- -
- 100%
- +
Дылда вернулся минут через десять, в течении которых из‑за двери до меня доносились приглушённые голоса, обладатели которой явно жарко спорили.
– Повернулась! – рявкнул громила, который выглядел изрядно взбешенным. Интересно, это его базовое состояние?
Глаза он мне снова завязал чем‑то, похоже, тем самым трикотажным.
– Попробуешь снять – руки тоже свяжу. Поняла? – рыкнул он.
– Поняла.
– Шагай, значит, раз поняла, – последовал новый приказ, а его пальцы опять прихватили меня за локоть. На этот раз чуть мягче, ровно настолько, чтобы не вырваться, но боли не причиняя.
Мы проделали обратный путь, и меня опять ещё сильнее пробрало уличной прохладой.
– Я сам ее отвезу! – сказал Лихо кому‑то мне невидимому, и ему что‑то проворчали в ответ.
Скрипнула дверца, широкая ладонь легла мне на макушку, вынуждая согнуться, чтобы не удариться головой, и я очутилась на сидении, на этот раз кожаном, по ощущениям.
Хлопнула вторая дверь, рядом заскрипела кожа, завелся движок, очень мощный, если судить по глубокому раскатистому звуку, и меня резко вжало в спинку, как только тронулись. И почти сразу сиденье подо мной начало нагреваться, а в лицо подуло теплым воздухом.
Поездка закончилась быстрее, чем в прошлый раз, или просто сидеть было комфортнее. Дылда ни о чем со мной не говорил до самой остановки, только сопел. Однако мне то и дело чудилось, что чувствую его тяжёлый взгляд на своем лице.
– Короче так, – проворчал он, уже вытащив меня из салона, – к ментам не суйся. А то ведь я и вернуться могу запросто, если что.
Неожиданно я ощутила его ладонь на своей ягодице, и он резко прижал меня всем телом к себе. Задохнулась от возмущения, попытавшись оттолкнуть, но это было бесполезно.
– Да не рыпайся, – выдохнул мерзавец мне в макушку, и я почувствовала вторую руку у своего другого бока. – Толку‑то уже…
Захват исчез так быстро, что я и крикнуть ничего не успела. Хлопнула дверца, взревел двигатель, и вот уже я стою одна, а левый карман халата что‑то заметно оттягивает.
Резко сдернула ткань, оказавшуюся кашемировым шарфом, и огляделась, обнаруживая себя у крыльца своей клиники.
Задние габариты тачки хама похитителя моргнули в конце квартала и скрылись за поворотом. Я ещё секунд тридцать стояла, осознавая, что же такое со мной случилось, и это понимание прямо‑таки размазало меня усталостью по асфальту. Шаркая ногами, как старушенция, поднялась на крыльцо и вошла в предбанник. Стекло на двери треснуло, цепочка вырвана, но сама дверь устояла и замки оказались целы. Заперлась, прошла на кухню и только тогда сунула руку в карман, вытаскивая пачку купюр, перетянутых жёлтой резинкой.
– Ого, – сказала и даже присвистнула. – Надо же, как хорошо за всякий криминал платят. Но лучше ну его нафиг. Дверь чинить, синяки завтра набегут под глаза, и нос опухнет. Не‑а, не стоит оно того, София, не стоит.
Глава 5
Спала я как убитая, никакой тебе тревожной бессонницы, кошмаров или прочих последствий после случившегося, однозначно чрезвычайного для меня, происшествия. Разбудил звук сообщения, пришедшего на телефон. Разлепив один глаз, я сощурилась на экран, читая. Отмена плановой кастрации сиба ину, что была назначена на девять утра.
«Я очень извиняюсь, София, но муж категорически против. Грозит разводом» писала владелица рыжего домашнего террориста.
– Оспадя‑я‑я, вечно мужики истерят, будто это их бесценные тестикулы должны отчикать, – знаю о чем говорю, ситуация ведь повторяющаяся с незавидной регулярностью. – Хорошо, что хоть предупредили, а не пропали молча. Но плохо, что сделали это за полчаса до будильника. Всю ночь они что ли не спали, решая резать или нет?
Висело и ещё одно непрочитанное сообщение, и я скривилась, тыкнув в значок, прекрасно зная, что там будет. Угадала, к сожалению.
Абонент Мамуля: «Так тяжело осознавать в мои года, что родная любимая дочь с такой лёгкостью отказалась от меня. Понимаю, что все мы нужны только тогда, когда молоды, здоровы и приносим пользу. А стоит постареть и стать немощной, и ты никому становишься не нужна. Мне так горько, но не кончать же жизнь самоубийством, буду как‑то жить дальше со своей болью…»
И так далее в том же духе. Длиннющая простынь душераздирающего содержания, если не знать, что мама моя ещё молодым фору в сто очков даст по здоровью, а при личной встрече никогда не дослушивала даже первую мою фразу в ответ на свое равнодушно‑дежурное «ну, и как твои дела?». Перебивала на полуслове, заводя рассказ о себе любимой с неизбежным переходом к тому, что вот у Натальи Сергеевны‑Людмилы Георгевны‑Лидии Степановны дети – настоящее золото, по три раза в год мать отправляют по месяцу в санаториях отдыхать и целебные процедуры получать. Мне чего‑то сразу кощунственно думалось, что все эти упоминаемые всуе дамы так достали родных, что в санатории их отправляли, чтобы пожить спокойно. Спасибо, хоть о внуках родительница песню не заводила, потому как, она «и так свою жизнь и здоровье на нас со Светкой положила». А мы же, два недоразумения и неудачницы безрукие, если и родим, то всенепременно детей на нее взвалим. Признаюсь, что во времена бунтарского пубертата я как‑то заявила маме, что лучше с внебрачным ребенком жить пойду под мост на выезде из города с бомжами и цыганами, но ей точно своего «ублюдка» не принесу. С годами стало стыдно, но чисто за несдержанность, а не за сам общий смысл, потому что мое мнение в данном вопросе не поменялось. Если уж у меня и будет ребенок (к чему до сих пор вот вообще не готова), то это будет исключительно моя забота, без вариантов. Да Бог с ним пока!
Дочитывать до конца сообщение я не стала, отвечать тоже. Зашла в онлайн‑банк, перевела денежку, впервые в жизни забив на извинения. Достало, блин, все что‑то, и башка трещит.
Будильник и оповещения на телефоне заранее отключила, глаза закрыла, решив, что, в конце концов, вообще‑то пострадала, утро субботы, которая у нормальных людей выходной, и имею право поспать чуть дольше обычного, тем более, что отмена. Но куда там, мочевой, сволочь такая, стал настойчиво требовать посещения санузла. Вот мало мне внешних раздражителей, так ещё с собственным организмом ни грамма консенсуса.
Горестно вздохнув, я отбросила одеяло, собираясь встать и тут же охнула. А спиной то я вчера не слабо приложилась об пол, да ещё два раза подряд. Кряхтя и охая, встала и поплелась в туалет, щупая где болит на ходу, а потом и в ванну.
– Да‑а‑а ужжж… – прокомментировала собственное отражение в зеркале, крутясь и пытаясь получше рассмотреть спину. – Загляденье просто.
Обе лопатки – сплошной синяк. На переносице ссадина маленькая, но сама она распухла очень заметно, прямо втрое, губа нижняя почему‑то треснула, хотя не помню в какой момент она могла пострадать, под обоими глазами синяки. И никакого тебе варианта за темными очками спрятаться. Не буду же я в них прием вести или вовсе оперировать. А с другой стороны, не пофиг ли, что обо мне подумают незнакомые люди.
