Ловушка шелкопряда

Rin Chupeco

The Suffering

Copyright © 2015 by Rin Chupeco

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency.

© Хусаенова Я., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Любителям историй о привидениях по всему миру. За вашей спиной никто не стоит… Я почти уверена в этом.

1. Прятки

Я не герой, уж поверьте. Я никогда не выносил младенцев из горящих зданий, никогда не пытался спасти горбатых китов или тропические леса. Никогда не был на митингах, не кормил голодных в Африке. В общем, не пытался решить хоть одну из тысяч проблем, которыми обременен современный мир. Героизм – не та черта характера, которая обычно присуща подросткам.

Зато глупости у нас хоть отбавляй.

Именно из-за глупости я, съежившись, сижу за большим диваном-кроватью, под тяжелым одеялом и, несмотря на гудящий в тишине кондиционер, обливаюсь потом. По телевизору идет наименее страшное шоу, которое я только смог найти: повтор «Пляжа»[1] – все же по-своему ужасающий, но самое главное – не в том смысле, которое имеет значение. Я смотрю на экран не потому, что с нетерпением жду очередной выходки Снуки[2], а потому, что хочу знать, когда оно придет за мной.

Ранее этим же вечером я взял потрепанную куклу, из которой уже достали хлопковую набивку, и наполнил ее сырым рисом и обрезками ногтей. После чего зашил игрушку красными нитками. Проделав это столько же раз, сколько и я, вы поймете, что шитье не хуже любого оружия. Затем, когда на часах пробило три ночи, я наполнил ванну и опустил в нее куклу.

– Думбелина, теперь ты – оно.

Не я дал ему это имя, но именно с этим именем мне пришлось работать. Сондхейм и его девушка использовали его в ритуале, который им так и не удалось завершить. Подбирая имя, вы показываете, что выделяете его. Просто чтобы избежать недоразумений, я повторил «Теперь ты – оно» еще два раза.

Кукла, как и большинство ей подобных, не ответила, лишь продолжила смотреть на меня из-под воды, как утонувшая Офелия с округлыми суставами, синтетическими каштановыми волосами и пластмассовыми глазами. Она была облачена в желтое платье из тонкого сукна, сшитое на какой-то из фабрик Китая. Кукла была настолько обычной, что запросто могла оказаться подделкой.

Воздух меняется. Невидимый паук пополз по моей спине, щекоча волоски на затылке. За последние пару лет с этим пауком я встречался не раз. Он шептал, что в комнате есть кто-то еще: кто дышит вместе с вами, наблюдает, улыбается вам.

Ненавижу этого проклятого паука.

На мгновение в свете флуоресцентных ламп густые каштановые волосы куклы кажутся черными и блестящими. На мгновение остекленевший взгляд игрушки приобретает едва заметный оттенок злобного осознания. На мгновение голова этого существа выныривает из воды и смотрит на меня.

Я выключил свет, вышел из ванной и закрыл дверь. Спрятался.

Играть в прятки с куклой кажется идиотизмом. Но это не так. Это одно из правил, которым я должен следовать.

Первое же из них звучит так: я должен закончить игру. Что бы ни случилось.

Я набрал полный рот соленой воды и начал считать про себя. Тысяча и один, тысяча и два, тысяча и три, тысяча и четыре…

На экране телевизора загорелый, точно апельсин, итальянец плотного телосложения с волосами, противоречащими всем законам гравитации, спорит с другим загорелым, точно апельсин, итальянцем плотного телосложения с волосами, противоречащими всем законам гравитации.

…Тысяча и пять, тысяча и шесть, тысяча и семь…

На мгновение я задумываюсь, где Ки. Обычно, когда я совершаю безрассудные ритуалы вроде этого, она тут же появляется. Но сейчас ее нигде не было видно, что беспокоит. Не то чтобы у нее много других дел.

