Первое интервью

Глава

На грани интервью (предисловие)

Очень долго и с большими усилиями пришлось уговаривать киноактёра Георгия Пицхелаури приступить к съёмкам серии программ, в которых бы он рассказал о работе в кино. Как только Георгий не изворачивался, чтобы оттянуть время! То мы пытались организовать студию в его квартире, то найти нужный кадр на улице. Такой характер: если о чём-то с ним договоришься, потом испытываешь неловкость от ощущения, что заставил.

Однажды, прервав нашу творческую болтовню, он позвонил своему учителю каскадёрской школы. Это был настолько эмоциональный разговор, что Пицхелаури неожиданно вытащил меня на лестничную клетку и попросил отснять, как он кубарем скатится с лестницы. В шестьдесят-то лет! Обошлось без травм, как и подобает профессионалу. Так спонтанно появился видеоматериал, похожий на предисловие.

Учитель был тронут и похвалил ученика за трюк. На фоне всеобщего восторга ситуация требовала продолжения. По иронии, Георгий предложил мастеру интервью и потом искал причины этого не делать. В конце концов, устав от назойливых напоминаний, он делегировал роль ведущего мне.

Около полугода ушло на монтаж видеосюжета с основателем каскадёрской школы советского кинематографа Николаем Николаевичем Ващилиным. С самого начала с ним всё закрутилось вопреки законам жанра. Сперва было интервью, и только после — уже глубокое погружение в биографию. Так получилось из‑за того, что ранее мы уже успели познакомиться, и показалось, для сюжета будет достаточно всего, что он о себе наговорил. Уже после просмотра видео Ващилин растрогался и отправил мне в электронном виде свою биографическую книгу. Со мной случилась истерика.

Мы все — невольные наблюдатели жизни медийных людей. Бывает так, что в СМИ о ком‑то очень много гудят, а интересного мало. Невидимый «Ник‑Ник» оказался непредсказуемым и необъятным. С такими обычно создаются циклы программ: слишком широкая судьба. Когда до меня это дошло, буквально сразу же ему перезвонил.

— Николай Николаевич, прочитал книгу, которую вы мне прислали. Впечатлён вашей биографией, особенно тем, как вы чуть не вывезли «Девятый вал» Айвазовского из страны, потом, одумавшись, отдали картину музею. Смешно. Может, попробуем перенести воспоминания со страниц в серию авторских программ?

— Ничего смешного, — посмеялся он, — а ты знаешь, в раннем советском периоде держатели предметов роскоши изобретательно прятали их от налоговых инспекторов? Скручивали оригинальные холсты и подписывали «копия». Потом получилась неразбериха — она не обошла стороной и картины Айвазовского. На съёмки у меня уже нет сил.

— У чемпиона нет сил?

— А ты льстец!

— Обзывайте меня как угодно, но давайте всё‑таки попробуем?

— Дал бы я тебе подзатыльник попробовать, — посмеялся он, — да с той силой, как раньше, уже не могу…

Столько времени провозился с его фотоархивом, который нужно было наложить на аудиозапись, а самое интересное упустил. Успокаивало лишь то, что материал в любом случае получился уникальным. Его откровение раскрывало взаимосвязь киноискусства с острыми подводными камнями в индустрии и не только. На первый взгляд — ничего особенного, но, расплетая цепочку имён и событий, несложно догадаться, что в общих чертах говорилось о большем.

Это был телефонный разговор, и запись пришлось чистить от посторонних шумов. Сквозь кашель вырывалась ненависть к той разнузданности, с которой он столкнулся в мире «больших людей». Не победив и не проиграв, Ващилин просто отказался от многого, перед чем мало кто смог бы устоять. Он сделал ставку на собственную правду. Да и с его характером, как выяснилось в процессе нашего дальнейшего общения, другого и не следовало ожидать.

