Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том III

Теперь Дост-Мухаммед-хан достиг первой цели своего честолюбия — владения Кабулом, однако прекрасно знал, что, как только братья из Кандагара и Пешавара смогут выступить в поход, они оспорят у него это приобретение. Он воспользовался их затруднительным положением и, вместо того чтобы помочь им, ухватился за возможность возвыситься самому.

Чтобы понять происходившие теперь события, следует отметить, что некоторое время назад знаменитый фанатик и самозванец Ахмад-шах прошёл через эти области к землям юсуфзаев, объявив, будто получил свыше власть истребить сикхов и стать хозяином Пенджаба, Индостана и Китая. Проницательные вожди Кабула и Пешавара, оказывая ему почести, подобающие сайиду, всё же не были вполне убеждены в божественном происхождении его миссии; однако, относясь к нему с осторожностью, они, как мусульмане, не могли даже внешне возражать против предложенных им священных походов. В стране юсуфзаев его встретили со всей сердечностью; его утверждениям безоговорочно поверили, а воодушевлённое население взялось за оружие, стремясь отличиться в деле веры и получить долю в странах, которые, как уверял сайид, Бог даровал им. Неожиданный успех в возбуждении юсуфзаев заставил пешаварских вождей вступить с ним в переговоры в соответствии с их правилом при любых обстоятельствах оказаться на стороне победителя; и столь бесчисленны были полчища, собранные сайидом, что его триумф, хотя и сомнительный, уже не казался невероятным. Сам сайид был опьянён плодами своей наглости и бесстыдства и, уверенный в победе, начал обращаться с союзниками как с подчинёнными. Их задетая гордость немедленно привела к возобновлению сговора с сикхами, и в последовавшем сражении они бежали в самом начале, посеяв смятение и бедствие среди нестройных полчищ сайида. Дерзкий и хитроумный самозванец удалился в своё убежище среди юсуфзаев, проклиная Яр-Мухаммед-хана и угрожая ему местью. Дост-Мухаммед-хан переписывался с сайидом, и весьма кстати вышло, что его действия, удерживавшие внимание пешаварских вождей, благоприятствовали замыслам кабульского правителя. Хаджи-хан непрестанно сокрушался, что раздоры между братьями одного семейства мешают ему выступить с их объединёнными силами на помощь святому сайиду Ахмад-шаху.

Я уже рассказывал о результате союза кандагарских и пешаварских братьев-вождей с целью смирить Дост-Мухаммед-хана, а также о деятельном участии сайида Ахмад-шаха, помешавшем пешаварским вождям выступить на запад. Поскольку братья уже заключили договор с Дост-Мухаммед-ханом как с кабульским правителем, отныне они отказались от нападок на него из-за неправомерных притязаний и стали оспаривать его положение с другой стороны, утверждая, что он обязан отдавать часть своих доходов на расходы, которые они несут, защищая свои владения соответственно от Камрана с одной стороны и сикхов с другой, тогда как он, находясь посередине, живёт спокойно, беззаботно умножая богатства; пожалуй, они проявили бы страх, если бы прибавили к этому то, что всё же чувствовали относительно собственного унижения. На требования прислать деньги или войска вождь неизменно отвечал, что первых дать не может, а вторые отправит лишь тогда, когда их территории действительно подвергнутся вторжению.

Едва кандагарское войско отступило от Газни, Дост-Мухаммед-хан по настоянию Хаджи-хана выступил на Зурмат, страну гильзаев сулейман-хель. Вождь неохотно согласился на поход, боясь, как он говорил, поднять гильзаев. Поход завершился успехом; множество крепостей было разрушено, наложена дань и установлена её ежегодная уплата на будущее. Во время этой кампании среди войск распространилась холера и унесла несколько жизней. Заболел и Дост-Мухаммед-хан и, не зная, чем всё кончится, заклинал Хаджи-хана в случае его смерти отвезти жён в Кабул.

