- -
- 100%
- +
Старуха захихикала и поднесла щепоть ко лбу. Анна Ивановна подошла к ней и сказала:
– Перекреститься хочешь? Не надо левой, вот, бери слабую руку другой рукой, вот так, теперь сюда, и вот. Видите, помнит! Это была история лет двадцать назад, когда отец Лаврентий у нас появился. Сейчас он разъелся, облысел, а тогда красавец был. А Тамарка – такая, как Райка нынче, тоже где-то к пятидесяти. И стала она на службу ходить, чего раньше не было. И всё записки ему любовные писала. Греха-то, господи! С поминаньем подавала. Так что у старух любовь зла.
– Только я-то на соперницу не тяну. И Раиса Михайловна на любовницу не тянет. Тоже мне, Екатерина Великая, юных красавцев прельщать!
– Что, хорош мужик?
– Да как сказать? Видный, талантливый. Но… как бы это объяснить… привык он, что ли, от женщин добиваться всего обаянием. Если нужно что-то, смотрит на тебя так, словно ты ослепительная красотка. Но, если ты не юная и не красотка, чувствуешь, что тебя дурой считают. Как-то это унизительно.
– Инночка, да ведь это из-за того, что ты не дура, – засмеялась Анна Ивановна. – Дура-то поверит, что она ему нравится. Я таких мужиков в жизни своей встречала. Они такие от бабского воспитания. В семье мать, бабка, тётка какая-нибудь бездетная. Весь такой зацелованный. С малых лет понимает, что стоит женщину обнять и поцеловать, любимой назвать – и всё ему дадут, чего ни попросит. Ну, а с возрастом понимает, чем ещё можно бабу закабалить. И вовсю этим пользуется.
– Да, у меня брат такой…
– Алексей Иванович? – удивился Царёв.
– Нет, что вы! Лёшка нормальный, хоть и безотцовщина. Наоборот, и бабушки наши, и мамы всегда внушали ему, что он у нас мужчина, и за всех должен заступаться. Это другой брат, Игорь.
– Вы никогда о нём не говорили. Он родной брат?
– Такой же как Лёшка, троюродный.
– Как вы родню цените! Я троюродных своих и не знаю.
– У нас особая связь. Прадедушку нашего, священника, в тридцать втором году забрали. Но накануне сосед пришёл и предупредил. Прадедушка велел жене с детьми уходить к Вере. У них старшая дочь баба Вера тогда уже курсы учительские закончила, и её послали в Патриаршее в школе преподавать. А второй по возрасту Иннокентий, шестнадцатилетний, он причётником в церкви был, он решил с отцом остаться. Сосед им помог вещи на лодку погрузить и до утра грёб против течения с Игорем, подростком.
– Почему вверх по течению?
– Ниже – пороги. Потом сосед домой по берегу вернулся, а они дальше пошли по берегу, а лодку с малышами на верёвке тянули. В общем, эти двести километров шли они месяц. В дороге чем-то заразились. Старшие дети умерли, Игорь и Анечка. Мать с двумя маленькими девочками добралась до Конь-Васильевки, лодку одному местному отдали, а он за это их на телеге до Патриаршего довёз. Искать их уже перестали, но бабы Веры муж выгнал её, когда тёща на пороге их дома появилась. В школе им жить не разрешили, но позволили поселиться рядом, в конюшнях. Прабабушка через несколько дней умерла, а баба Вера осталась с двумя маленькими сестричками, и они так всю жизнь там прожили.
– В конюшне?
– Ну да. Наверное, сначала там было не очень. Но потом они там обжились, после войны, когда младшие сёстры замуж повыходили, мужики их хорошо всё отделали, расширили. Мы с Лёшкой каждое лето там проводили. Не было для нас места родней. В общем, так: Игорь – бабы Веры внук, её дочь тётя Аня в Уремовске жила, она была главбухом облпотребсоюза, они очень хорошо жили. Я самой младшей бабушки внучка, бабы Любы, моя мама Маша, в честь прабабушки названа. Отец ушёл, когда я маленькой была, осталась от него только ненавистная фамилия…
– Почему ненавистная?