Я не герой, но суперсила у меня все же есть. Только вот она исчезает, стоит ей только заскучать.

…Тысяча и восемь, тысяча и девять…

У телевизора на мгновение пропадает звук, а возвращается уже искаженным, будто неопытный диджей крутит сломанную пластинку, ставит песню на повтор. Голоса снижаются на несколько октав, пока не становятся грубыми, скрипучими и непонятными. Телешоу «Пляж» сменяют помехи.

Я тут же перевожу взгляд на дверь ванной, которая оказывается распахнутой настежь.

А ведь я точно ее закрывал.

Что-то движется по комнате. Я надеюсь, что это Окику, но не уверен.

Возникает ощущение, будто что-то волочится по полу. Словно оно еще не понимает, как правильно передвигать ногами.

Я рискнул выглянуть из-за дивана-кровати.

Из ванной тянутся мокрые следы, вода пропитывает ковер. На экране телевизора больше ничего не отображается, но тревожные звуки не утихают.

И тут в нескольких футах от себя я замечаю куклу, лежащую лицом вниз в луже воды.

Я снова прячусь в своей крепости из одеял и хватаю пластиковый стаканчик, наполовину наполненный той же соленой водой, что и у меня во рту. Также я беру маленький нож для чистки овощей. И только после этого высовываю нос из укрытия, взволнованно выглядываю из-за дивана…

…И оказываюсь лицом к лицу с куклой, которая на нем сидит. На том месте, где у обычного человека рот, ее лицо пересекает страшная черная язва.

Но ведь у куклы в ванне не было рта.

Она делает выпад.

Я пригибаюсь.

Фигурка пролетает у меня над головой и врезается в картину. Мне хватает выдержки, чтобы не проглотить соленую воду или не выплюнуть ее. Я не трачу драгоценные секунды на то, чтобы оглянуться, и спешу к шкафу – запасному укрытию на случай, если что-то пойдет не так. А это случается почти всегда.

Скользнув внутрь, я закрываю за собой дверь и стараюсь как можно более бесшумно затеряться среди одежды и обуви. Когда за вами гонится призрак, нет необходимости искать хитроумное укрытие. В тот момент, когда вы заключаете его в сосуд, чем и является пластиковое тельце куклы, его восприятие мира становится ограниченным.

Несколько долгих секунд я просто выжидаю. Вокруг тихо, но я не доверяю этой тишине. Стоит вам пошевелишься, и они вас увидят, найдут. И найдут быстро.

Сквозь узкие щели света, проникающего через решетчатую дверь шкафа, я замечаю какое-то движение. Затем – проблеск желтого, и в поле зрения появляется что-то маленькое и явно напоминающее куклу.

Оно ползет на четвереньках.

При каждом его движении слышится хруст костей.

Оно ищет меня.

Я задерживаю дыхание и жду, когда оно проползет мимо.

Второе правило игры: сначала оно ищет меня. Затем наступает моя очередь. Мы меняемся ролями каждые несколько минут, пока кто-то из нас не выиграет.

Выживет лишь тот, кто первым нанесет три ножевых.

Время вышло.

Я отсчитываю еще десять секунд, потому что лучше начать с опозданием, чем слишком рано, пока оно еще на охоте. После этого я выхожу, подавив трусливое желание спрятаться в шкафу до утра. Или, еще лучше, с криком убежать из квартиры, точно маленький ребенок.

Кукла неподвижно лежит на спине, буравя потолок черными, точно полночь, глазами.

Я, держа нож наготове, бросаюсь к ней: по правилам у меня есть две минуты, но опыт подсказывает, что эти ублюдки жульничают. Когда речь идет о сражении с призраками, все сходятся во мнении, что бить следует первым и как можно сильнее, потому что велика вероятность, что ты умрешь прежде, чем тебе выпадет второй шанс.

Я наношу удар. Мой нож попадает в цель, вонзаясь в грудь куклы. Я выплевываю соленую воду, которую до этого держал во рту, и она пропитывает ее хлопковое платье.