Приняв душ и одевшись, я все же постаралась свести репутационный ущерб к минимуму. Порывшись в косметичке, с досадой обнаружила, что мой качественный консилер, что все нормально бы перекрыл, кончился. Очень вовремя. Набежавшие под оба глаза фингалы и переносицу тщательно замазала тональником, но вот с тем, что сам нос распух сделать ничего невозможно. Да и синяки полностью скрыть не удалось, просвечивали немного сквозь слой косметики, а мазать гуще – ещё течь начнет.
Выглянула на улицу, отпирая дверь и поежилась. Резко похолодало, небо затянуло сплошной свинцовой пеленой и сыпал мелкий, но противный дождь, который явно зарядил на весь день. Вот тебе и весна.
Первым принесли сегодня очень толстого рыжего котяру на плановый осмотр. Его хозяйка – Клара Федоровна, сухонькая бабулька очень интеллигентного облика, похоже, никогда не покидавшая квартиру без одной из своих причудливых шляпок. Я каждый раз удивлялась, как она умудряется дотащить это жирное туловище, с ряхой шире ее лица, в сумке‑переноске на прием. У самой же ручки, как палочки, а веса в котожиробасе – девять кило с копейками, как показало очередное взвешивание.
По завершению осмотра традиционно уже выдала рекомендацию ограничить рацион рыжего нахала и выслушала причитания, что сделать это нет никаких человеческих сил, ведь он так смотрит, так смотрит, кусок самой в рот не лезет. Ага, в это верю, зато коту вон все лезет, что хозяйке не пошло.
Уже в дверях, когда провожала своих первых посетителей, Клара Федоровна очень аккуратно тронула меня за рукав халата.
– София, деточка, я знаю, что давать советы, о которых тебя не просят, чрезвычайно бестактно, но вы же нам уже не совсем чужая. Позвольте вам сказать, что насилие никогда не имеет свойства сходить на нет, если его прощать. Только усугубляется.
– Что? О, нет, это не то, о чем вы подумали! – помотала я головой, все же смущаясь. – Это чисто производственная травма. Не все мои пациенты такие мирные, как ваш Бумбараш.
– Ох, правда? – пожилая женщина так откровенно смутилась, что мне неловко стало даже. – Тогда прошу меня извинить тысячекратно, София! Берегите себя, деточка, берегите всенепременно! Вы ведь тут остаётесь совсем одна по ночам? Только не подумайте, Бога ради, что я опять сую нос в чужую личную жизнь! Вы такая хорошая девушка, наверняка же у вас есть прекрасный молодой человек, который способен защитить вас.
– Клара Федоровна, я сама достаточно осторожна, не стоит переживать. – Ага, вчера сильно мне помогла осторожность.
– Ай‑яй‑яй, все же одна живете, – покачала головой старушка. – Будьте осторожны, Софиюшка, у нас в округе что‑то неспокойно стало.
– Неужели?
– Да‑да‑да. У меня подруга‑ровесница в семьдесят восьмом доме живет тут неподалеку, но вы ее не знаете, она живность любую смолоду не любит. Вот вроде и человек хороший, добрый, отзывчивый, а как в гости зайдет, так все ей Бумбарашик то воняет, то шерсть с него летит, то голос у него… О чем это я? А! Так вот, у Валентины, подруги этой, внук – местный участковый.
– Сергей Кравцов, – кивнула я. – Он несколько раз приходил ко мне.
Внук, в отличии от своей бабули, животных любил. Они с его милой стеснительной девушкой Катей взяли травмированного пса из приюта и подобрали на улице котенка, так что, тоже регулярно посещали мою клинику.