– Хрюкина. Представляете, как в детстве дразнили? А имя в память старшего брата бабушек Иннокентия.
– Что, Инна и Иннокентий – парные имена? Не знал, – удивился Царёв.
– Вообще-то Инна – мужское имя по святцам. Ну, а названный в память прадеда Лёша – внук бабы Нади, а мать его – тётя Соня, её назвали по имени умершей в младенчестве сестры наших бабушек. Вот такое наше семейство. Мы никогда не задумывались, кто кому бабушка родная. Все родными были. Так вот, об Игоре. Он на два года меня старше, а Лёша на два года моложе. Мы с Лёшкой против него всегда объединялись, потому что он нас звал свысока «малыши». У нас матери учительницы, получали не очень, одна разводка, другая мать-одиночка. А Игоря и на море возили, и одевали хорошо, и машина у них была. А потом родители на этой самой машине разбились. Баба Вера его забрала в Патриаршее. Все его жалели – и бабушки, и мамы наши. А мы, дурачки, завидовали, что он в Патриаршем живёт. Он на всеобщей жалости очень хорошо научился женщинами манипулировать. Когда Игорь школу закончил и поступил в институт, бабу Веру парализовало. Мы её забрали к себе, потому что у нас хоть и маленький, но домик с двумя комнатами, а у тёти Сони с Лёшкой однокомнатная квартира была. Но ходили за ней все… кроме Игоря. Как-то он умудрялся приезжать только на пару часов, мол, ночевать тесно.
– Пенсию, небось, подчистую забирал, – не вопросительно, а уверенно сказала Анна Ивановна.
– Это уж как водится. Но через несколько лет продал наши конюшни.
– Как так?
– К тому времени бабушки Надя и Люба умерли. Игорь приватизировал и квартиру, и участок на себя. И продал приезжим очень удачно, так что квартиру себе в областном центре купил. Новые хозяева там несколько лет овец разводили, а сейчас всё заброшено. Спасибо, хоть предупредил за день, что овцеводы вселяются, тётя Соня наняла машину и вывезла всё, что он не забрал.
– Такой вряд ли что-то путное оставит, – хмыкнул Царёв.
– Он оставил то, что для нас было самым ценным: письма, фотографии, старинные документы. А серьёзных материальных ценностей у бабушек не было. Баба Вера прожила с нами почти десять лет, дотянув едва не до девяноста. Он после продажи родового гнезда бывал наездами, один-два раза в год, и всегда на пару часов. Наши мамы его не осуждали, мол, надо ребёнку где-то жить. А мы с Лёшкой никогда в нём не обольщались. Я через два года после него тоже поступила в пединститут, и только тогда узнала, что он почти сразу его бросил. Бабе Вере не сказала, чтобы не расстраивать. Когда Лёшка через два года после меня поступил, он Игоря разыскал. Но тот его даже за порог не пустил, у меня, мол, гости. Больше мы встреч не искали. Только телеграмму один раз послали, когда баба Вера умерла. Это было через неделю после моей свадьбы. Она подарила мне медальон своей матери, единственную ценную вещь, сохранившуюся от Ивановских. На похоронах он не был, говорил, что телеграмму не получил.
– А медальончик он потом свистнул?
Инна Леонидовна вздрогнула. Отвечать не хотелось, но уж коль пошёл такой разговор… она вздохнула:
– Всё-то вы понимаете…
– Инна Леонидовна, было ведь ещё что-то плохое? Не могли вы только за продажу родины на него обидеться!
– Ну да, была у него тут в Утятине пара историй с девчонками. Да не ухмыляйтесь, если бы речь шла только о девичьей чести, я бы не так реагировала. Не девятнадцатый век!
– Обирал?
