наивысшего отчаяния.

Именно тогда начнется мое земное и небесное расследование. И я не остановлюсь, пока не найду способ разгадать секрет демона и бога, став не ответом к древней тайне, а кузнецом, который выковал замок и ключ к случившемуся две тысячи лет назад. Древние свитки и мудрые книги научили меня помнить о том, что демоны разбитых человеческих сердец страшнее демонов из преисподней.

Хэй Лю погибла, узнав тот секрет. Она была успешной, умной и отчаянно жаждущей знаний о прошлом своего рода, но всего лишь человеком. Когда сражаешься с демонами и небожителями, нужно быть кем угодно, но не живой.

Теперь проверим, насколько я готова пройти тот же путь, что прошла Хэй Лю, и не потерять единственного дорогого для меня друга и напарника – капитана полиции по имени Лян Фан, несмотря на протест бога войны, который знает про нас с капитаном больше, чем мы сами.

Что-то, что случилось две тысячи лет тому назад внутри колец небесного шмеля.

Глава первая

Чуть раньше. Половина странной девочки

Мы все половинки. Но когда одна половинка протягивает руку другой, рождается целое.

Я не была рождена наследницей богов или избранной воительницей – наоборот. Мое рождение принесло семье много горя.

В семье уже был сын – отцовская гордость и продолжение его рода, – мой брат по имени Чжоу Юншэн. Никто не ждал и не планировал второго ребенка, рождение которого запрещал в те годы закон, и чтобы я смогла увидеть свет, отец сделал невозможное, сумев собрать денег в уплату штрафа за право рождения второго дитя.

Без последствий не обошлось, ведь взять денег деревенскому фермеру было негде, и отцу пришлось обратиться в медучреждение, став добровольным донором органов.

Он продал почку. Денег хватило, чтобы матери позволили родить. К их второму разочарованию, на свет появилась девочка, а не мальчик. Девочек и за людей-то не считали, называя нас «половинками». «Половина девочки» – так отвечали родители в нашей стране на вопрос, когда их спрашивали – кто родился. К тому же, взрослея и демонстрируя… странное поведение, я не становилась популярней и любимей.

Девочка, за которую заплатили непосильную плату, да еще со странностями. Мой небесный шмель точно было золотисто-черным? Пока все, что я видела, казалось окрашенным в нефритовый туман с серыми бесцветными кляксами тех дней, когда я не получала отцовских розог или других наказаний.

В шмеля можно верить, как верила я, изучая древние свитки, мифы, легенды, сказания, притчи и былины Поднебесной и ее древней империи. А можно все отрицать, как делал мой брат Юншэн, выбрав веру в фундаментальную науку, а не в магию и силу богов.

В легенде, которую я прочитала на заплесневелом древнем свитке, погребенном в иле возле берегов реки Янцзы и найденном мной, говорилось, что совершенно все мироустройство времени подчиняется небесному шмелю, его золотисто-черным кольцам, и, переходя с одного на другое, мы проживаем счастливые времена или трагичные, пытаясь заслужить право нового перерождения.

Оберегая историю страны и крупицы знаний о прошлом, прочитав легенду, я сдала свиток в библиотеку. Ну как сдала, подкинула, чтобы никто не решил меня допрашивать: украла я его или нет, откуда он вообще взялся.

Наше с Юншэном детство прошло в деревне среди рапсовых полей, серых пасущихся коз, земляных дорог и тропинок совсем недалеко от бурлящих вод Янцзы с храмами-близнецами, выстроенными на скалах по обеим сторонам реки. Отправляясь к Янцзы за глиной, чтобы слепить из нее чайных божков и заработать пару монет, продавая изделия на рынке, я чувствовала связь с землей, по которой ступала босыми ногами.

И связь та была… нехорошей. Опасной. Острой. Ледяной и колючей, от чего я вздрагивала, будто шагаю не по теплому рапсу, а по ледяной глыбе с воткнутыми в нее иглами и битым стеклом, но и не ходить к Янцзы я не могла. Мне нужна была глина, а еще по необъяснимой причине меня тянуло в сторону реки, куда я бежала, не останавливаясь, через рапсовое поле, пугая серые стада пасущихся коз и золотистые стайки шмелей.