– Я победил! – выдавливаю я, а затем выдергиваю нож, чтобы проткнуть фигурку еще раз.

Именно в этот момент снова включается телевизор. На мгновение отвлекшись, я оборачиваюсь на экран. Двое парней все еще спорят. Когда я возвращаю взгляд на фигурку врага, куклы и след простыл.

Черт!

Стараясь не паниковать, я обыскиваю комнату так быстро и тщательно, как только могу. Заглядываю под диван, кровать, даже еще раз бегло наведываюсь в ванную. Ничего.

Единственным предупреждением становится капля воды, упавшая на ковер прямо передо мной. Я успеваю лишь поднять взгляд, прежде чем кукла падает на меня с потолка. Ее пасть с рядами острых на вид зубов слишком велика для игрушечного лица, а глаза полны ужасающей ненависти. На ум одновременно приходят две мысли – «Ох» и «Черт возьми».

Вы когда-нибудь сталкивались с одержимой куклой, которая врезается вам в лицо со скоростью 2 Маха[3]? Это все равно что получить удар от озверевшей курицы. Я рухнул на пол, но кукла не отпускала, вцепившись щелкающими челюстями мне в щеку. Я закричал от боли и, схватив куклу за загривок, оттолкнул ее, лишь бы оказаться вне досягаемости ее страшных клыков. Чего я никак не ожидал, так это того, что шея фигурки удлинится на несколько дюймов, продолжив охоту за кожей.

– ЧЕРТОВ…

Я швырнул куклу через всю комнату. Она ударилась о стену и шлепнулась на пол.

Что-то не так. Первый удар должен был обездвижить ее, а не побудить в бешенстве броситься на меня. И последнее, чего я хочу, – это чтобы меня покусали.

Третье и последнее правило игры звучит как: не проигрывай. Точно сказать не могу, какая участь ждет проигравшего, но и выяснять не собираюсь. Я оставил метку на кукле, но и она пометила меня. Удача не на моей стороне.

Кукла извивалась и корчилась на полу, издав громкий надрывный крик.

Ее платье задралось, что-то шевельнулось под тканью. Я видел, как стежок за стежком расплетаются красные нитки. Рванув вперед, я снова вонзил нож в эту корчащуюся массу. Кукла безвольно осела.

– Я победил!

Но когда я поднял руку, чтобы нанести третий и последний удар, тело куклы треснуло. Из груди показалась рука, которая схватила меня за запястье. За рукой последовало пожелтевшее предплечье. Из останков куклы появилась еще одна рука, затем еще и еще.

Наконец, из ее тельца высунулась голова. Чудовищное, изуродованное лицо возвышается над фигурой, которая представляет собой не столько тело, сколько переплетение рук.

Оно воет – издает мяукающий протяжный звук – и снова тянется ко мне.

Никогда раньше я не бил женщину – ни живую, ни мертвую, – но, похоже, самое время стать женоненавистником. Существо отшатнулось, ослабив хватку, что позволило мне отодвинуться. Когда оно предпринимает очередную попытку подползти, я бью его прямо в челюсть. Чтобы завершить ритуал, мне нужно нанести последний удар. Только вот я ума не приложу, как удержать этого монстра на месте так, чтобы мне не отгрызли конечности.

Что-то снова падает с потолка, и существо оказывается зажатым между бледными руками, которые были бы тонкими и прекрасными, если бы не выглядели так, будто последние несколько столетий разлагались под землей.

– Окику! – выдохнул я.

Моя Окику и женщина-многоручка похожи: они обе мертвы и кровожадны, когда на примете есть цель.

Из-за завесы волос, которая прикрывает лицо, Окику кажется едва ли не чудаковатой. Ее руки – стальные тиски, подпитываемые тремя столетиями обид и закаленные удивительной нежностью ко мне. Что бы ни предпринимало другое существо, это не ослабило ее хватки.