Инна Леонидовна только вздохнула. И это было. Но ещё было много того, что она не простила. Не могла же она рассказать о том, как Игорь появился у них через три года после смерти Сашеньки, когда маму выписали из больницы после инсульта. Пришёл напуганный, просил спрятать на несколько дней. Она впустила. В результате прожил больше месяца, изрядно потрепав их скудный бюджет. А деньги у Игоря были, Инна подглядела как-то. Но постеснялась сказать, чтобы хоть на питание сколько-то давал. Исчез внезапно, прихватив медальон. Инна бы и не заметила, она никогда его не носила. А вот мама, не смотри, что больна, сразу догадалась. Когда племянник не простившись вышел из дома и не вернулся, она к вечеру сказала: «Шкатулочку проверь». Последний раз он появился ещё через два года, уже после её смерти. Инна тогда приходила с работы и сидела неподвижно перед выключенным телевизором, тупо всматриваясь в своё мутное отражение в экране. Открыв дверь, также тупо глядела на него, стоя на пороге. «Можно зайти?» – спросил он. «Зачем? У нас, ей-богу, больше взять нечего». Он молчал. Тогда она отступила и сказала: «Нет, если не веришь, можешь зайти и проверить. Только потом, пожалуйста, уходи. Навсегда». Он повернулся и ушёл. Плевать на медальон, жалко утраченной маминой веры в ценность кровных уз.
– Вы такой тип мужчин по брату знаете. Вот представьте, что ваш режиссёр – копия брата. Мог бы он с Мильчиковой замутить?
– Только за большие деньги. Но объективно Генрих не обманом своего достиг, а трудом, он не только умеет манипулировать женщинами, он специалист, талантливый актёр, прекрасный собеседник и внешне намного привлекательнее, да и моложе. У него другая стоимость. Может быть, если бы она была министром культуры и речь шла о собственном театре…
– Значит, любовь откинем. А враги у вас есть? Вот чтоб так ненавидели, как эта Мильчикова?
– Нет. Сергей Сергеевич, я не слишком заметна, чтобы вызывать сильные эмоции.
– Но есть люди, которые эти эмоции вызывают у вас. Ну, брата вы любите…
– Вот когда вы это сказали, мне даже стыдно стало. Получается, что самые сильные эмоции связаны с братьями. Лёша – самая сильная моя привязанность, а Игорь вызвал самое сильное возмущение.
– А он к вам так же относится, как вы к нему? Он вас любит? Ненавидит?
Инна Леонидовна даже засмеялась:
– Игорь? Да плевал он на меня!
Царёв слегка смутился, он и сам не считал нужным враждовать со всякой мелочью. Только никогда не задумывался над тем, что мелочь это понимает:
– Тогда отставим врагов. Подумайте, что ещё было в последнее время?
– Что было? Несчастье с Лёшей было. Сравнивала. Лёшу убивали – и Мильчикову убивали. Лёша завуч – и Мильчикова завучем раньше была. Вуз у нас общий. Лёша ничего не помнит, а Мильчикова или бредит, или врёт. И больше ничего общего. Никаких больше идей. При случае с Ромой поговорю. Может, он знает что-то, или хоть предположение какое выскажет.
Глава шестая
До премьеры с Ромой поговорить не удалось. А на премьере было некогда. Инна Леонидовна и попала-то на неё в последний момент, потому что у неё был день дежурства, а сменщица её купила билет на спектакль, а Анна Ивановна тоже, потому что желала взглянуть на «Райкину симпатию». Только утром в день спектакля Валентина, та, что в квартире Натальи Петровны жила, обещала прийти с работы пораньше и отпустить её. В благодарность Инна Леонидовна позвала с собой её дочку Наташу, благо пригласительный на два места, а та стала жалобно просить взять с собой её подругу Нюсю. Нюся оказалась дочерью той самой соседки Наташи Огородниковой, которая подтвердила её алиби. Так что явилась в театр она с двумя барышнями, чьи банты и платьица нуждались в прихорашивании, и ничем существенным актёрам она помочь не могла. Только и успела перекинуться парой слов с Ромой. Он тоже занят был. Договорились созвониться в ближайшие дни. Рома глядел виновато: «Не знаю, что на неё нашло. Не говорит. Но дурь же очевидная!»