Эти места манили, но не волшебством пейзажей и гармонией умиротворения от стрекота тысяч сверчков перед закатом; меня тянуло в поле и к реке словно маньяка, решившего взглянуть на место совершенного им преступления.

Еще бы меня не считали странной. То с листьями чайных кустов болтаю, то глажу шубки шмелей, покрывших всю мою руку от кончиков пальцев до плеча, то как угорелая несусь сквозь поле, перепрыгивая через серых коз. В деревне меня считали слабой и больной (ведь знаки были), считая, что не зря отец постоянно лупит розгами и палкой «половину девочки», может, хоть выбьет половину всей ее дури!

День, когда моя трудная жизнь окончательно превратилась в одно сплошное несчастье, начался в библиотеке. Именно в той, куда я подбросила свиток и где меня знал каждый сотрудник.

Я уставилась на необычную фреску за стеклом – это был новый экспонат, пока сотрудница проверяла наличие нужных мне свитков и книг из перечня. Фреска походила на отпечаток человеческого тела, оставленный на золотой стене. Вместе с куском стены фреску поместили в раму, а на контурах изображения легко просматривался силуэт женщины с широкими рукавами платья на ее расставленных в стороны руках и торчащими во все стороны длинными локонами.

Будто неведомая сила впечатала женщину в стену, и тот отпечаток оставила душа несчастной, что покинула тело.

У меня похолодели руки, а по спине пробежался рой красных сверчков, от чего тело прошило судорогой, и служительница недовольно покосилась на «дерганую» и впечатлительную юную читательницу.

– Очень древняя реликвия, – продолжала она, перелистывая карточки вручную, – нашей библиотеке повезло, что госпожа Хэй даровала нам такой щедрый дар. Вон, читай! – ткнула она в табличку под фреской.

Надпись на табличке под экспонатом гласила: «Императорский дворец, 200 год нашей эры, неизвестное происхождение печати, возможно, выполненной в технике гунби[1]. Патронаж музейного комплекса древних изысканий и археологии под руководством династии Хэй».

– Это не техника гунби, – пробубнила я, протянув руку к недавно появившейся фреске.

– Руки прочь от стекла! – буркнула сотрудница. – Ты что, знаток древней живописи? Дочь госпожи Хэй привезла экспонат нам лично. Ее заключение оспаривать не смей! – Сотрудница оценила меня рыскающим взглядом, делая вывод, что мне далеко и до упомянутой госпожи Хэй из-за очевидно невысокого социального статуса, и до искусствоведа в силу юного возраста.

– Нужных тебе книг нет, девочка!

– Ни одной?

– Желтоволосый иностранец их не вернул до сих пор. Приходи через месяц. А лучше через полгода.

Иностранцам всегда была интересна культура нашей древней страны. Юншэн и тот восхищался приезжим желтоволосым преподавателем из университета, который вел лекции по международной политике. Брат частенько цитировал в своих ко мне письмах лектора, удивляясь начитанности лаовая[2].

Расстроенная, что мне не достались книги, я вернулась в деревенский дом и побежала в поле. По дороге заметила что-то странное: рой шмелей поднялся с золотых соцветий рапса и выстроился двойной спиралью. Юншэн назвал бы ее ДНК, а я называла лестницей в небо.

Но… для кого были эти ступеньки?

Кто собрался покинуть мир и отправиться к богам?

Резко обернувшись, я пыталась рассмотреть отчий дом. Мама, отец? После операции по удалению почки он часто и много болел, возможно, что-то с ним случилось, пока я выбирала книги?

Ноги понесли меня не в сторону дома, а в сторону небесной лестницы. Шмели никогда не боялись меня и не улетали, если я прикасалась к ним, а мне их теплые мягкие шкурки давали чувство успокоения и нежности, какой-то только нам понятной нужности друг другу.

Для всех они были букашками, какой была и я для своей семьи.

Стоит мне оказаться в центре спирали, и я узнаю точно – чья душа уходит в небо и почему шмели решили мне об этом сообщить. Оставался всего шаг, но сделать его я не могла, чувствуя, как по щекам капают слезы.

– Шэнь! – услышала я голос лучшего друга моего брата по имени Лян Фан.