Вождь вернулся в столицу среди празднеств и иллюминаций и прежде никогда не въезжал в неё с такими приятными чувствами. Счастлив был бы он, если бы обладал умеренностью и мог и дальше столь удовлетворённо наслаждаться властью; но дух честолюбия увлёк его, и сомнительные поступки вскоре уменьшили его популярность. Он, как и его братья, нарушил семейный договор, а частые перемены и смещения правителей доказали его несостоятельность. Подозрительное отношение братьев и родственников к Дост-Мухаммед-хану не ослабевало по мере роста его могущества и способности вредить им, и далее мы увидим, насколько обоснованно его страшились и как неторопливо, но решительно он продолжал подчинять их и осуществлять планы собственного возвышения.

Окончательное утверждение Дост-Мухаммед-хана у власти в 1827 году не повлекло немедленного изменения в распределении страны. Потеря Кохата и Хангу потребовала позаботиться о сыновьях Самад-хана, и, поскольку Дост-Мухаммед-хан не заинтересовался их участью, они оказались на попечении Мухаммед-Земан-хана, который передал Мухаммед-Осман-хану город Балла-Баг, а Саду-хану — деревни на Джелалабадской равнине.

В 1829 году сайид Ахмад-шах предпринял серьёзное нападение на пешаварские владения; во время продвижения он захватил киллу, или крепость, Хунд, а выступивший возвращать её Яр-Мухаммед-хан подвергся внезапному ночному нападению и был убит. Победоносный сайид, поддерживавший связь с Файзулла-ханом Хазар-хани, могущественным пешаварским земиндаром, вступил в город и удерживал его несколько дней. Вожди удалились в Хайбер. Во время пребывания сайид вёл себя умеренно, обсуждая с муллами вопросы веры и убеждая их, что он не ваххабит, в чём они, по-видимому, его обвиняли. Другим он раскрывал свои чувства и сожалел о том, что не захватил Кабул, который мог бы служить опорным пунктом для его действий. Он начал переговоры с бежавшими сардарами, и те охотно приняли все предложенные условия, не имея намерения их выполнять. Договорились, что сайид удалится, оставив в Пешаваре представителя для получения одного лакха рупий. Файзулла-хан и все прочие сторонники сайида должны были пользоваться неприкосновенностью, а сардары как добрые мусульмане должны были помогать ему в будущих сражениях с сикхами. Сардары снова вошли в свой город, а спустя несколько дней убили посланника сайида и Файзулла-хана. Последний, выйдя из дарбара, получил первую рану от руки Пир-Мухаммед-хана, младшего из сардаров.

Приготовления сайида отомстить за эти вероломные поступки заставили обратиться за помощью к Дост-Мухаммед-хану и в Лахор. Поскольку целостность пешаварских владений оказалась нарушенной, Дост-Мухаммед-хан послал наваба Джабар-хана и Хабибулла-хана с их войсками поддержать братьев. Сикхи также, чьим интересам не отвечало занятие Пешавара сайидом, приказали войску переправиться через Аттак. В округах юсуфзаев произошли отдельные стычки, и кампания закончилась отступлением сайида и возвращением крепости Хунд. Наваб Джабар-хан вернулся в Кабул, а Хабибулла-хан остался в Пешаваре. Дост-Мухаммед-хан был рад возможности снова завладеть доходами племянника.

Этот пылкий юноша собрал вокруг себя восемьсот весьма распущенных, но решительных всадников. Бесчинства, творимые им и его людьми в Пешаваре, были столь необычайны, что неоднократно все городские лавки запирались, словно во время осады. Сардары, не зная, что с ним делать, наконец хитростью убедили его покинуть город, и, обнаружив, что обратно его впускать не намерены, он отправился в Лалпуру, город момандского вождя Садат-хана. Там он два или три месяца оставался вынужденным и нежеланным гостем и, опустошив город, двинулся вверх по долине Джелалабада. Мухаммед-Земан-хан бежал при его приближении и явился в Кабул, умоляя Дост-Мухаммед-хана о помощи. Тот улыбнулся и заметил, что, если он не способен защитить владения, может обойтись и без них. Хабибулла не занял джелалабадскую резиденцию Мухаммед-Земан-хана, а, миновав город, обосновался примерно в миле за ним, в крепости Джахан-Немахи, принадлежавшей Мирзе Ага-Джану, одному из министров. Здесь он со своими людьми жил за счёт страны, ни за что не платя. Им некоторое время позволяли без помех продолжать преступное существование, чтобы народ окончательно пресытился их бесчинствами, а мера, задуманная Дост-Мухаммед-ханом, выглядела оправданной. Когда пришло время, он отправил Мухаммед-Земан-хана обратно с войсками, предварительно обработав приверженцев Хабибуллы, которые все перешли на другую сторону и были приняты на службу.