Потом как-то всё закрутилось и забылось.
Напрягали хозяйственные хлопоты. То и дело отключали водопровод. На улице горводоканал не ко времени вёл ремонтные работы с бесконечными раскопками. Зима в этом году была мерзкая, то снегопад, то оттепель. Отработав смену в пятницу, Инна Леонидовна с трудом открыла занесённую снегом калитку, добралась по сугробам до террасы, взяла лопату и с полчаса чистила дорожки. Подумала, что для неё, полсуток проведшей в помещении, это в удовольствие, а вот Лёшке, который только неделю как вышел на работу с больничного, с этим снегопадом будет справиться труднее, и решила с утра нагрянуть в гости в Патриаршее, благо впереди три выходных.
Ещё семи не было, когда она сошла с автобуса. А дойдя до проулка, охнула: дальше идти предстояло по снегу. В её-то коротеньких ботах! К счастью, тут с трассы свернул тракторишко и покатил по дороге, пробивая узкую полосу. За ним и дошла.
А у дома уже копошились с лопатами супруги Пинегины, шутливо переругиваясь. Инна Леонидовна отобрала у Вари лопату и погнала её домой.
Варя к восьми убежала на свою почту, а Лёша через пятнадцать минут в школу. Инна зашла в дом и подмигнула лохматому медведю, восседающему на спинке дивана: «Ну что? Ждём хозяина?»
День разгулялся солнечный, но во второй половине дня небо закрыли облака, а ближе к вечеру опять замело. «Будет завтра работы, хорошо, что не уехала», – сказала она сама себе.
И утром они втроём снова принялись за уборку снега. День выходной, вышли поздно, после завтрака, когда уже вовсю светило солнце. Настроение поднялось, они перешучивались, бросались снежками, валялись на снегу. Подошла к забору соседка, глядела, укоризненно покачивая головой: «Ну, как молодые!» Варя ей кинула на ходу: «А мы очень даже молодые! Ещё не знаете, какие!»
Напротив дома на дороге остановилась знакомая машина. «О, дети приехали!» Варя побежала встречать гостей, Лёша с сестрой остались во дворе заканчивать работу. Инну Леонидовну неприятно царапнуло, что зять даже не дёрнулся им помочь. Понятно, Танечка с малышом, но здоровый молодой парень! Они бы, конечно, отказались, но из приличия-то можно было хоть предложить…
– Наверное, надо к воротам проезд расчистить? – спросила она.
– Да нет, – ответил брат. – Похоже, они ненадолго.
Ребёнок спал на супружеской кровати в спальне. Варя шустро сновала между кухней и залом, собирая на стол. Дочь с зятем сидели на диване, Танечка взахлёб рассказывала, что сдала последний «хвост» и собирается оформить свободное посещение, чтобы не потерять ещё год. А в июне, когда сессия начнётся, Варя возьмёт отпуск и посидит с Данечкой, пока она будет сдавать сессию: «Алексей Иванович ведь справится тут один?»
– Это вряд ли, – усмехнулся Лёша, скидывавший обувь и верхнюю одежду, и прошёл на кухню.
Опешившая Танечка поперхнулась и замолчала. Потом раздражённо сказала:
– Мама, ты почему позволяешь ему тут командовать?!
– Как не командовать, он хозяин, – пожала плечами Варя.
– Ты что, отказываешься мне помогать?
– Мы помогаем. А вот на июнь не рассчитывай. У нас другие планы.
– На курорт, что ли, собрались?
– Можно и так сказать. В роддом.
Танечка поперхнулась. Потом посмотрела материну фигуру и сказала:
– Ты рехнулась! Тебе сколько лет, сорок пять?