Фан был еще только точкой на горизонте поля, и пока он не распугал шмелей, я сделала шаг сквозь расступившийся жужжащий строй.

Внутри воронки самый толстый и пушистый шмель с круглой мордочкой, так похожей на мордочку кота, опустился в центр моего лба.

– Маофэн[3]… – Я прикоснулась к шмелю. – Это ты?

Котошмель опустил голову, прижимаясь мордочкой к моему лбу, но новый крик Фана распугал насекомых, оставив меня заплаканную с поднятыми к небу руками.

– Шэнь! – Запыхавшийся Фан приблизился ко мне. Лицо его было белее риса, губы распахнуты. Он не знал, как сказать мне то, что навсегда изменит мою судьбу, – случилась трагедия, Шэнь… Мне очень жаль, но…

– Знаю. – Я обернулась к Фану, избавив его от необходимости сообщить мне дурную весть. – Мой брат. Он ушел по лестнице в небо. Юншэна… больше нет.

– И еще, – Фан сделал глубокий выдох, – божественной бусины дзи – тоже нет. Она исчезла.

Половинка бусины, о которой говорил Фан, появилась в нашей семье вместе с другими небесными артефактами, когда отец был на грани отчаяния. Он только что заплатил взнос за право родить второго ребенка, испытывал хроническую боль, лишившись почки, но был вынужден тяжело работать на земле, страдающей от засухи, и ковать мечи, которые отказывался продавать, считая их недостойными творениями.

Молясь богам, отец падал ниц, царапая кожу у себя на лбу. Он молился о дожде, о знаке, о напутствии – что ему делать и как прокормить семью. Соленые слезы и горячая кровь фермера напитывали землю вокруг пересохшей в тот год Янцзы. Боги услышали молитву и отправили ему свои дары: древний меч, половинку бусины дзи и чайные листья с алыми прожилками.

Вместо капель влаги в центр отцовского лба, прямо в его выбитую усердной молитвой рану, упала нефритовая бусина. Хорошо, что не задело лезвием гуань дао, рухнувшим рядом, лишь припорошило охапкой чайных листьев с алыми прожилками.

Бусина была черной половинкой, которой не хватало второй части. Ее покрывали символы древних иероглифов с алыми крапинками. Отец знал, что красные точки в бусине дзи говорят о содержании в камне железа, но только не в этом.

Бусина в руках отца сохранила капли крови.

Не зная, что делать, отец сунул ее в рот, чтобы смыть грязь и сразу же ощутил, что бусин стало две. Достав их, он понял, что бусина была всего лишь тайником – оболочкой для хранившегося внутри нее семечка.

Отец понял, что так выглядит семя чайного куста, вот только сажать их нужно свежими в подготовленный грунт, а не в шедшую трещинами землю, как сейчас.

Он подобрал меч гуань дао[4], собрал все до последнего листочка. Бусину и семечко чайного куста не выпускал изо рта, пока ковылял домой, держась за недавно прооперированный и еще не окончательно заживший бок.

Сунув семечко в рот, отец напитал его влагой собственного тела, продержав его так сорок восемь часов, пока таскал с реки воду, соединял дерн, гравий, перегной и торф, и, когда все было готово, он опустил семечко в неглубокую ямку, прочитал молитву, прося о плодородности почвы, а на утро обнаружил шесть всходов.

Семечко одно, а кустов выросло ровно шесть и ни одного более.

В провинции Фуцзянь в горах Уи производят чай улун, что носит название «Большой красный халат»[5]. Тот чай за килограмм веса оценивается в сумму выше миллиона долларов, ведь за сезон срывают всего четыре зеленых листа с каждого куста.

Свой чай отец назвал Алой мантией[6] и часто приговаривал, что только его кусты искрятся алым, хоть никто из тех, кто слушал байки отца и даже приходил к кустам, не застал подобного чуда. Как и отец, переставший звать гостей. Если и было в кустах что-то божественное, то открываться другим чай не торопился.

Отец боготворил дары, считая рухнувшие на него артефакты посланием небожителей: бусина, меч и чайный куст помогли нашей семье справиться в тяжелое время и выжить, но ради чего? Чтобы куст рисовал кровью брата на своих листочках, а половинка бусины пропала с зажатой в кулаке Юншэна бечевки?