– Да‑да‑да, Серёженька. Очень хороший мальчик. Вежливый, воспитанный, не курит, не пьет, всегда здоровается, на дачу Валентину возит, по магазинам, пакеты носит, лекарства… О чем я? Ах, да! Серёженька рассказал Валентине, что прошлым вечером в районе гаражного кооператива тут неподалеку страшная стрельба была, представляете! Сначала люди подумали, что фейерверк кто‑то запустил, а потом бегать кто‑то стал, кричать прямо страшно, даже говорят, вроде звери какие‑то ревели, Господи, прости! Мужики, что в гаражах тех все это услышали, наружу соваться испугались, вызвали полицию. А когда приехали, стали искать, никого не нашли, представляете? Лужи крови нашли, пули в стенах, следы волочения всякие и ничего больше. И только утром уже на пустыре на окраине машина какая‑то загорелась. Пожарные приехали, потушили, а там трупы, представляете? Ужас просто!
– Ужас, – согласилась я.
И я знаю, кажется, куда этот ужас потом откочевал из тех гаражей. Ну не то, чтобы знаю прямо точно территориально, и на все сто процентов (мало ли совпало и в одну ночь еще где стреляли), но в общих чертах. Вот, и кто они всё‑таки такие? Что и с кем не поделили, если вот такую бойню в стиле лихих девяностых устроили?
От мыслей этих меня отвлекла целая компания зоозащитниц, ввалившихся в клинику с десятком коробок и переносок, в которых они притащили аж пятнадцать истощенных и грязных кошек разных возрастов. Коммунальщики пытались своеобразно решить проблему с бродячими животными на своей территории – просто наглухо заварили все подвальные окна, не потрудившись для начала хотя бы выгнать из подвалов кошек. Пускать зоозащитниц туда они почему‑то уперто отказались через двери, в итоге решительно настроенные дамы раздобыли инструмент и тупо вскрыли дверь самовольно. Само собой, был страшный скандал, даже до мордобоя дошло, но коммунальщики и наряд росгвардии не выстояли против разгневанных и малость навеселе для храбрости пяти дам, дрогнули и дали им убраться восвояси вместе с выжившими после недельного заключения кошками, пригрозив протоколами вслед.
В клинике на несколько часов стало очень шумно, людно, а чтобы выветрить запах, после того, как гомонящая и истошно мяукающая компания покинула помещение, пришлось настежь открыть все окна, дверь и протереть по‑быстрому пол и все поверхности в приемной и процедурной.
Уже после обеда пришла семейная пара с кошкой канадского сфинкса, тоже из моих постоянных клиентов. Я как раз сходила умылась, потому что реально употела от всей суеты, забив уже на маскировку. Глянув мне в лицо, женщина жалостливо нахмурились, зыркнув косо на супруга, который, наоборот, почти в открытую злорадно ухмыльнулся. Была у меня с этой парой, точнее с их кошкой, история одна, после которой этот тип не испытывал ко мне добрых чувств. Хотя совершенно незаслуженно, ведь косяк был целиком и полностью его собственный.
Около полугода назад он сам примчался с кошкой под мышкой ко мне в клинику и потребовал оказать помощь. Мол, эта чертова скотина похоже решила подохнуть, а она страшно дорога его жене, что как раз укатила в отпуск и должна вот‑вот вернуться. И если я срочно кошку не спасу, то ему грозит секир‑башка натуральная. Случай оказался, и правда, серьезным, полная закупорка кишечника инородным предметом, без операции не обошлось, и животное я оставила у себя для наблюдения за состоянием и прокапать. Забирать кошку в клинику прибыла уже сама супруга. Строгая дама в мехах и сверкающих каменьях стала требовать у меня отчёта по всем пунктам и самых подробных рекомендаций, как впредь не допустить повторения. Может, игрушки виноваты или какая‑то мелочевка в доме? Корма дорогие вдруг сменить надо? На что я ей крайне вежливо, но честно посоветовала исключить возможность доступа животного к использованным средствам контрацепции, они же презервативы обыкновенные. Мария, так звали даму, изменилась в лице и застыла на полминутки, а потом на нее сразу стало страшно смотреть. Страшно за ее супруга.