– Сорок четыре покуда. Могла бы и запомнить. Не чужие, чай.
– Мама, ты бабка уже! Какие дети в твоём возрасте!
– Доча, когда я попросила тебя побыть на хозяйстве, чтобы я могла за мужем в больнице ухаживать, ты что мне ответила? Что у тебя своя семья: муж и ребёнок. Вот и у меня теперь своя семья будет.
С криками и обвинениями молодые собрались за пару минут и уехали. Инна Леонидовна кинулась за тонометром:
– Варя, ты только не волнуйся, а то давление…
– Да ну их, Инна! Давай обедать. Конечно, я расстроилась. Помнишь, ты летом сказала, будут ли они Лёшу дохаживать в старости? Я на тебя за детей обиделась. Как же так, он меня с детьми приютил, когда муж из дома выгнал, он их кормил, растил, учил. Конечно, будут! Только когда мы к нему в больнице такому беспомощному приехали, Танечка себя показала. Зачем, мол, тебе инвалид? А перед командировкой мы ведь из-за беременности поссорились с ним. Я ему сказала, а он…
– Варька, перестань! Я растерялся просто! Пятнадцать лет вместе – и тут такое!
– Когда я его мычащего и избитого увидела – ну, всё, думаю! Рожу, пусть у меня от него сын останется! Хоть он и против. А ведь уже на прерывание записалась. А тут он тебе мычит: мишка, мишка! Ты догадалась, медведя этого вытащила из сумки. А я как обрадовалась! Значит, думаю, всё-таки захотел он этого ребёнка!
– Так что, сын?
– Нет, дочка!
К вечеру зятевы родители нарисовались. Сват даже не вышел из машины, а сватья, ухоженная и молодящаяся дама предпенсионного возраста, бегом взбежавшая по ступенькам высокого крыльца, с порога начала укорять и жизни учить. Но Варя, женщина бойкая и к конфликтам привычная, её перебила:
– Ну, сватьюшка дорогая, ты, конечно, старуха по сравнению со мной, но, если бы решилась родить, я бы слова тебе не сказала. Всё-таки люди мы неглупые, воспитанные, в чужую семью не полезем, у вас помощи не попросим и вам ничего не должны. Кому родить – тому и кормить.
Дальше пошли уже не поучения, а выкрики типа «деревенщина». Тут и Лёша в себя пришёл и на удивление спокойно сказал:
– Лестница там. Сами спуститесь или вас спустить?
И двинулся на неё. Гостья пулей выскочила из дома, грохнув дверью. Варя захохотала:
– Как ты её!
А Инна удивлённо сказала:
– Варь, ну ты молодец! Научила Лёшку политесу!
В сумерках они пошли провожать её на последний автобус. Во второй половине дня заметно потеплело, и стало скользко. Инна Леонидовна всё уговаривала родственников вернуться, не дай бог, Варя упадёт.
Сошла у больницы уже в темноте. Шла по тротуару довольно уверенно в своих ботах на резиновой подошве, но опасливо поглядывая на блестящую под фонарями обледеневшую дорогу: ох, по такому льду аварий будет! Дошла до перекрёстка и увидела, что дальше тротуар не расчищен. Повертела головой: по противоположной стороне дорожная техника уже проехала. Только вот переход не расчищен, вдоль дороги на газонах вал снега. Прищурилась: ага, там глубокие следы, кто-то пролезал, можно по ним пройти. Сзади шаги, люди вслед за ней пошли. Пропустить, что ли, кого-нибудь вперёд, чтобы легче было по натоптанному пробираться? Приближаясь к обочине, поглядела направо, по этой стороне движения пока не видно, остановилась. Вдруг её осветили фары слева. Пока она щурилась, соображая, почему с этой стороны, кто-то схватил её и бросил в снег. Машина пронеслась у самой кромки, обрызгав ей талой водой. Что-то вопила в отдалении женщина, рядом мужской голос сказал: «Ну, у тебя и реакция, парень!», а чьи-то руки теребили её: «Тётя Инна, ты цела?»