– Спасибо, – с трудом выдавил я, а затем, прицелившись, в последний раз вогнал нож в то место, где шея семирукой женщины соединяется с телом. Напрягаюсь, готовясь к худшему. – Я победил!

Воздух наполняет самый ужасный, душераздирающий вопль, который я когда-либо слышал, и упырь взрывается.

Я падаю на пол, прикрывая голову руками, скорее от силы удара, чем руководствуясь инстинктами. Плач стихает, и я воспринимаю это как знак того, что можно подняться и оценить нанесенный битвой урон.

Взрыв вдребезги разбил маленькую лампу в стиле ар-нуво, вазу Уотерфорда[4] и разорвал поникшую ветвь хризантем, которая в ней стояла. Густое облако пыли осело на пол и мебель, но от самого существа не осталось ничего, кроме испорченной куклы. Ее черные глаза были все такими же жуткими, но по крайней мере рот-язва исчез.

Я читал о хосо-де. Как правило, эти добродушные духи со множеством рук встречаются в каждом японском доме. Почему же этот оказался таким озлобленным и что он забыл в Америке, я понятия не имел. Возможно, в этом многоквартирном доме живет иностранец. Люди всегда привозят с собой своих призраков, хранят их, как выцветшие фотографии.

Окику, взволнованная не более, чем обычно, с невозмутимым видом сидела в центре беспорядка, а вокруг нее грязным ореолом были разбросаны осколки сражения.

– Надеюсь, Сондхейм не ждет, что я буду за это платить, – пробормотал я, поднявшись и пытаясь вытряхнуть из волос опилки. Моя подруга-дух ничего не ответила. Окику не из разговорчивых, она никогда не говорит, о чем думает. Я уже почти привык к этому.

К тому же я сам болтаю за двоих.

Окику подплывает ко мне и касается пальцем щеки, на которой остался след от укуса хосо-де. Она всегда делает так, когда хочет узнать, все ли со мной в порядке. Что довольно мило. Вблизи ее лицо – кошмар, воплощение того, каково это – быть одновременно живым и мертвым.

К этому я тоже почти привык.

– Лучше не бывает, – улыбнулся я, пытаясь скрыть дрожь в коленях.

Для меня, как и для нее, это была не первая попытка изгнать духа. За последний год я сталкивался с безликими женщинами, обезображенными призраками и карикатурными привидениями. У некоторых людей имеются опасные увлечения, вроде прыжков с парашютом, участия в ралли на грузовиках-монстрах и серфинга на ледниках. Я же? Я бросаю свою душу в бурлящие воды потенциального проклятия и жду, когда кто-то откликнется на зов. Неужели Окику занимается этим уже триста чертовых лет?

На всякий случай выливаю остатки соленой воды на куклу и сметаю ее в большой мусорный пакет. Окику наблюдает за мной, не пытаясь помочь. Из книг, которые мне дала Кагура, я знаю, что хосо-де – деревянные духи. Поэтому водные призраки, такие как Окику, не могут прикоснуться к их сосудам, не потеряв при этом силы. К счастью, битва закончилась достаточно быстро и не успела ослабить подругу.

Я выключил телевизор, перерыл одеяла в поисках своего мобильного телефона и набрал номер.

Как только Сондхейм ответил, я сообщил:

– Дело сделано.

Долго ждать не приходится. Энди Сондхейм – защитник в футбольной команде школы Пембрук – находится так далеко от меня по социальной лестнице, что поравняться с ним – как взобраться на Эверест. Он приводит с собой бойкую подружку-чирлидершу Триш Сейфрид, хотя в данный момент она не такая уж и бойкая. Сондхейм любит хвастаться, что у него есть собственное жилье, несмотря на то что за аренду квартиры платят родители. Хотя те так часто уезжают в командировки, что слова парня можно считать правдой.