– Вы абсолютно уверены, что это были именно они? – ледяным тоном спросила она. – Мы с мужем пытаемся как раз завести ребенка, так что, даже в доме не держим.
– Я сохранила все, чтобы не быть голословной, – я направилась к рабочему морозильнику, но Мария остановила меня решительным жестом.
Кошку она попросила ещё сутки подержать и умчалась, а на следующий день забирать животное приехали оба супруга. И физиономия незадачливого гуляки тогда выглядела куда как живописнее моего нынешнего состояния, а зыркать он стал на меня кровожадненько. Я думала, после такого больше не увижу их, но нет, стали постоянными клиентами. Мне кажется, Мария таким макаром припоминала муженьку каждый раз о его попадалове.
К вечеру дождь усилился, случились ещё две отмены приема, а одни записанные не пришли просто молча. Я убрала в приемной и кабинете, выключила верхний свет, оставив только бледную подсветку, чтобы не натыкаться на мебель. Пошла на кухню, соображая, чего бы не слишком замороченного сварганить по‑быстрому на ужин. Вытащила из морозилки пакет овощей, поставила на плиту сковородку, и тут звякнул колокольчик, оповещая о новом визите.
– Да блин! – выдохнула я, зашвырнула овощи обратно, крутанула регулятор на плитке, пошла встречать нового посетителя и буквально влетела лицом в огромный букет из темно‑красных роз.
– С днём рождения, девочка моя, – бархатисто пророкотал мужской голос, который я не слышала больше двух лет и очень бы хотела, чтобы так и оставалось.
Глава 6
– Что в фразе «не хочу видеть тебя больше никогда» показалось тебе непонятным, Чазов? – спросила, подняв взгляд от цветов к лицу бывшего и невольно попятившись.
– Здравствуй, Софи, – с нажимом произнес Павел, выступая из полумрака прихожей в приемную. Он это всегда умел и любил – навязывать нужную ему манеру и тон общения.
Я припомнила, что в сердцах когда‑то желала, чтобы он сдох, сквозь землю провалился и тому подобное. Сейчас та острая злость и обида прошли, но все же лицемерно‑вежливо желать ему здравия или изображать радость приветствия не хотела категорически, так что только молча изогнула и приподняла левую бровь.
– Никогда – это слишком долгий срок без тебя, – а вот с лицемерием у Пашеньки проблем никогда не было. Это прямо‑таки его родная стихия. – Прошло уже достаточно много времени, чтобы ты успокоилась по‑моему.
– Это только по‑твоему. Уходи. – Для того, чтобы не случилось недопонимания, я ещё и указала на дверь, выжидательно упёршись в бывшего взглядом. Надеюсь, что очень решительным и непримиримым.
Пашенька почти не изменился. Строгий светлый костюм на заказ, лаконичный ёжик русых волос с серебром редкой седины на висках. Чуть резковатые, но от этого неумолимо цепляющие черты лица скандинавского божества; вечный, будто приросший намек на будущую обаятельную улыбку в изгибе рта. Ярко‑голубые глаза, с чуть более углубившимися лучистыми морщинками вокруг, что взирают на мир с неизменной, идеально отмерянной, чтобы не стать отталкивающе‑раздражающей, уверенностью, внушающей тебе иллюзию защищенности, надежности. Да уж, мой бывший умел производить на женщин неизгладимое впечатление, это его врожденная сверхспособность. Как и умение внушить всем поведшимся на это дурам ощущение собственной исключительности в его глазах. Ровно до тех пор, пока ты не убеждаешься в обратном и не осознаешь, что все эти его сверхспособности направлены исключительно на то, чтобы использовать всех по мере необходимости и исходя из имеющихся у них возможностей.
– Софи… – начал Пашенька, вздохнув и наградив меня взглядом бесконечно терпеливого и страдающего человека, но я вскинула ладонь, обрывая его заготовленную речь.
– Прекрати! Я всегда терпеть не могла, когда ты называешь меня так. Как шлюху в борделе.
– А я надеялся, что ты достаточно повзрослела, чтобы перестать выдумывать себе обиды на пустом месте и искать во всем оскорбительный смысл.
– Рада не оправдать твоих надежд на мой счёт, – огрызнулась я, ощущая, что неумолимо начинаю заводиться, а значит проигрывать ему, как всегда. – Уходи.
– Может, ты мне хоть чаю предложишь? На улице сырость, я бы не отказался выпить горячего.
– Чаю тебе жена нальет, Паша. У меня нет ни времени, ни желания привечать чужих мужиков.
– Мужиков, – чуть заметно поморщился подлец. – Деревней лапотной попахивает.
– А от твоего «Софи» – дешёвым борделем, – возразила я, злясь все больше.
Нельзя с ним спорить, нельзя вообще говорить. Выгнать к чертям и все. Но этот козлина явно был не намерен уходить так просто, а выталкивать у меня силенок маловато, да и нельзя мне к нему прикасаться. Ни за что нельзя, проходили.
А Павел тем временем огляделся, явно выискивая, куда бы свой букетище пристроить.
– Бог с ним, с чаем, давай так поговорим, – с новым, полным терпеливого упрека вздохом, когда‑то производившим на меня такое мощное впечатление, произнес он и снова огляделся. – Только, может, ты хоть присядешь, ведь весь день же на ногах наверняка. Спина и шея ноют же.
О, ну вот в ход пошла и тяжёлая артиллерия в виде псевдозаботы. Я чуть зубами от раздражения не скрипнула, ощутив на своих плечах фантомные прикосновения, мягко разминающие затёкшие за день плечи и шею, а потом и щекотку дыхания за мгновенье до того, как кожи под ухом коснуться ласковые губы. Расслабить, заставить поплыть, это бывший умел, а потом лежишь и пялишься в потолок не понимая, какого черта‑то позволила, пока он, не торопясь, одевается, собираясь уйти и оставить меня ни с чем. Последнее время во всех смыслах, между прочим, прелюдия‑массаж не в счёт. Хотя чего уж душой кривить, прикосновения привычные, знающие, знакомые, это то, по чему я очень тоскую.
– Паш, я не хочу с тобой разговаривать ни о чем. Ни стоя, ни сидя, ни лёжа. Я не хочу тебя в принципе больше слышать и видеть. Никогда. Так доходчиво?
– Вполне. Особенно то, что ты бы очень хотела бы этого хотеть, потому что обижена на меня, причем, заслуженно, признаю. Но хотеть не значит действительно испытывать такие чувства, девочка моя. Тем более, что обстоятельства очень изменились.
Да ни черта не изменилось. Я тебя слышать не хочу, а ты меня никогда не мог и учиться не намерен.
– Так, стоп! Хватит этого дерьма с утверждением, будто ты знаешь меня лучше меня самой! Этого никогда не было. Ты просто давил и навязывал, а я любила и поддавалась. Потому что верила вранью, что все в наших общих интересах, а на самом деле только в твоих. Но этому больше не бывать никогда, – отрезала я и для усиления эффекта, сама от себя не ожидая, соврала. – У меня давно уже другая жизнь, другой мужчина, который не лжет и не манипулирует моими чувствами, а тебе пора уходить. Да и приходить не стоило, даже из якобы вежливости, чтобы поздравить. Мог бы просто черкнуть в мессенджер, я бы и читать не стала, но приличия соблюдены, и все на этом.
Насмешливо и пренебрежительно, да, именно так должно было звучать мое заявление. Был же момент, совсем не краткий, когда я то мечтала действительно пересечься с Павлом в обществе этакого успешного роскошного самца, чтобы лицо его вечно самоуверенно‑невозмутимое перекосилась. А потом ревела, осознавая насколько же это смешно, мелочно и по‑детски. Смотри, кого потерял, козлина, типа. Ведь я никогда этого самого мужчину и не представляла себе четко, как личность с лицом и чертами характера, поступками, только как некий абстрактный инструмент для уязвления бывшего. А значит, все для меня по‑прежнему продолжало вокруг сволочи Павла и вращаться.