Инна Леонидовна шарила рукой по снегу, пытаясь найти очки. Схватила их, встала. Достала из кармана платок. Протирая очки, внезапно ощутила, что одной ногой стоит в луже. Надела очки, поглядела. Правая нога была босая. А рядом отряхивался от снега племянник.
– Юра, ты как здесь?
– Я на Уремовском автобусе ехал, увидел, что ты от остановки идёшь, и решил сойти. У перекрёстка уже почти догнал. А когда дорогу начал переходить, гляжу – какой-то идиот вдруг пошёл влево – и на тебя! Я прыгнул и в снег тебя бросил. И сам свалился.
– Господи, как ты меня только сдвинуть мог! Во мне ведь без малого девяносто!
Противно завопила машина с мигалкой. Кто-то басом выговаривал стоящему рядом с ними парню:
– Ну, что случилось? По такой дороге занесёт, ничего сделать не сможешь!
– Умышленный наезд был, товарищ капитан! Вот, смотрите, проехал прямо у кромки, ни скольжения, ни торможения, след чёткий. Увидел женщину – и повернул!
Прибежала по дороге женщина, принесла утерянную обувь:
– Вот, видите, он её за ногу зацепил и ботинок сорвал! Метров на двадцать откинул! Ой, он порванный!
Тот же бас принялся возмущаться, что женщина нарушила картину ДТП. Она в ответ сварливо заметила, что «снял бы с себя обувь и обул потерпевшую, чем её босиком держать». В конце концов Инну Леонидовну с Юрой отправили домой на полицейской машине.
Снег, два дня беспрепятственно заваливавший её двор, из-за потепления слегка осел и уплотнился. В некоторой растерянности хозяйка затормозила, думая, как пробраться до терраски за лопатой и не лучше ли сходить к соседям. Но Юра вырвал у неё из рук ключи и мужественно запрыгал по сугробам: «Я сейчас!», живенько пробил узенькую стёжку до калитки и предложил:
– Вы проходите, а я следом, только дорожку расширю и крыльцо очищу.
Полицейский уселся за кухонный стол, раскрыл свой планшет и начал её опрос как-то медленно, часто делая паузы. Вернувшийся вскоре Юра его спросил:
– Вам хочется, чтобы мы от претензий отказались?
– Ну…
– А мне не хочется! Мою тётю чуть не убили! Давайте-ка я сам объяснение напишу!
Подсел к столу и в два счёта накарябал пол-листа. Полицейский прочитал:
– Грамотно изложил…
– А я на юридическом учусь!
Полицейский крякнул и пошёл на выход. А Инна Леонидовна стала собирать ужин. А после ужина, домывая посуду, спросила:
– Ну, ты что, по наводке Танечки кинулся родителей жизни учить?
– Тётя Инна, зачем ты так! Я на каникулы! Я сегодня последний экзамен сдал!
– Но Таня ведь тебя ввела в курс дела?
– Ну да… тётя Инна, но ведь чудно!
– Танечкино мнение я слышала: надо ей помогать, а не новую дочку рожать. А у тебя какие претензии?
– Вот ты так это вывернула, что мы эгоисты конченые. Но я же за них волнуюсь. У мамы давление…
– Вот и не трепи им нервы. Юра, ты считаешь, что они глупее вас, молодых? Жизни не знают? Наверное, посоветовались, посчитали, взвесили риски и сложности. Когда Танечка в восемнадцать лет замуж выскочила, родители не в восторге были, но её решение не оспаривали. Она взрослая, это её жизнь! Но и у них жизнь не кончилась, когда они вас вырастили.
– Значит, мне на эту тему с ними вообще говорить не стоит?
