Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта

Гравюра в стиле меццо-тинто

Гравюра эта с ликом лорда-романтика, что некогда Александр Сергеевич подарил барышне Анне Вульф, имеет особую, поэтическую, историю.

Не случайно любовью к Байрону наградил Пушкин и своего мятежного героя. Вот Татьяна Ларина тайно проникает в деревенский кабинет Онегина, давно им покинутого. И что же предстаёт взору влюблённой барышни?

Но прежде чугунной фигурки Наполеона бросается в глаза Татьяне портрет лорда Байрона, кумира того, кто в её в девичьих грёзах обратился божеством.

Вот и современники Пушкина находили, что «онегинский» кабинет списан чуть ли не с его собственного в Михайловском. Так что Джордж Ноэль Байрон порою взирал со стены на своего русского собрата и, позабыв английскую холодность, вступал с ним в безмолвную, но горячую беседу.

Верно, и ему, тогдашнему кумиру, лестно было бы знать, что в далёкой, никогда не виданной им России обрёл он столь страстного поклонника, – да и сам Пушкин не скрывал, что одно время буквально «сходил с ума от Байрона». Модная «болезнь» светской молодёжи в ту пору – «байронизм» – не обошла стороной и поэта.

Воссозданный кабинет поэта в Михайловском. Слева на стене – портрет Байрона

Любовь та у Пушкина с годами не остыла, эпиграфом к восьмой главе «Онегина» избраны байроновские строчки:

Пред памятью Байрона, творца «Чайльд Гарольда», «Дон Жуана», «Гяура» и «Корсара», к тому же и национального героя Греции, сражавшегося за её свободу, Пушкин благоговел.

Пожалуй, самые всеобъемлющие строки о жизни и судьбе своего кумира, те, что высказал он однажды князю Вяземскому, словно ведя с приятелем давний спор: «Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чёрт с ними! слава Богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлечённый восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо – а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. <..> Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. – Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе».

А прежде не удержался от восклицания: «Что за чудо “Дон Жуан”! я знаю только пять первых песен; прочитав первые две, я сказал тотчас Раевскому, что это chef-d'œuvre (шедевр. – фр.) Байрона…»

«Будь заодно с Гением» – так сказать мог только Гений о Гении!

Но что особо вызывало уважение русского поэта – лорд Джордж Ноэль Гордон Байрон чтил имена далёких своих предков: «Говорят, что Байрон своею родословною дорожил более, чем своими творениями. Чувство весьма понятное! Блеск его предков и почести, которые наследовал он от них, возвышали поэта…» Да ведь и сам Пушкин следовал тому же правилу: «…Предпочитать свою собственную славу славе целого своего рода была бы слабость неизвинительная».

В Греции Байрон заболел лихорадкой и перед смертью произнёс полные героизма и не канувшие в Лету слова: «Сестра моя! дитя моё!.. бедная Греция!.. я отдал ей время, состояние, здоровье!.. теперь отдаю ей и жизнь!» Апрельский день 1824-го стал последним для лорда-поэта, не достигшего и сорокалетия. Романтическая его жизнь завершилась и романтической кончиной.

И как апофеоз приключенческой жизни Байрона – божественные слова панихиды, что заказал его русский собрат, и прозвучавшие под сводами храма на городище Воронич.

Случится то в годовщину гибели славного шотландца, 7 апреля 1825 года, о чём сам Александр Сергеевич и сообщил Петру Вяземскому: «Нынче день смерти Байрона – я заказал с вечера обедню за упокой его души. Мой поп удивился моей набожности и вручил мне просвиру, вынутую за упокой раба божия боярина Георгия. Отсылаю её к тебе».

Джордж Гордон Байрон. Портрет шотландца-романтика, подаренный Пушкиным Анне Вульф

Поведал о том и брату Лёвушке: «…Я заказал обедню за упокой души Байрона (сегодня день его смерти). Анна Николаевна также, и в обеих церквах Тригорского и Воронича происходили молебствия…»

Тригорская барышня Анна Вульф. Именно она, страстно, но увы, безответно, влюблённая в поэта, удостоилась его чудесного подарка, портрета великого британца, – «на память о совместном чтении Байрона на английском языке».

Нет, вовсе не случайно Викентий Вересаев, через столетие, заметил: «У Пушкина был с нею (Анной Вульф) самый вялый и прозаический роман, и в одном из писем к ней он сам называл себя её “прозаическим обожателем”».

Чего стоят хотя бы данные ей «нравоучения» поэта: «Слушайте хорошенько: 1) Ради Бога, будьте легкомысленны… 2) Носите короткие платья, потому что у вас хорошенькие ножки, и не взбивайте волосы на височках, хотя бы это и было модно, так как у вас, к несчастью, круглое лицо. 3) С некоторых пор вы стали очень осведомлённой, однако не выказывайте этого, и если какой-нибудь улан скажет вам, <что с вами нездорово вальсировать> не смейтесь, не жеманьтесь, не обнаруживайте, что польщены этим; высморкайтесь, отвернитесь и заговорите о чём-нибудь другом. 4) Не забудьте о последнем издании Байрона».

Лишь последний «совет» не вызвал, верно, горького вздоха, а может и слёз бедной Аннет, прочитавшей эти строки в июле 1825-го…

Перед кончиной сжегшая письма поэта, обращённые к ней, подарок-портрет Анна Николаевна сберегла. В подлинности его нет сомнений. Ведь Прасковья Александровна Осипова-Вульф, в отличие от дочери, пощадившая пушкинские послания от огня, они хранились в её бюваре с надписью: «Вот что осталось от щастливаго (sik!) времени моей жизни», – на обороте старинной гравюры надписала на французском: «Presénté par Alexandre Pouchkine á M-lle Annette Woulff. l'an1828». (Подарен Александром Пушкиным мадемуазель Аннет Вульф. 1828 год). Читается и факсимильная надпись на исторической окантовке: «Noel Byron».

Автор гравюры, исполненной, по словам знатоков, в стиле меццо-тинто, либо «чёрной манере», замечательной благородными бархатистыми тонами, глубиной и богатством оттенков, – английский художник Чарльз Тернер. Но сам оригинал, «Портрет Джорджа Гордона, 6-го лорда Байрона», принадлежит кисти живописца Вильяма Эдварда Веста и явлен был им в итальянской Пизе за два года до кончины поэта-романтика. Великий шотландец успел восхититься творением мастера, назвав его «лучшим своим портретом».

Чудесная гравюра, помнившая тепло пушкинских рук, счастливо уцелела – её в фатальном для России семнадцатом успела передать в Пушкинский Дом баронесса Светлана (Анна) Николаевна Вревская, урождённая Лопухина. Год тот выдался несчастным и для неё, владелицы усадьбы Голубово Островского уезда Псковской губернии, – в сентябре 1917-го покинул земной мир муж барон Павел Вревский.

Бароны и баронессы

Павел Александрович приходился внуком баронессе Евпраксии Вревской, и надо полагать, был её любимцем. Изо всех детей плодовитой Евпраксии Николаевны сын Александр Вревский (наречённый не в честь ли обожаемого ею Пушкина?!) достиг больших успехов на жизненном поприще, став генерал-губернатором обширного Туркестанского края. Прославленный генерал и явился отцом маленького барона Павла. Именно ему, любимому внуку, завещала Евпраксия Николаевна фамильные раритеты, связанные с памятью первого поэта России. Позднее, уже после кончины бабушки-баронессы, Павел Александрович передал их в Санкт-Петербург, в Пушкинский Дом.

Евпраксия Николаевна Вульф (в замужестве баронесса Вревская). Гравюра 1829 г.

Любопытна история одной книги из фамильного собрания Вревских. Это томик «Онегина» с красным кожаным корешком, без обложки, изданный в 1833 году. Дарственная пушкинская надпись, сделанная карандашом, почти стёрта: «Баронессе Евпраксии Николаевне Вревской. 22 сент 1835 Михайловское». На листе перед шмуцтитулом баронесса надписала по-французски: «Подарено моему дорогому Павлу на память о его посещении Голубова 3 января 1877 г. его бабушкой Е. Вревской». Вверху надписи Павел Александрович сделал важную пометку: «Прошу не стирать карандаш, ибо это почерк поэта А.С. Пушкина».

Внуков у Евпраксии Николаевны, как и детей, было превеликое множество. Но, пожалуй, лишь барон Павел Вревский оказался достойным доверия бабушки, «милой Зизи», воспетой русским гением.

В большом семействе сберегалась память о фамильном особняке, утопавшем в садах, и жизни в нём: «Вправо от столовой – столь же большая гостиная. Вся мебель из красного дерева. Туркестанский ковёр во весь пол глушит шаги. В комнате как-то строже. По стенам портреты. <..> По углам стоят мраморные бюсты А.С. Пушкина и А.А. Дельвига. <..> Ближе к дому – цветники – предмет особого внимания и любви хозяев. Весь сад насаждал Борис Александрович (барон Вревский, муж Евпраксии Николаевны. – Л.Ч.), любитель садоводства, не без участия А.С. Пушкина, который, по преданию, посадил несколько деревьев».

Мемуаристка не забывает упомянуть, что в одном из ящичков шифоньерки сберегался «серебряный ковшичек, которым Евпраксия Николаевна разливала жжёнку в Тригорском, угощая Пушкина, А. Вульфа и Н. Языкова в незабвенное лето 1826 г.».

Со жжёнкой, приготовленной изящными ручками юной тригорской барышни, ничто не могло сравниться! Восхищения друзей брата Алексея – Николая Языкова и Пушкина, их поэтические восторги и похвалы, доставляли милой Зизи немало радости. «Сестра моя Euphrosine, бывало, заваривает всем нам после обеда жжёнку: сестра прекрасно её варила, – много позже вспоминал Алексей Вульф, – да и Пушкин, её всегдашний и пламенный обожатель, любил, чтобы она заваривала жжёнку… и вот мы из этих самых звонких бокалов, о которых вы найдете немало упоминаний в посланиях ко мне Языкова, – сидим, беседуем да распиваем пунш. И что за речи несмолкаемые, что за звонкий смех, что за дивные стихи то того, то другого поэта сопровождали нашу дружескую пирушку!»

Жжёнке, что собственноручно варила Евпраксия Вульф, посвящен поэтический диалог друзей – Языкова и Пушкина. Ах, как сладостно вспоминал Языков о дружеских пирушках, «когда могущественный ром с плодами сладостной Мессины», вступив в союз «с вином, переработанным огнём», «лился в стаканы-исполины!».

Обычно застенчивый Языков преображался и восторженно воспевал то ли волшебный напиток, то ли его создательницу.

И то юное и весёлое счастье Евпраксия Николаевна помнила до конца своих дней, сберегая «свидетеля» и «участника» тех дружеских застолий – серебряный ковшик с длинной ручкой, коим она разливала по бокалам сладкую хмельную жжёнку. Ту, что так пришлась по вкусу Александру Сергеевичу!

…Баронесса Светлана Вревская оставалась хранительницей Голубово до февраля 1918-го, – в тот тревожный год ради собственного спасения пришлось ей перебраться из барской усадьбы во Псков. Однако же вдова действительного статского советника, Варшавского вице-губернатора и церемониймейстера Императорского двора ненадолго пережила супруга, почила, вероятно, на исходе того же восемнадцатого. Но успела свершить, быть может, одно из значимых деяний жизни: спасти фамильную реликвию для будущих поколений.

И ныне гравированный портрет Байрона – раритет пушкинской квартиры на Мойке, а копия его украшает кабинет поэта в Михайловском.

«Баратынский – прелесть и чудо»

Портрет Евгения Баратынского, или же, как подчас писалось его имя современниками, да и Пушкиным, Баратынского, не случайно оказался в кабинете поэта в его квартире «на Мойке близ Конюшенного мосту в доме княгини Волконской». Ведь Баратынский удостоился, пожалуй, самых лестных отзывов Пушкина.

Вот лишь некоторые из них, сбережённые в письмах к друзьям:

«Но каков Баратынский? Признайся, что он превзойдёт и Парни и Батюшкова – если впредь зашагает, как шагал до сих пор – ведь 23 года счастливцу! Оставим всё ему эротическое поприще и кинемся каждый в свою сторону, а то спасенья нет»;

«Мне жаль, что ты не вполне ценишь прелестный талант Баратынского. Он более чем подражатель подражателей, он полон истинной элегической поэзии»;

«Пришли же мне “Эду” Баратынскую. Ах! он чухонец! да если она милее моей Черкешенки, так я повешусь у двух сосен и с ним никогда знаться не буду»;

«Баратынский – прелесть и чудо, “Признание” – совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий, хотя бы наборщик клялся мне Евангелием поступать со мною милостливее»;

«Гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого хотя несколько одарённого вкусом и чувством»;

«Вот новая поэма Баратынского, только что присланная мне Дельвигом; это образец грации, изящества и чувства».

Евгений Баратынский в молодости. Портрет, подаренный им Пушкину

И поэтическое обращение к приятелю:

Но а сам Евгений Баратынский, хоть и называл в письме к собрату свои творения «рифмованными безделками», явно польщён. После столь громких похвал, дошедших до его слуха, немудрено, что подарил он Пушкину свой портрет – литографию работы Александра Тернберга. Даритель предстал на той, созданной в 1828 году, литографии в светском одеянии: в небрежно наброшенном на плечи плаще с подкладкой в клетку, под сюртуком – белый жилет, шея повязана модным белым галстуком.

Портрет сей после смерти Пушкина достался Ольге Сергеевне Павлищевой и передан ею лицейскому товарищу брата Сергею Комовскому. Нельзя сказать, чтобы тот, прозванный в лицее «Лисой», «Смолой» и «Фискалом», пользовался особой любовью однокашников. Прозвище «Лиса» дано было по фамильному шляхетскому гербу, что венчала рыжая лисица, но отчасти из-за хитрости, свойственной самому Комовскому. «Смолой» же лицеисты прозвали его за бесконечные надоедливые нравоучения. Ну, а третье прозвище объяснил он сам: «Прибегал я иногда к помощи начальства, и за сие называли меня ябедником, фискалом и проч.».