Что это за проклятое спасение – и кто даровал такие испытания отцу?! Тоже мне! Помощь небожителей!

Я ненавидела артефакты, еще не зная, что имею к ним самое прямое отношение.

Долгие годы отец пытался выковать меч, похожий на рухнувший гуань дао, но у него получались жалкие реплики. Отличные, по мнению всех остальных, но никудышные, по мнению создателя. Не тот сплав, не тот нефрит, не та рукоять и даже шелк для алых лент тоже оказывался не тем! Спрятав артефакт в прозрачный саркофаг, отец никому не позволял доставать оружие или прикасаться к нему. Свои реплики гуань дао он ненавидел и потому переключился на создание глиняных кувшинов и склеивание зонтиков из бамбука и рисовой бумаги.

Мама рассказывала, что в роду Чжоу когда-то были лучшие кузнецы и гончары, прославившие фамилию на века. В нашем кольце времени дар древних не передался ни отцу, ни брату. Юншэн ничего не понимал в работе на земле или с металлом и вылепить из глины мог разве что «навозные» шарики для жуков – так обозвал Фан поделки брата, когда тот в первый и последний раз работал с глиной, добытой мной с берегов Янцзы.

А вот в моих руках глина будто бы оживала. Чайные божки, которых я лепила, не используя инструменты (они стоили денег, а на меня отец не тратился), а только бамбуковые палочки, камушки и осколки ракушек, приносили мне немного денег, которых хватало на проезд до библиотеки и обратно, если у меня заканчивались книги.

К сожалению, именно слепленный мной чайный божок в виде котошмеля стал причиной ссоры отца и брата и началом конца рода Чжоу. В тот день Юншэн высказал все, что думает, но после того больше не мог оставаться в отчем доме. Мне было десять, а Юншэну пятнадцать, когда брат ушел из семьи. Он сбежал, и мы не знали, куда, как его искать и где.

Изредка я получала от брата короткие письма, в которых он сообщал, что работает и учится, но просил не искать его.

Лян Фан помог Юншэну, устроив его временно на подработку к родственникам, торгующим лапшой в лавке. Фан был хорошим другом брату и не выдал его местонахождение. Все, что мне оставалось, – верить словам Фана, что с Юншэном все хорошо, и с нетерпением ждать следующего письма.

И я верила.

Я всегда была немного влюблена в друга брата, мечтая, что, когда мы вырастем, Фан и Юншэн поступят на работу в полицию, о которой мечтали, а я буду работать в библиотеке и брать любые книги, когда только захочу, быстрее любого желтоволосого иностранца.

Мечту брата пришлось исполнить мне.

Я стала полицейской, а Фан – моим начальником. К тому времени мы уже не понимали – кто мы друг другу? Друзья, коллеги, названые брат и сестра? Но кем мы так и не стали, так это парой. Сколько бы шагов к сближению ни предпринимала, я словно бы отпугивала Фана. Чувствуя его взгляды, его участие в моей судьбе, покровительство и заботу, я давала Фану тысячи шансов, но, приближаясь к нему, замечала, как взгляд его становится расфокусированным и он будто перестает меня видеть.

Улыбка с его губ спадала, на виске могла проступить капля пота. Фан начинал нести какой-то бред, шутить не в тему, и я поскорее отстранялась от него, опасаясь, что мы превратимся в совершенно чужих.

С Алой мантией – кустом, который вырос из семечка, найденного отцом внутри бусины дзи, у меня были куда более близкие отношения, чем с парнем, не выходящим из головы.

Алая мантия умела слушать и слышать. Я замечала неслучайные прикосновения листьев, а узоры красной стороны листа рассказывали мифы и легенды, складываясь картинками, о которых я никогда не читала и не слышала: о смелом воине и прекрасной девушке на берегу пруда, о шмелях и танцующем в бою монахе с головой, покрытой острыми длинными шипами, о красном сверчке, превращающемся в боевую фею.

В вечер, когда Юншэн поссорился с отцом, мы заваривали наш семейный чай.

За неделю до этого я слепила своего лучшего чайного божка – наполовину кота, наполовину шмеля. Шубка его была будто бы пушистой, хоть и глиняной, столь филигранно мне удалось передать структуру черно-золотых колец.

– Маофэн. – Я улыбнулась чайному божку.

Я назвала его так, соединив два иероглифа «кот» и «шмель». Я не придумала имя, мне удалось прочитать древние иероглифы на стертой стороне бусины дзи. Отец не старался расшифровать надпись, Юншэн быстро остыл в решении задачки, сколько ни вычислял математически нужные символы, а мне та надпись открылась сразу, еще и будто подсветилась алым светом.

Опасаясь гнева отца, я не прикасалась к бусине и никому не рассказала о расшифрованных иероглифах. К тому же ничего особенного они не значили. Всего два слова: кот и шмель – Маофэн.

Но стоило произнести это имя вслух, как половинка черной бусины на подставке для артефактов засветилась. Не смея прикоснуться к ней среди статуэток небожителей, я шла к свету, все ближе и ближе, пока луч не вспыхнул и не ударил мне по глазам, и вокруг тут же запрыгали черно-золотые мушки, а может быть, шмели.

Всего на секундочку я успела узреть огромное насекомое, размером с планету, сотканное из яркого дыма и золотого тумана, повисшее посреди галактических скоплений. Это было настолько волшебно, ужасно и прекрасно, что детская психика «замкнулась» и я до конца дня не произнесла ни слова, оставаясь первой в рейтинге тем для сплетен и подтвердив предположения соседей, что у меня не все в порядке с головой («А отец настрадался! Отдал почку, чтобы эта дурочка жила!» – вот что я слышала иной раз, прячась за овощным прилавком).

– Искрило семечко алым светом! – рассказывал отец историю посадки чайного куста в сотый раз, и в сотый раз обращался только к брату, не замечая меня. – Из семечка к небу искры поднялись. Все у нас есть теперь. Сын есть, дом есть, работа есть. И вера есть в помощь богов. И тебе, старший сын, – он посмотрел на Юншэна, – предстоит перенять мое наследие и чтить традиции.

Брату было пятнадцать. Он уставился под ноги, нахмурился и молчал, стараясь не пересекаться с отцом взглядом.

– Я тоже буду хранить традиции, – тихо напомнила я о своем существовании.

– Ты? – Я не удостоилась взгляда. – Твоя задача выйти замуж, и побыстрее. Женили ведь когда-то в тринадцать! Эх, вот и мы так могли!

– Сяо, дочери только десять, – напомнила ему мама.

– А лопает, как тринадцатилетняя!

Мы жили богато по меркам деревни и нашей провинции, но даже в условиях изобилия меня кормили взвешенными стандартными порциями риса и курицы или супа, если только брат не делился втайне чем-то вкусным, но даже съеденные мной крохи расстраивали отца лишними тратами. Он вздернул рубаху и продемонстрировал кривой шрам, оставшийся после извлечения почки, которым часто пугал меня, не давая забыть, что сделал, пока жизнь подчинялась правилу: «одна семья – один ребенок»[7].

– Не надо. – Брат закрыл меня своей спиной. – Ей страшно. Она еще маленькая.

– А ты нет! Ты становишься взрослым, сын. Ты – моя гордость и мое счастливое будущее!

Я знала, какой секрет таит старший брат и почему он грустит. Он мечтал не о фермерском труде, а об учебе в университете вместе с Фаном, чтобы поступить на службу в полицию.

Отец обдавал посуду кипятком и окроплял глиняные фигурки чайных божеств.

Стараясь не привлекать внимания, я подсунула к другим божкам Маофэна, чтобы ему тоже досталось немного чая.

Я никогда не просила для себя: ни еды, ни воды. Но мне казалось очень важным напоить Маофэна. Пусть он и был из глины, но любил меня и позволял обнимать его, в отличие от матери, которая винила себя, что родила второго ребенка, да еще не сына.

Отец обдавал кипятком всех чайных божеств, но только не слепленного мной Маофэна.

Кипяток убегал в прорези доски-чабань, когда отец разливал напиток из гайваньки, придерживая ее разгоряченные бока алым полотенцем чабу. Он игнорировал Маофэна, как игнорировал меня… Коснувшись влаги в уголках своих глаз, я перенесла слезы на глиняную шерстку божка, чтобы среди других он не был обделен влагой, как я была обделена любовью среди других детей.