Навабу Джабар-хану поручили возглавить поход в долину сафи в Тагхау. Вступив в долину, он вечером подвергся внезапному нападению Мазулы, главного из мелких маликов, и вызванная им паника оказалась столь полной, что войска бежали, бросив обоз и два привезённых орудия. Наваб последним сел на коня, но ни его просьбы, ни собственный пример не могли остановить бегущих. Дост-Мухаммед-хан решил, что ему необходимо покорить Мазулу и вернуть свои пушки. Поэтому в 1831 году он лично выступил к Тагхау. Утверждают, что наваб Джабар-хан желал, чтобы неудача брата ослабила порицание за собственное поражение, и его письма, побуждавшие Мазулу сопротивляться, были перехвачены. Друзья наваба уверяют, что его печать была подделана.

Дост-Мухаммед-хан вошёл в Тагхау и покорил главные замки, тогда как джезайльчи его брата Амир-Мухаммед-хана прочёсывали долину. Наконец Мазулу убедили, под гарантии Хаджи-хана и добрых мусульман в лагере, явиться к Дост-Мухаммед-хану с выражением почтения, и он обязался уплатить определённую сумму немедленно, а впредь перечислять ежегодную дань. Оставленные пушки возвратили. Мазула-хан был одним из людей, которых боялся Дост-Мухаммед-хан. Он не был великим человеком, но осмеливался действовать, а в некоторые времена пример заразителен. Впоследствии Мазула-хан посещал Кабул, но обладал такими гарантиями, что его личность оставалась неприкосновенной. Явись он ещё раз, он пожалел бы о доверчивости. Дост-Мухаммед-хан, желая избавиться от него, предложил награду в три тысячи рупий тому, кто убьёт его. Награду потребовали обманным образом, и Дост-Мухаммед-хан так обрадовался, что выдал деньги, даже не удостоверившись в праве просителя. Спустя некоторое время Мазулу убил человек, который приблизился к нему смеясь и направил на него мушкет; негодяя тут же зарубили. Так никогда и не выяснили, кто, если вообще кто-нибудь, побудил его убить собственного вождя.

После подчинения Мазулы и Тагхау Дост-Мухаммед-хан выступил в Лагман, и выяснилось, что он имеет намерения относительно Джелалабада. Мухаммед-Земан-хан, заранее извещённый об этом, обратился за помощью к пешаварским вождям, которые, считая захват Джелалабада первым шагом к осуществлению замыслов кабульского правителя против них самих, решили помочь и со всей поспешностью выступили к Бишбулаку в долине Джелалабада, под прикрытием хайберских холмов. Поскольку дело было семейным, наваб Джабар-хан, Мухаммед-Осман-хан и другие оказались вовлечены в союз для поддержки Мухаммед-Земан-хана. При приближении кабульских сил Мухаммед-Земан-хан отступил за реку, и Дост-Мухаммед-хан последовал за ним. День прошёл в перестрелках, а на следующее утро, когда Дост-Мухаммед-хан решил дать решительное сражение, наваб Джабар-хан и его сторонники решительно отказались садиться на коней и участвовать в бою. Скованный в действиях и не зная, как далеко простирается заговор в его собственном лагере, одновременно находясь под угрозой соединения джелалабадских и пешаварских сил, Дост-Мухаммед-хан почувствовал себя бессильным.