Он был болен, говорил с надрывом и поэтому торопился. Запись длилась около часа, до тех пор, пока каскадёр окончательно не охрип. В тот день обнажилось кое‑что из вереницы бесчисленных противоречий:

— Все, надрываясь, строили коммунизм! И известный поэт Иосиф Бродский даже в тюрьму попал, потому что полгода нигде не работал. Был актёрский отдел, куда собирали пенсионеров, которые хотели бы подработать. Три рубля платили за съёмки в массовке. Поэтому иногда, когда нужны были штыковые бои, военные фильмы или фильмы с каким‑то спортивным уклоном, нужны были молодые люди, а их было негде взять. Для специальных таких картин, как, например, «Блокада», обком партии выпускал приказ по спортивным обществам, чтобы собирали спортсменов и приводили на съёмки.

И вот, с точки зрения опасности, когда начиналось кино в 1920‑е годы, то вообще набирали людей — их называли «мальчики для битья». Набирали простых людей, которых было не жалко. Но я тебе по секрету скажу, что и у нас так относились до последнего времени. А сейчас, наверное, и больше. Актёру говорят: «Да бей его, он же каскадёр!». Раз ты каскадёр и получаешь двести рублей, так ты уж потерпи. И многие так и гибли. Пожалуйста, я приведу тебе пример: актёр Евгений Урбанский, который погиб так по дурости. И, кстати, к этой гибели причастны (Де Жуссак в «Трёх мушкетёрах») Владимир Балон — был бригадиром спортивной массовки — и его друг Слава Иваньков — «Циркач» (тогда), «Япончик» (потом) — его стали называть. И сначала у Урбанского украли весь гонорар — восемьсот рублей, — и потом он остался сниматься на один день, чтобы хоть на билеты заработать. А его посадили в открытую машину. Сначала прыгнули под бархан — показалось мало, — подложили доски, попробовали: как же он тогда выше подлетит? А он подлетел очень высоко и перевернулся…

От Николая Николаевича отвернулись многие, в том числе и некоторые его ученики. Судя по всему, кое‑кому он перешёл дорогу, не боясь говорить правду, даже если в некоторых случаях сильно рисковал. Хотя чего было бояться после того, как он, будучи юношей, показал величайшему кинорежиссёру Георгию Козинцеву на съёмках «Гамлета», как можно одним движением устранить противника чёрным плащом.

Ващилин работал практически со всеми выдающимися кинорежиссёрами и актёрами ушедшей эпохи — не только в СССР, но и за рубежом. Дружил с легендой мирового кино Жан‑Полем Бельмондо, с каскадёром Реми Жюльеном, постановщиком трюков в картинах «Фантомас», «Такси 1, 2», «Код да Винчи» и другими. Он был тренером по дзюдо и самбо у самых известных и высокопоставленных людей в стране.

Ващилин состоял в Союзе кинематографистов, занимал высокую должность в кинокомпании «Тритэ» Никиты Сергеевича Михалкова. Отметился он и в качестве внештатного сотрудника КГБ. Рассказывал, как по заданию водил на экскурсию в «Эрмитаж» Дональда Трампа с супругой — ну, конечно, когда тот ещё и не прицеливался на президентство. Но главное — Николай Николаевич участвовал в создании эпохальных кинокартин: «Шерлок Холмс и доктор Ватсон», «Они сражались за Родину», «Калина красная», «Д’Артаньян и три мушкетёра» и многих других.

Ващилин обрисовал кинематограф с изнанки совершенно витиевато. Впрочем, разговоры были не только о кино.

— Это же я тогда предложил губернатору Владимиру Яковлеву идею с «Алыми парусами», — возмущался Николай Николаевич, — но моё имя просто вычеркнули из праздника…

После интервью мы регулярно созванивались и подолгу болтали. В его историях накопилось много иронии, горечи, и всякий раз мне было непонятно, как на всё это реагировать. Он презирал подлость близкого друга Никиты Михалкова, описывая моменты, как тот его много раз подставлял. Ващилина разрывало на части от любого упоминания про жену по причине того, что всё заработанное им за долгие годы в кино вместе с антикварными апартаментами с видом на Петропавловку превратилось в обычную квартиру на Гражданке. Касаемо Никиты Сергеевича мне было сложно поддерживать разговор — приходилось больше слушать, а в вопросах женской подлости и мне выпал жребий стать экспертом. Кроме того, на тот момент меня окружало достаточно известных людей, чьи жёны «прославились», закидывая помидорами мужей, — видимо, это оттого, что были пустым местом на их фоне. После наших дискуссий отпало всякое желание брать интервью. Пришлось признать, что по содержанию и откровенности прежние погружения были значительно проще. Да и не хотелось ничего усложнять.

По инерции ещё попросил у Николая Николаевича номер телефона и созвонился с легендарным Василием Борисовичем Ливановым, получившим всенародную известность, сыграв Шерлока Холмса в экранизации романов Артура Конан Дойла. Только было хотел пригласить его на разговор для нашего с Пицхелаури проекта, как тут же обрубило. Передумал и вежливо откланялся. Ващилин за это крепко отругал. Впервые вселилась неуверенность — назовём это так: а действительно ли всё это надо?

С Николаем Николаевичем мы ещё несколько лет поддерживали связь. Летом 2023 года он перестал отвечать. Так сложилось, что мы с Пицхелаури в вихре споров и сомнений сделали его последнее интервью. После на всём этом деле была поставлена жирная точка, чтобы начать с новой литературной строки…

Дирекция музыкального аттракциона

Весной 2015 года седалищный нерв моей предпринимательской активности прочувствовал всю ударную мощь рыночной гравитации. Вполне себе стабильный заработок на мастичных тортах увяз во взбитом импортозамещением сливочном креме. Наши неунывающие ритейлеры под шумок взвинтили цены на отечественные продукты ровно настолько, чтобы покупатели начали экономить на праздниках. И хоть какие‑то заказы ещё поступали, всё равно был вынужден изобретать отходные манёвры.

Честно говоря, давно хотелось плюнуть на это дело. Вся эта шарада с тортами возникла спонтанно и совершенно не входила в мои планы. Зачинщицей была жена. Она неожиданно проявила инициативу в момент, когда время от времени мне удавалось понемногу зарабатывать на организации свадеб. С каждым новым мероприятием приходилось расширять связи с подрядчиками, поскольку развлекательный рынок держался на взаиморекомендациях. Клиенты часто спрашивали про украшенный фигурками торт, и вот тут жена, никогда глубоко не интересовавшаяся моими делами, моментально нашла кондитера, которой предложила свои агентские услуги. В этом не могло быть ничего предосудительного, если бы их сотрудничество не стало моей головной болью.

О том, что жене на старте удавалось неплохо зарабатывать, выяснилось после регулярных угроз от заказчиков. Кондитер, видимо, из жадности принимала заявки сверх производственных возможностей и в результате не успевала замораживать обтяжку бисквитов перед доставкой. Через раз клиенты получали перекосившиеся мякиши вместо стройных многоярусных тортов, ну а деньги им никто не спешил возвращать. Дальше было круче. В соцсетях жена позиционировала себя как производителя, и, соответственно, клиенты, оставшиеся без праздничного торта, требовали лично с неё возвраты денежных средств. Отдавать было не с чего, поскольку часть денег уходила на ингредиенты, а небольшая комиссия с авансов у жены долго не задерживалась. Чтобы предприимчивую красавицу не пришибли за углом, мне нужно было украдкой срываться со своей работы, благо что разъездного характера, и мчаться на разборки каждый раз, рискуя быть побитым в подсобках галдящих торжеств. Это были наитупейшие поиски компромиссов с взбесившимися и часто нетрезвыми клиентами в духе предложений подать разрезанный торт (типа никто из гостей не заметит подвоха) и тому подобное. Как мне удавалось договариваться на компенсации в виде прогрессивной скидки без травматических последствий, не понимаю.

Чтобы избежать множества возможных негативных сценариев в дальнейшем, пришлось взять на себя доставку. Количество прецедентов ощутимо уменьшилось, а вскоре, овладев необходимыми навыками, мы сами научились делать красивые торты и, распрощавшись с кондитером, самостоятельно неплохо справлялись. Возможно, нас и не придушил бы кризис, если бы жена не была транжирой и гулякой. Чем больше мы зарабатывали, тем дальше уходили от перспективы накоплений.

Относительно собственных амбиций: они болезненно упёрлись в свадебный бизнес. Затуманила разум идея создать автоматизированную платформу с мобильным приложением, которая бы выдавала клиентам информацию о подрядчиках с открытой датой. Задумка требовала денег. Приходилось всё время искать единомышленников, готовых содействовать в достижении этой цели. Один был плюс — отсутствие финансовых ресурсов оттачивало навык убеждать людей в своей правоте.

Не действовало это только на бывшую жену. Чего греха таить, в мире среднестатистических приматов, какими были и мы, функция женщины теоретически шаблонна: очаровать, родить, накалить ситуацию до развода и пожаловаться на мужа судебным приставам, обходя любые возможности договориться. Та отказывалась от денег, если они не проходили через бухгалтерию. А поскольку бухгалтером была следующая по очереди жена, у меня бескомпромиссно росли долги. Типичная история для сценария скандальных шоу на федеральных телеканалах.

В тот момент, когда на фоне множества стрессов и финансовых потерь мы с женой перешли на уровень суперигры в симуляцию хороших отношений, произошло весьма неожиданное, волнующее событие, поставившее под удар наше притворство. Мне пришло сообщение от одного из главных героев моей отчаянной юности. Предложение встретиться с ним выглядело в духе повествования о флибустьерах, которым удалось выжить после шторма: обломки судна каждого вынесли на разные материки, и теперь герои хотели узнать о пропавших сокровищах…

Спустя пятнадцать лет мы впервые увиделись с Михалычем. В юности этот человек привил мне глубокий интерес к драматургии. Михалыч был вхож везде, где знали, что он театральный амбассадор, главный администратор, кормилец и решала. С ним невольно приходилось становиться участником всевозможных страстей в анклаве закулисья. Там, как правило, собиралась разношёрстная публика, в том числе и герои лихих девяностых, что усиливало эффект абсурда. В облаке густого табачного дыма царил праздник. Он часто заканчивался тяжёлым похмельем, однако всё списывалось на издержки. Для неокрепшего сознания на рубеже совершеннолетия вечеринки в театральной тусовке были самым увлекательным времяпрепровождением. Чтобы не потерять эту связь, за неимением должного образования по этой части (признаюсь, был ленив), по знакомству устроился монтировщиком в консерваторию. С этого момента нить оборвалась: Гектор Берлиоз возвестил о мобилизации «Троянцев», а Михалыч вляпался в мутную историю с театральной кассой. Ходили слухи, что он соблазнился на несколько тысяч долларов кассового сбора, а потом, скрываясь от преследования, переехал из одного, в буквальном смысле, в другой дурдом. После этого и вовсе без вести пропал. Для меня на тот момент побледнели краски «Мулен Ружа»: исчезновение Михалыча стало болезненным ударом.

Теперь, на фоне множества накопившихся стрессов, эффект ожидания от нашей встречи был огромным. Он тянулся ещё с момента, когда для меня открылись двери жилплощади в некогда доходном доме Блохиной после переезда к отцу. Это было место с уникальной историей и поколениями. Здесь в 1905 году останавливался Ленин. В соседнем доме по нашей улице когда‑то жил писатель Гаршин, через дорогу некоторое время квартировался актёр Андрей Иванович Краско, а рядом проживал его приятель Александр Михайлович Дундуков — театральный деятель и друг моего отца.

В те далёкие годы он частенько гостил у нас, и с детства мне запомнился тем, что всегда хвастался своими богемными знакомствами. Отца это порой раздражало, а мне его истории казались чересчур увлекательными. Нужно сказать, что Михалыч (в то время — дядя Саша) однозначно получил критическую дозу облучения от афиш и общения с артистами, поскольку ни о чём другом, кроме как о ленинградском роке и театре, он не мог так воодушевлённо рассказывать без остановки. Культивационный фон зашкаливал настолько, что после общения с ним среднестатистическим собеседникам требовалась длительная психотерапевтическая реабилитация.

С Михалычем мы сдружились в конце девяностых, и началось всё с контрамарок. Тогда, после дефолта 1998 года, цены взлетели настолько, что театр могли себе позволить лишь обеспеченные люди. Он работал главным администратором в «Буффе» и пользовался служебным положением на всю катушку, поэтому для него не составляло труда найти несколько свободных мест в зрительном зале. Мне же надо было выгуливать своих вертихвосток: подруг было много, и в театр уже приходилось ходить как на работу. Билетёры настолько ко мне привыкли, что не задавали лишних вопросов, и со временем уже не требовалось присутствие Михалыча, чтобы оказаться в зрительном зале. Так и не заметил, как втянулся.

Благодаря Михалычу меня занесло в театр, но главное — другое. Он вовремя разбавил мой юношеский максимализм общением с довольно необычными и экстраординарными людьми. Тот период жизни ностальгично запомнился вечерним небом над Невой, налитым сине‑кобальтовыми тонами, акварельной желтизной фонарей, тусклым светом в окнах многоэтажек и густой лоснящейся листвой лохматых тополей в попутных рифмах трогательной беспечности.

В городе — бывшем Ленинграде,

Вдоль по профилям тенистых дворов

Я участвую в пляске‑параде: дураков, балагуров, шутов.

Рюмка «Клюквенной» после «Текиллы» —

«До свиданья!» Мозги — голове.

Разбегаются волны мобилы, и плывут корабли по Неве…

На одноимённой улице, где жил поэт Маяковский, обычно довольно тихо. Тут мы и решили немного постоять, оставив за спиной шумный Невский проспект. Первые минуты мы оглядывались, не понимая, с чего начать разговор.

— Вообще, я хотел бы увидеться с твоим отцом, но не нашёл его телефона и в соцсетях тоже, — заговорил Михалыч.

— Я тебе уже писал, что он не жаждет встречи с тобой.

— Это почему?

— Тебе виднее, только, сдаётся мне, мы оба знаем, какая кошка между вами пробежала.

— Поверь, кошек было много, — посмеялся он.

— Пока ты отсутствовал, их существенно прибавилось. Он у меня как постельный клоп.

— Понятно. А ты?

— Его головная боль.

— А чем он сейчас занимается?

— Коллекционирует жён и судится со мной за жилплощадь.

— Почему так?

— Коллекция требует экспозиционного пространства. Правда, когда его избранницы осознают, что в центре Петербурга им ничего не обломится, ему приходится искать новую жену, и так по кругу.

— А я тебе рассказывал, как привёл твоего папеньку на концерт «Алисы»?

— Не помню.

— Кинчев запретил зрителям фотографировать себя во время концерта. Потом спел одну песню, обратился к залу: «Я чувствую, что меня кто‑то снимает». В ответ ему крикнули: «Кому ты нафиг нужен? Пой, давай!». Он тогда обалдел. Представляешь, такие были времена…

Обычно люди с годами взрослеют и становятся чопорными, а Михалыч по‑прежнему излучал всё то, что вобрала его бурная молодость из неформальной ленинградской культуры. И действительно, он очень выигрышно смотрелся на фоне своих сверстников: казалось, у него практически отсутствовала дистанция с молодёжью.

— Чем занимаешься? — без интереса спросил он меня.

— Тортики на заказ делаю. Сейчас покажу, — ответил ему и пролистал на смартфоне несколько фотографий. — У меня, кстати, по этому поводу есть к тебе разговор, но чуть позже.

— Понятно. Почему‑то был уверен, что ты работаешь в театре. А я вот жильё получаю. Так что с тебя торт.

— Давай лучше куплю.

— А что так?

— Я даже за деньги их делать не хочу. А с новосельем я тебя поздравляю: это действительно событие.

— Так вы с папенькой так не общаетесь?

— Ну почему же, собачимся время от времени.

— Что‑то всё это в голове у меня не укладывается.

— Забей.

— А хочешь, я расскажу, как водил его на концерт «Наутилуса»?

— Эту историю я помню. Ну что, так и будем папеньку мусолить? Он не молод, ему икать вредно. У тебя вообще какие планы?

— Сегодня «Ночь музеев». Ты был когда‑нибудь ночью в музее?

— Только в театре.

— Если хочешь, можешь составить мне компанию.

— С удовольствием, но жена обрадуется, если меня ночью не будет: ей очередной повод махнуть хвостом. Да и сам подумай: ночной музей окажется в рейтингах самой нелепой отговорки.

— Это мы проходили. После спектакля пивка с актёрами наберём: сперва у ларька постоим, потом у кого‑нибудь зависнем, а дома уже собраны чемоданы, — смеялся он.

— Ты, конечно же, оправдывался, что мосты развели?

— Нет, говорил, что остался с любовницей.

— Да ладно, Михалыч, всё это при мне происходило. Ты забыл?

— А как с Домущу до утра в «Зеркалке» театральные байки травили, а? Ольга, кстати, пела в группе «Джонатан Ливингстон».

— Не помню такую группу.

— В своё время их слушали. Из известных музыкантов в коллективе играл Александр Ляпин из «Аквариума».

— Хорошая была актриса. В тот день я, конечно, крепко перебрал. Мы так уютно развалились в креслах за круглым столом, и она как‑то по‑матерински терпела мою неуклюжесть.

— Стоп! — встрепенулся Михалыч. — Почему была?

— Её попросили из театра, и она наложила на себя руки, насколько помню, как‑то так.

Михалыч опустил голову и замолчал.

— Михалыч, а помнишь, как утром на следующий день мы отжали два арбуза у торговца, чтобы рассчитаться с таксистом?

— Прямо и отжали. Культурно экспроприировали, — поправил он.

— Да‑да. Он был по‑своему в восторге от культуры.

— Что делать? Мы с тобой откуда вышли?

— Из театра.

— Из храма искусства, бестолочь! Следовательно, и вели себя по‑храмски.

— Это было действительно смешно. Ты в кашемировом пальто, с толстой кожаной сумкой наперевес, весь такой импозантный, на площади у метро, с «Балтикой № 9» в трясущихся руках и арбузом. Прохожий к нам подошёл и похвалил за выбор крепкого пива. Помнишь, как ты его прогнал, обозвав алкоголиком?

— Нет, не помню.

— Смешней было, когда, отдав арбуз, мы потребовали с таксиста сдачи.

По части абсурда с уверенностью можно сказать, что Михалычу едва ли возможно было бы подобрать равного. Каждая наша встреча по итогам всегда становилась сюрреалистическим событием. Но удивляло то, как он выходил победителем из совершенно тупиковых ситуаций.

Однажды на гастролях с театром Михаила Боярского «Бенефис» Михалыч перебрал в незнакомой компании, и у него украли сумку с билетами. Очнувшись в отделе милиции, он устроил скандал, угрожая своими связями и положением. Администратора культового актёра не стали держать — отпустили. Не то чтобы тихо уйти, он с собой ещё прихватил сокамерника, настояв на том, что это его личный водитель. «Водитель» оказался местечковым авторитетом, и уже через час у Михалыча в руках оказалась пропавшая сумка с билетами. По обыкновению, в труппе он вёл себя степенно и безмятежно.

Изначально мне показалось, что наша встреча будет недолгой: Михалыч спешил на выставку «Митьков» — знаменитых петербургских художников.

— Пойдём‑ка, тебя с Дмитрием Шагиным познакомлю, — предложил он.

— Я на него впервые обратил внимание в девяносто седьмом году. Правда, в то время так и не понял, кто он — музыкант или художник, зато мне понравился своеобразный подход к культивации тельняшки.

— Ну да. А почему?

— Мы же портовые ребята, нам тельняшка ближе к телу. Её и хиппи, и панки раньше с удовольствием носили.

— А ты читал его книги?

— Нет, конечно.

— А про Пушкинскую‑10 слышал?

— Нет.

— Да ты что? Там же такая война была на «Пушке». Аварийное здание стояло под снос, а в нём поселилась творческая коммуна так называемого непризнанного искусства. Это начало девяностых. Художники и рок‑музыканты отбивали сквот у мэрии. В этой истории не обошлось и без бандитов, которые покушались на картины. Есть что вспомнить. Общество нормальное там было. Топили буржуйки: придёшь, посидишь с народом — всегда без проблем, вином угостят. Флориан топил сало на печке и говорил, что это последний писк французской моды. Ну ты даёшь!