Со временем, конечно, в ум пришла. Слезы кончились, как и фантазии о глупой показушной мести. Наступило исцеляющее безразличие, когда одиночество – это покой и отсутствие душевной боли. И вот Павел явился опять и принялся запросто ломать этот мой хрупкий, не крепче тонкой корочки льда на воде в первый заморозок, как оказалось, покой.
– Ты совершенно не умеешь мне лгать, Софи… я, – покачал головой Павел, раскусив меня запросто. – Так к чему усилия сделать это вообще? Девочка моя, мне без тебя плохо, я тосковал все это время. Тебе без меня тоже тяжко, я же это сердцем чувствую. Зачем тогда нам и дальше быть врозь, тем более теперь все так поменялось и препят…
– Слышь, дядя с веником, у тебя чё, русский не родной? – раздался из сумрака прихожей ещё один мужской голос, от которого я невольно вздрогнула. – Тебе же девушка прямым текстом говорит: вали отсюда, покуда ветер без камней.
В сумраке что‑то звякнуло, и в приемную вошёл вчерашний психованный дылда‑похититель с каким‑то пластиковым объемным кейсом в руке.
– Чё у тебя тут за интимный полумрак, а? – хозяйским тоном поинтересовался новый визитер, хлопнул по выключателю, ослепив меня ярким светом, и пока щурилась, привыкая, подошёл, грюкнул ношей о тумбу, поставив и тут же беспардонно ляпнул свою тяжелую длинную конечность на плечи, нахально приобняв. Я от неожиданности и наглости дара речи лишилась, только вытаращилась на него, ожидая чего угодно. А дылда подмигнул мне, улыбнулся жутковато‑приветливо, сверкнув полным набором идеально‑белых зубов и вдруг чмокнул в лоб.
– Привет, малыш! Заждалась?
Тут я поняла, каково это стать участницей той самой пресловутой немой сцены. Что сказать или сделать – понятия не имею, только и остаётся стоять столбом и ожидать развития событий. Недолго.
– Слышь, чудило, третий лишний, не в курсах ты что ли? – мгновенно перестав имитировать радость нашей встречи, киднеппер вернул внимание к Паше, и сразу же проступил облик того вчерашнего жестокого психа.
К чести Павла надо заметить, что он почти моментально вернул себе самообладание, по лицу только краткая нечитаемая гримаса скользнула, оставив после себя отпечаток презрения в изгибе губ и взгляде.
– Это и есть твой новый мужчина без моих недостатков, Софи? – спросил он. – Серьезно? Хотя нет, не мужчина. Мужик, верно?
– А у тебя возражения имеются? – фыркнул дылда, приобняв меня покрепче, хоть я и упёрлась незаметно локтем ему в бок. – Так ты забирай их с собой и имейтесь сколько влезет в другом месте.
– Девочка моя, неужто все так плохо, чтобы… вот с этим? – Павел явно целенаправленно исключал моего названного гостя из беседы, глядя только мне в глаза. – Или это уже нечто возрастное, с молодым покувыркаться из любопытства захотелось?
Ах ты, мерзавец!
– Да хоть бы и так, – процедила я, все же вывернувшись из‑под лапы дылды. – Ничего из этого тебя больше не касается. Уходи, Паш.
– Оно того стоит, Софи? – наконец самообладание бывшего дало трещину, он повысил голос, швырнул букет на пол и ткнул пальцем, указав мне в лицо. – Так хорош, что даже такое терпеть готова, да? От него. Может, ты его ещё и содержишь, а, Софи? Приплачиваешь, чтобы это молодое мясо в постели потом отрабатывало хорошенько!