Наваб Джабар-хан теперь принял на себя роль посредника и примирителя — занятие, которое он так любит, что над ним шутят, будто он сам создаёт затруднения ради удовольствия их разрешать. Ему, однако, предстояло убедиться, что посредники не всегда приятны всем сторонам и что, приводя в порядок чужие дела, можно поставить под угрозу собственные. Желая спасти Мухаммед-Земан-хана, он не хотел уничтожать Дост-Мухаммед-хана, а потому, не вполне разделив намерения пешаварских вождей, считавших момент подходящим, чтобы свести его значение к ничтожному, восстановил против себя их и Мухаммед-Земан-хана. Дост-Мухаммед-хан, разумеется, был раздражён тем, что ему помешали захватить добычу, уже находившуюся в его руках. Благодаря искусному соглашению наваба Джабар-хана вторжение объявили дружеским посещением, а бывшую перестрелку — несколькими праздничными залпами по этому случаю. Мухаммед-Земан-хан должен был подарить гостю Дост-Мухаммед-хану сорок тысяч рупий в качестве «мехмани», или платы за угощение. Кабульские и пешаварские войска должны были соответственно отступить. Мухаммед-Земан-хан жалел денег, пешаварские вожди негодовали, что их напрасно подвергли хлопотам и расходам, а Дост-Мухаммед-хан был возмущён неудачей.

Однако кабульский правитель, желая извлечь из происшествия всю возможную пользу, притворился раскаивающимся за свой поход на Джелалабад и оправдывался тем, что послушался дурных советов. В некоторой степени он вернул доверие Мухаммед-Земан-хана и наконец собственноручно написал на листе его Корана целую череду страшных проклятий на свою голову на тот случай, если когда-нибудь отнимет у него Джелалабад. Он и его брат Амир-Мухаммед-хан оба приложили печати к этому замечательному документу. На время усыпив подозрения Мухаммед-Земан-хана, он возвратился в Кабул и сообщил навабу Джабар-хану, что, услышав столь многочисленные жалобы на его дурное управление гильзайскими округами, вынужден передать их Амир-Мухаммед-хану, чтобы тот навёл там порядок. Таким образом наваб лишился своего владения.

Условия Газнийского договора, касавшиеся пересылки доходов Логара, никогда не были выполнены, а последующая смерть Фур-Диль-хана позволила кабульскому правителю совершенно не опасаться дальнейших затруднений со стороны Кандагара. Покойный сардар, хотя и не пользовался популярностью из-за несколько отталкивающей манеры держаться, был умён и способен вести дела, чего нельзя было сказать ни об одном из оставшихся братьев. Путаница, в которую вскоре пришли их дела, сделала их ненавистными всем сословиям, и Дост-Мухаммед-хан не испытывал огорчения, получая время от времени в Кабуле известия об их тирании и дурном управлении.

Теперь я изложил некоторые главные события в жизни Дост-Мухаммед-хана до 1832 года, когда во второй раз прибыл в Кабул. Нельзя не заметить, что его путь был весьма необычен. Обладая разнообразными дарованиями, но лишённый принципов, он одолел соперников и возвысился к власти — великой цели своего честолюбия.

Пытаться изобразить характер человека, у которого нет никакого характера, было бы смешно. Он становился хорошим или дурным в зависимости от того, что считал выгодным. И всё же свойства, полученные им от природы или приобретённые в общении с миром, не делали его великим человеком: первые не позволяли ему совершать великодушные поступки, вторые — доверять какому-либо человеческому существу. У Дост-Мухаммед-хана могли быть сообщники, но никогда — друзья, и его власть, воздвигнутая на обмане и ловком превосходстве над другими, всегда могла быть уничтожена тем же оружием. Многие его пороки и ошибки, несомненно, были пороками и ошибками его соотечественников и обстоятельств. Судьба поставила его в такое время, когда честности едва ли возможно было процветать. Родись он наследником законной власти, он, вероятно, выглядел бы весьма достойно; его таланты получили бы надлежащий простор для развития и применения, и он избежал бы множества злодеяний, которые тогда оказались бы ненужными. Отмечали, что он никогда не действовал из прихоти и не причинял зла просто ради зла, что он был способен испытывать стыд, однако оставалось сомнительным, стыдился ли он совершённого дурного поступка или того, что ничего от него не выиграл.