– Есть тема, будут и разговоры. Только, скажу тебе, яйца курицу не учат. А когда ещё и индюки учить начинают…
Инна Леонидовна вспомнила о визите сватов и засмеялась. Рассказала племяннику. Юра захохотал:
– Вас спустить или сами спуститесь? Ну, Алексей Иванович! Мама – она умеет отпор давать. Но от него не ожидал! Молодец! Права ты, тётя Инна, по идее и нас надо с лестницы спустить, что за родителей решать вздумали! Это Танька виновата. Завела меня, что я чуть было не влез. Но как с ними говорить?
– А ты подумай.
– Так и скажу: я вас люблю, и сестрёнку, которую вы родите, любить буду. И всё! А на Таньку вы зла не держите, она же не такая. У неё просто после родов немного крыша съехала. Кроме своего Данечки никого не видит.
Инна Леонидовна облегчённо вздохнула.
Глава седьмая
Всё-таки Варя загремела в больницу. На работе голова закружилась, прибежала фельдшерица, померила давление и вызвала скорую. Две недели Инна Леонидовна моталась в Патриаршее, чтобы помочь брату. Хозяйство у них немаленькое, и птицу держат, и поросят откармливают. Уговорила сменщицу работать по два дня подряд, чтобы потом уезжать на два дня в деревню. А по утрам перед работой ещё бегала в больницу, чтобы Варю покормить домашним. Вымоталась сильно. Наконец-то невестку выписали, так что сегодня отдежурит, а завтра будет спать часов до десяти, а потом вообще ничего делать не будет. Жиличка Царёвых Валентина вечером после ужина, когда старуха задремала, поглядела на Инну Леонидовну и сказала:
– Что-то вы неважно выглядите. Идите-ка домой. Как бабуля проснётся, я ей таблетки слабительные дам и кефир на ночь. А если капризничать начнёт, моя Наташка её развлечёт.
– Я ей «Два призрака» спою, тётя Инна.
– Во, самое подходящее на ночь для женщин и детей!
Прийти домой пораньше не получилось. Вспомнила, что хлеба нет, зашла в магазин, встретила знакомую, переговорили, дошли до следующего, там встретила ещё одну знакомую, которая предупредила, что на их улице опять прорыв. Пришлось прикупить ещё баклажку воды. Издали услышала, что работает экскаватор. Точно, у углового дома при свете фар копали. Войдя, она решила, что ничего делать не будет, а сразу ляжет спать. Но не успела даже разуться, как в окно забарабанили. Сосед колотился, Валет. Решила не открывать. Но он продолжал стучать и голосить. Открыла:
– Ну?
– Инночка, Христом богом прошу, пойдём со мной! Дашка заперлась и орёт дурным голосом!
– Ну вас, психов, – сказала с досадой Инна Леонидовна, но натянула шапку, запахнула пальто, сунула ключи в карман и захлопнула входную дверь.
У Копыловых было тихо. Инна Леонидовна огляделась: ну и бардак! Она уже много лет не переступала порога этого дома. Наверное, с тех пор, как её лучшая подруга Ира вышла замуж за Андрея. Да плевать ей на Андрея, но Ира решила, что виновата перед ней и избегала её всячески. А сколько у неё связано с этим домом! Маленькими Ира и Инна без конца бегали в гости друг к другу. Это отец Иры дядя Ваня спел когда-то новорождённому сыну Вале «песенку о папе». Когда Валька подрос, им приходилось таскать его везде с собой, потому что мать вышла на работу. Это они с Ирой, будучи подростками, придумали её младшему братишке кличку Валет, когда какой-то пьяный обратился к ним «дамы». Вскоре после неудачного замужества дочери родители Иры ушли друг за другом, восемнадцатилетний Валет женился на красивой, но недалёкой и скандальной Алле, которая умудрилась перессориться со всеми соседями. Теперь уже дочке их Дашке почти шестнадцать. Девчонка смазливая, но гулёна.
Инна Леонидовна вздохнула, вспомнив, какой порядок был в этом доме при покойной хозяйке и спросила: