Лира и горчица

Прямые улицы, узкие повороты, сужающиеся в самых неожиданных местах, на плане всё кажется таким логичным и выверенным, а когда идёшь по нему, то теряешься среди золотистых домов с покатыми крышами цвета охры. Странный город Креона, маленький настолько, что туристы в него почти не заезжают. Даже великие путешественники обошли его стороной, только Кардиас 900 лет назад написал о нём пару абзацев: « …сонный город, лишённый растительности, переливающийся золотом на ярком солнце, которое щедро одаривает эти места». Странно, на теят Креона – мужского рода, окончание – а, первое склонение, мужской род, а вот на вранском и иже с ним женского… Так и представляешь себе этакого пожилого трансвестита, когда думаешь об этом. Великий Аласия…Стольная Этиль, София теят, Вран – Валь нервно хихикнул при мысли об этом, прогоняя непрошенные мысли.

Впервые о Креоне он услышал давно, ещё в детстве, когда его отдали на гитару как второй инструмент. А в своё предыдущее посещение Лютеции в пьяном угаре он сюда не доехал, к большому сожалению. Бывают города-близнецы, маленькая Креона – двойник маленькой Пьяццы в 30 километрах. Оба этих города-вольные коммуны были союзниками уже в 400 годах, когда вместе вошли в Софийскую империю, а потом плечом к плечу эти братья вошли во Вранскую лигу, сражаясь за свободу, вольную долю. Кажется, они уже тогда выглядели точно так же, как и сейчас. Прямые узкие улицы, где так легко заплутать, особенно когда южное солнце ярко сияет на лазоревом небе, крохотные площади с фонтанчиками, каждый отличается, но в основном, они сконструированы на музыкальную тему; по дороге на эту стройку он насчитал один рояль с Всеволодом Радоничем (виртуоз-пианист и композитор), 10 гитар (родина гитары), пять питьевых, … Креона равнялась «хорошая» гитара или, как он теперь понимал, любой струнный инструмент. Во Вране качественную гитару называли «креонкой»… Независимо от того, где её произвели. Теперь это Омал, часть Альянса.

Плаца Комуно, за ней новый район и, как ему объяснили там шла стройка нового бизнес-центра. Он аккуратно миновал крупнейший музей музыкальных инструментов, куда его любезно зазывали и почти бегом, надеясь успеть до заката, нырнул в проулок, сверившись с персоной. Спальные районы не были такими сонными, как центр, здесь из окон звучала живая музыка, конечно, гитара, в этническом стиле и фоно… Люди серьёзно музицировали и, сквозь открытые окна, улицы заполнял томный блюз, Вале показалось, что он вернулся лет на 80 назад, если бы не остов одинокой высотки, на который он уселся в данный момент, в ожидании заката.

Солнце не спеша опускалось, а оранжевый город продолжал застывшей, сонной картинкой сиять… Площадь, храм Девы Солнечной, Девы Внимающей, – выдавала ему карта паука. – Музей, шпиль Дворца советов, учреждения власти с крышами, более красными, чем все остальные… Главная площадь Милити – стайка туристов суетливо фоткается на фоне закатного такого охристого города… Он весь похож по цвету на свои эти орешки, жаренные в сахаре и мёде, ореховая Креона, миндальная!

Небо потемнело, опустились южные сумерки, а Валь успел наметить место, куда он захотел пойти. Его туда потянуло, тупичок с левой стороны площади Солнца, – юноша встал на носки и потянулся… Ещё надо купить этот грёбанный миндаль в подарок из миндально-скрипичного города, – он принюхался, едва заметно дернув крыльями носа и посмотрел вниз. Под давно замершей стройкой сидел музыкант, перебирая струны, вокруг него крутились туристы и механически выводили деньги, повышая его соцрейтинг. «Какие добрые», – мельком удивился он. Но сейчас музыкант не играл. Они все стояли, задрав голову и смотря прямо на него.

– Пацан, ты прыгаешь? – закричал ему музыкант снизу, Валентин недоуменно нахмурился, а потом рассмеялся и прокричал в ответ:

– Могу и прыгнуть, – аккуратный небольшой шаг на широкой перекладине и сальто вперёд с продвижением, поворот, как у канатоходца и боковое, – он помахал рукой вниз. Высота где-то 20 этажей.

– А меня что, за самоубийцу приняли?! – Внизу громко рассмеялись, донеслось улюлюканье и громкие хлопки ладоней ловкому циркачу, видимо, – Валька шутовски поклонился и быстро спустился с обратной стороны, не желая, чтобы его узнали, когда он будет проходить мимо по направлению к новой цели.

Коммуна, прямо, нет, тупик, в другую сторону, в нос ему снова ударил тот же запах, что и на стройке – горчица, с удивлением определил он. Горчица и орехи… А тут торгуют грушами с горчицей, – его передёрнуло. Груша как символ человеческой души, – вдруг ему вспомнился фрагмент лекции по ранней культуре теят.

– Креона производит горчицу в промышленных масштабах уже три тысячи лет, – приветливо улыбнулась ему торговка, заметив, что он застыл у её прилавка.

– Нет, – рассеянно и невпопад бросил он, шарахнувшись в противоположную сторону.

– Обкурился, бедный, – вслух пожалела его торговка, пожав плечами. Туристы часто выкидывали что-нибудь странное.

«Если бы, сейчас, к сожалению, нет», – он настороженно прислушивался, стоя на перекрёстке и забыв даже о навигаторе. Что-то рвалось и надрывалось на стоне внутри, от какого-то звука, отголосок которого он услышал среди горчицы. Горечь, способствующая сохранению даже трупов, он вскинул голову и наугад метнулся влево, едва не сбив пару каких-то пожилых туристов. Дуревшее восприятие медленно убивало связные мысли.

Ажурный портал, ведущий на площадь Солнца, два столба обвитые фруктами, грушами, – он огляделся. Групп туристов стало больше, особенно много столпилось перед фотовыставкой, посвящённой истории скрипки. Уличный гитарист, то звучание?

Его пару раз толкнули, и он вышел из оцепенения, потом снова замер, как завороженный, смотря на руки музыканта. Нежное, тихое, бесконечно старое звучание влилось ему в уши, распространяясь по всему телу. Такая старая, покрытая пылью мелодия, надрывная, простая, минорная, идеальный консонанс1. Не гитара, – он подошёл ближе и сделал перевод денег.

– А какой это инструмент? – не удержался он от вопроса, музыкант усмехнулся:

– Лиутерия, лира…

Вокруг музыканта уже собрались туристы, хотевшие послушать ежевечерний концерт непривычной музыки. Груша! Человеческая душа, а гитара в форме груши, и лира теят тоже этой формы. Грех и слабость человеческой души, груша – возможность искупления, лира, превратившаяся со временем в лиутерию.

«Креона-старая русая баба», – решил про себя Валь, бесцельно и с целью сворачивая к фонтану слёз, одному из многих на юге… Русая, здесь всё цвета охры, цвета горчицы и запах горчицы, и орехов и жженого сахара, – юноша споткнулся об выступающий камень, который не заметил в темноте. Внутри звучала лира, и почему-то её звуки обжигали его, как горчица.

Тупик в углу, сплетённых томных, разомлевших за долгий солнечный день, улиц. Маленькая мраморная белая плита, у боковой стены дома богатого горожанина. Небольшие чаши фонтана, спускавшиеся друга за другом, по которым стекает одинокая слеза, в память об ушедшей в иной мир возлюбленной. Бутоны белых роз, каждый день свежие, лежали на верхней крохотной верхней чаше, – он впился взглядом в ту, что стояла к нему спиной около фонтана – затасканного символа памяти теят. Пока есть вода, достаточная для хотя бы одной слезинки – всё ещё остаётся в этом мире, всю горечь которого с грушевидной человеческой души способна смыть одна слезинка.

«Почему мне не искать ее? Почему не искать столько раз, сколько мы расстаёмся? Почему не чувствовать ее даже в этом чужом консервированном городе горечи? Я нашёл ее. Не получается понять, не получается постичь. К махуну всё, грёбанная метафизика, дурацкие категории. Понять то, что ощущаешь кончиками пальцев, дотрагиваясь до нее», – они молча смотрели друг на друга уже несколько минут, держась на расстоянии вытянутой руки. Молча и не отрываясь, поглощая друг друга, пытаясь определить произошедшие с обоими изменения за световые сутки среди горчицы и лиры.

«Что хорошо и что плохо? Кажется, я заснул там, на стройке, и сплю сейчас…», – Валь вытянул руку и дотронулся до носа своего университетского тьютора и громко рассмеялся в ответ на недоумённый взгляд Серены, в котором мелькнуло подозрение в степени его душевного здоровья.

Рука соскользнула ко рту, обрисовывая его линию заново. Упрямый рот, сомкнутые губы, почти всегда поджатые и чуть искривлённые к уголкам. Своей рукой нарисовать новые, приоткрывая их своей рукой, стирая горечь, открывая так, как будто только я могу их открывать, только я могу заставлять тебя радоваться или грустить, намечая твой рот, выражение твоего лица, которое я хочу видеть здесь и сейчас.

Ты очень возмущаешься, потому что грустить в городе горечи проще, удобнее, но твой рот уже открыт в улыбке, нарисованной мной. Грусть исчезла, ты уже чувствуешь это, но не готова смириться. А твоя маска на сегодня уже разбита, завтра ты уже не сможешь надеть такую же, как сегодня, как всегда до этого. Я дёргаю тебя за кудряшки, которые так быстро снова отросли и целую так, будто хочу отнять весь твой воздух, я сам задыхаюсь, мне самому кажется, что воздух закончился, и я умираю, ты меня укусил, но боль приятна. Воздух кончился, мы даже не можем больше отбирать его друг у друга, оба отшатываемся, как от удара шокером, дрожим, смотря друг на друга и, вспоминая Смерть.

1

Созвучие, благозвучие