Справедливости ради следует отметить поведение Дост-Мухаммед-хана в его новом качестве верховного правителя Кабула, тем более что во многих отношениях оно делает ему немалую честь. С юных лет он предавался распутству и был склонен ко всем порокам своей страны. Став хозяином Кабула, он отказался от вина и прочих запрещённых удовольствий. Как глава общины он был обязан подавать пример, который никто не мог бы осуждать. Относительно его усердия и способностей к делам могло существовать лишь одно мнение. Он не получил образования и теперь почувствовал вред этого и усилием, потребовавшим в его возрасте значительной решимости, преодолел последствия пренебрежения, допущенного в молодости. Он научился читать и писать. Во всех делах, где не затрагивались политические вопросы, он был справедлив, беспристрастен, свободен от высокомерия и доступен людям всех сословий. Благодаря бдительности в управлении страной преступления сделались редки. Люди переставали совершать их, зная, что придётся отвечать. Не может быть сомнения в том, что Кабул в это время процветал: будучи чужестранцем и наблюдая всеобщее довольство и благополучие, я не мог не приписывать их справедливому правлению Дост-Мухаммед-хана; однако позднее мне предстояло узнать, что столь хорошие результаты могли происходить от иных причин, нежели его справедливость или забота о благосостоянии подданных.

В июне месяце в Кабул поступили известия о намерении бывшего государя, шаха Шуджа-уль-Мулька, выйти из своего убежища в Лудиане и попытаться восстановить царскую власть в Кабуле. Чувства, вызванные этим сообщением, показали по меньшей мере, что народ, даже не имея справедливых причин жаловаться на нынешнего правителя, не был против перемены власти. Естественно, это породило серьёзную тревогу в душе Дост-Мухаммед-хана, тем более что, хотя он и не признавался в этом, должен был подозревать, что бывший шах собирается выступить с одобрения, если не при поддержке британского правительства Индии. Можно спорить о том, было ли политически благоразумным или достойным позволять изгнанному королю организовывать вооружённые силы на британской территории. Впервые услышав слухи, Дост-Мухаммед-хан воскликнул: «У меня нет денег, чтобы вывести армию в поход; склонности гулам-ханы хорошо известны. У меня есть лишь несколько афганцев, на которых я могу положиться».

Мирза-Сами-хан, Хаджи-хан, хан-мулла Сайфаддин-хан и другие убеждали Дост-Мухаммед-хана в необходимости принять царское достоинство, как для того, чтобы встретиться с противником на поле боя в равном положении по рангу, так и ради преодоления распространённого среди афганцев убеждения, что павшие под знамёнами падишаха, или законного монарха, могут надеяться на награду мучеников за веру, тогда как погибшие под другими знамёнами не могут столь же уверенно рассчитывать на неё. Родственники сардара единодушно и ожесточённо воспротивились этому замыслу; отчасти под воздействием их настойчивости, а возможно, не менее сильно вследствие известия, что народ в целом относился к делу с насмешкой, от замысла отказались, причём Дост-Мухаммед-хан заметил, что человеку, не имеющему денег, не пристало становиться царём.

В августе в Кабул с посольством прибыл Атмар, индусский диван узбекского вождя Кундуза Мир-Мухаммед-Мурад-бега. В качестве даров он привёз двадцать семь лошадей и двенадцать овец, а также ткани и прочее. Официально объявленные цели его приезда касались передвижений персов в Хорасане и объявленного похода бывшего шаха Шуджа-уль-Мулька; предполагалось заключить между Дост-Мухаммед-ханом и его господином наступательный и оборонительный союз, скреплённый семейными браками. Кундузский вождь обещал по требованию выставить семь тысяч всадников. Многие подозревали, что дивана послали лишь для того, чтобы как следует разведать положение дел в Кабуле. Несомненно, он вёл интриги со многими лицами, особенно с Хаджи-ханом, получившим назначение в Бисут и Бамиан. Никто не возмущался одним лишь упоминанием союза с узбеками сильнее, чем этот хан, а Дост-Мухаммед-хан, собиравшийся при удобном случае когда-нибудь посетить Кундуз, уклонился от милостивого предложения Мир-Мухаммед-Мурад-бега, объявив себя недостойным его благосклонности.

Через несколько дней после прибытия дивана Дост-Мухаммед-хан принял более знатного гостя — Мир-Алам-хана, вождя Баджаура. Когда зимой кабульский правитель потерпел неудачу в попытке завладеть Джелалабадом, он пригрозил двинуться на Баджаур; от исполнения намерения его отвлекли полученная сумма, около десяти или двенадцати тысяч рупий, и обещание Мир-Алам-хана приехать в Кабул. Теперь тот выполнил обещание, но принял всевозможные меры для своей безопасности. Мухаммед-Земан-хан из Джелалабада приехал на несколько дней раньше его, а сам гость получил совместные гарантии Мирзы-Сами-хана, навабов Джабар-хана и Мухаммед-Земан-хана, Хаджи-хана и хана Шерин-хана. С ним прибыла многочисленная свита, состоявшая из отборных людей, хорошо одетых и на прекрасных конях. Дост-Мухаммед-хан принял его с большим почётом и поселил в собственном дворце. Выяснилось, что баджаурский вождь некогда отправил совсем юную дочь к визирю Фатех-хану, который предназначал её в жёны одному из своих сыновей. Девушка выросла и теперь жила среди жён Дост-Мухаммед-хана. Было предложено выдать её за одного из сыновей кабульского правителя, на что Мир-Алам-хан, считавший дочь потерянной для себя, согласился. Баджаурский вождь провёл несколько дней в качестве гостя и, хотя с ним обращались любезно, уезжал с радостью, в глубине души решив никогда больше не отдавать себя во власть Дост-Мухаммед-хана.

Баджаур был страной, которой сардар чрезвычайно желал завладеть, и его приобретение составляло главную непосредственную выгоду, на которую он рассчитывал в случае овладения Джелалабадом. Помимо того, что Баджаур дал бы ему господство над равнинами Пешавара и связь с фанатическими горными племенами между ним и Кашмиром, благодаря удалённому положению и великой природной крепости он превосходно служил бы оплотом и убежищем в случае перемены судьбы. Раздоры дурранийских вождей позволили баджаурским правителям прийти к своего рода независимости. Мир-Алам-хан, обнаружив, что Дост-Мухаммед-хан строит замыслы против его владений, заключил союз с братьями-вождями Пешавара, которые охотно объединились с ним, справедливо считая сохранение его страны необходимым для безопасности собственной.

В течение осени в городе ходило множество сообщений, касавшихся Хорасана и действий шаха Шуджа-уль-Мулька. На базаре также постоянно говорили, будто сардар намерен схватить Хаджи-хана. Однако со временем этот вождь отправился в свой поход в Бисут и Бамиан, о чём я рассказал в предыдущем томе.

ГЛАВА V

Изыскания. — Курган. — Находки. — Рукописи на листах туза. — Изваяния. — Предположения. — Древность рукописей. — Тревога друзей. — Общение с Мухаммед-Акбар-ханом. — Его здравые замечания. — Анекдот о господине Муркрофте. — Скульптурное изображение, найденное доктором Джерардом. — Экскурсии. — Возвращение Хаджи-хана. — Оказанный ему приём. — Посещение Хаджи-ханом Кундуза. — Гостеприимство Мир-Мухаммед-Мурад-бега. — Восстание в Бадахшане. — Алима Хаджи-хана. — Договор с Мухаммед-Мурад-бегом. — Ответы Рахматулла-бега. — Судьба пленников из Дех-Занги. — Прощальное замечание Рахматулла-бега. — Освобождение родственников Мир-Езданбахша. — Намёки Хаджи-хана, обращённые к ним. — Замыслы Хаджи-хана. — Самандар-хан. — Осмотрительность Дост-Мухаммед-хана. — Окончательное решение Хаджи-хана. — Упрёки Дост-Мухаммед-хана. — Ответ Хаджи-хана. — Приём посланников и вождей. — Кража. — Насмешливый совет Дост-Мухаммед-хана. — Хаджи-хан распускает своих людей. — Приписываемый ему замысел. — Хусейн-хан. — Замечание Хаджи-хана. — Действия Мир-Мухаммед-Мурад-бега. — Судьба Мухаммед-Али-бега. — Абдулла-хан.

Прожив теперь целый год в этой стране без перерыва и в полной безопасности, я осмелился испытать, не встретит ли возражений исследование некоторых из многочисленных искусственных курганов у подножия холмов. Я не мог обратить внимание на большие топы, исследование которых требовало значительных расходов; однако и менее внушительные памятники старины могли вознаградить затраченные на них труды, а выяснив, какое отношение вызовут мои раскопки, я мог подготовить почву к тому времени, когда буду в состоянии заняться более значительными сооружениями. Не испрашивая ни у кого разрешения, я приступил к работам на кургане у подножия горы Кох-Тахт-Шах, отделённой от зиярата Панджа-Шах-Мирдан горным отрогом. Он находился у входа в небольшой хол, или ущелье, называемое Хол-Шамс, где имелись родник и несколько деревьев. Это место я часто посещал вместе с компаниями, выезжавшими на пикники. Ниже него, к востоку, находились крепость и сад, принадлежавшие Ахунду Иддаитулле, уже упомянутому в моём рассказе о поездке в Бамиан. Я познакомился с его сыновьями, которые заинтересовались моими исследованиями и помогали их проведению. Курган состоял из двух уступов, причём и нижний, и верхний были изрыты пещерами. В середине верхнего уступа находилось круглое углубление, которое мои друзья считали хаузом, или водоёмом. Эти пещеры уже посещали обитатели крепости, и из одной из них была принесена медная лампа, находившаяся теперь у ахунда. Я получил от них образцы необожжённых кирпичей, употреблённых при сооружении кургана. Каждый имел шестнадцать дюймов в длину и ширину и шесть дюймов в толщину. На одной стороне был отпечаток руки, на другой — изображение или знак «4». Предание связывает это место с Заком-шахом, противником Хазрата Али, и потому мало способствует его объяснению. В течение четырёх или пяти дней мы обнаружили почти у одного из углов кургана так, или арочную нишу, украшенную резьбой и опиравшуюся на две тонкие колонны. В ней мы нашли остатки нескольких глиняных изваяний; только головы двух наиболее крупных сохранились настолько хорошо, что их можно было извлечь. Они, очевидно, принадлежали женским фигурам и отличались весьма правильными и красивыми чертами. Хотя сырость, которая естественным образом за многие столетия насквозь пропитала курган и всё, что было в нём сделано из простой глины, повредила их, по слабым следам мы всё же смогли установить, что первоначально фигуры были покрыты слоями белой и красной краски, а поверх последней наложены листочки сусального золота. Волосы на головах, со вкусом уложенные в локоны, были окрашены в лазурный цвет. Сама ниша также была украшена сусальным золотом и красками цвета лазурита. Вместе с фигурами находились разнообразные игрушки, совершенно подобные тем, какие индусы изготовляют и поныне, и ничуть не более изящные: лошади, овцы, коровы и прочие животные из искусственной массы. Но важнейшая находка была ещё впереди. У основания ниши лежали тёсаные камни; когда их убрали, мы обнаружили зажатые между ними письмена нагари на листах туза. Способ их размещения, очевидно избранный ради сохранности рукописей, не защитил их от естественного разрушения и всепроникающей сырости.