Они с Триш уже полностью одеты. Предполагаю, прежде чем позвонить мне, они вернулись с какой-то вечеринки и планировали порезвиться. Сейчас же оба были бледны и дрожали, что, признаюсь, приходится мне по вкусу, ведь обычно Сондхейм ведет себя как придурок.

Окику, чьи черные волосы развеваются за спиной, точно вороново крыло, не обращает на них внимания и считает плитки на полу. Ни Сондхейм, ни Триш не видят ее. Мало кому вообще это удается.

– Оно ушло, – устало сообщил я, опустив подробности.

– Черт, Хэллоуэй, – ответил спортсмен, оглядывая свою квартиру. – Не мог сделать это, не устраивая здесь беспорядок?

Полагаю, ожидать от него благодарности было слишком самонадеянно.

– Я сделал то, с чем вы не справились. – Я поднял мусорный пакет: – Хочешь его сжечь?

Сондхейм отступил, глядя на пакет так, словно тот съел его бабушку.

– Ну уж нет, чувак, я к этому не притронусь.

Так я и думал.

– Ты уверен, что оно не вернется? – с сомнением уточнила Триш. – Действительно уверен?

– На все сто процентов.

– Ваза моей мамы, – простонал Сондхейм. – И в картине дыра!

– Всего лишь репродукция Мане. – Я пожал плечами. – Безвкусица.

Побочный эффект того, чтобы быть избалованным ребенком богача, заключается в том, что я знаю, что сколько стоит.

Спортсмен злобно сверкнул глазами, а Окику замерла у осколков вазы, пересчитывая их.

– Зачем я вообще послушал тебя, – возмутился Сондхейм, поворачиваясь к своей девушке. – Какого черта тебе приспичило играть с привидениями?

– Бет и Лиза тоже делали это, – проскулила чирлидерша, дергая себя за прядь золотистых волос. – И с ними ничего не случилось.

– Это потому, что вы нарушили правила, – заметил я без особого сочувствия.

Прятки с самим собой – это ритуал, единственная цель которого – вывести из себя находящихся поблизости духов. Пригласить одного из них в тело куклы, поиграть с ним часок, чтобы доказать свою мужественность, а затем – будем надеяться – без последствий отправить туда, откуда он пришел. Этот ритуал считается испытанием смелости.

– Вы не использовали соленую воду, не потрудились предварительно очистить помещение благовониями и, что хуже всего не закончили игру. Возможно, в общественном месте это сошло бы вам с рук, но, вызвав духа здесь, вы будто нарисовали над своим домом большой восклицательный знак.

Оба непонимающе уставились на меня.

– Как, черт возьми, мы могли закончить игру, когда эта… эта штука встала? – спросил Сондхейм.

– Бет и Лиза сказали, что у них кукла просто лежала, – вмешалась Триш.

Я подавил стон. Пожалуй, единственное, что они сделали правильно этим вечером, – это позвали меня на помощь. Хотя я не очень обрадовался, когда в два часа ночи меня разбудили люди, которые в обычной жизни не замечают моего существования. Понятия не имею, откуда у них вообще взялся мой номер.

– Ну, если не готовы столкнуться с чем-то паранормальным посреди ночи, тогда вообще не стоило играть в куклы.

Я перекинул пакет с мусором через плечо, зная, что это был первый и единственный раз, когда я уложил Эндрю Сондхейма на обе лопатки.

– И последнее: я, конечно, не рекомендую повторять подобное, но если все-таки соберетесь – в следующий раз, по крайней мере, выберите имя получше, чем Думбелина. Вы же не хотите разозлить существо еще до начала игры. Возможно, вам это кажется шуткой, но поверьте, дух воспринимает все очень и очень серьезно. А теперь, если позволите, у меня утром уроки, а еще надо куклу сжечь.

Я вышел, Окику поплелась следом. После того как дверь за мной закрылась, я услышал, как эти двое снова принялись спорить. Вероятно, они расскажут всем, что здесь случилось, породят новые слухи, которые только укрепят мой статус чудака. Хотя мне все равно. Триш любит преувеличивать, так что вряд ли кто-то в школе ей поверит.

Часы показывали половину пятого утра, и я жутко устал, но был рад, что живу всего в нескольких кварталах отсюда. Я вернулся на велосипеде домой и открыл дверь, даже не пытаясь вести себя тихо. Папа в командировке и вернется только после обеда, так что у меня полно времени.

Я сжигаю кукол в металлическом мусорном ведре, которое нашел на свалке несколько месяцев назад. Бо́льшую часть времени оно спрятано за кустами в саду. Папа, вероятно, даже не подозревает о его существовании. Я же использовал это ведро уже около тридцати пяти раз.

Я высыпаю содержимое мусорного пакета в корзину и, убедившись, что в нем ничего не осталось, чиркаю спичкой.

Кукла сгорает достаточно быстро. Она наблюдает за мной черными глазками-бусинками, пока ее личико не исчезает в пламени и дыму. Скоро от нее не останется ничего, кроме сажи и злых воспоминаний.

Окику улыбалась, наблюдая, как исчезает кукла. Она всегда так делает.

Не то чтобы я был обязан совершать эти обряды. Речь не о высшем призвании, которое заставляет облачаться в обтягивающий спандекс и плащ с капюшоном, лишь бы избавить от преступности город. Я не пытался искоренить несправедливость. Как и не преследовал какую-то конкретную цель, отлавливая и убивая этих существ последние несколько месяцев. Я советовал Сондхейму не лезть в то, в чем он не разбирается, но я и сам был не лучше: общался с духами, проверял границы своих страхов, смотрел, как далеко могу зайти за запретную черту, не оступившись.

Кроме того, Окику обожает охотиться. Она стала жертвой, поэтому теперь одержима жаждой мести. Окику убивает не ради каких-то высших целей. Ей не нужна причина, чтобы лишить кого-то жизни. Она делает это, потому что может. И я понимаю ее. Я и сам был жертвой бо́льшую часть своей жизни. Пока она все не изменила.

Я говорю себе, что делаю это – избавляю мир от тварей, которые бродят по ночам, – потому что хочу. Я говорю себе, что делаю это, потому что не собираюсь быть жертвой остаток своей жизни.

Я списываю все на выброс адреналина.

И, надо признать, именно в этом и заключается моя глупость.

Окику догадывается, где блуждают мои мысли, и на ее мертвом, покрытом пятнами лице отражается любопытство.

– Я в порядке. Давай покончим с этим.

Она снова улыбается.

Так что мы стоим и смотрим, как сгорает ночь.

2. Девочки

Раньше я забывал, что в комнате со мной Окику, а не женщина в маске из моего детства. Раньше я просыпался с криком, ночные кошмары мучили меня. Если Окику когда-то и выглядела беспомощной, то только в те моменты, когда я вскакивал с кровати, весь в поту и слезах. Она, не привыкшая кого-то утешать, все равно старалась, все равно обнимала меня иссохшими руками.

Затем мико храма Чинсей Кагура предложила обучить меня ритуалам, позволяющим изгнать демонов не только из моего окружения, но и из моей головы. «Чтобы защитить тебя», – сказала она. Все, что мне было известно о сдерживании духов, я узнал от бывшей послушницы.

Первый обряд экзорцизма я провел в Японии девять месяцев назад. Привидение казалось доброй пожилой дамой, которая просила дать ей попить что-нибудь сладенькое. Когда же я извинился и достал куклу, дамочка перестала быть доброй. Или старой. А после неожиданного преображения – и женщиной тоже.

Кагура была недовольна, сказав, что обучала меня не для того, чтобы я после вышел на улицу и без присмотра практиковался. Послушайся я ее, выполнил бы свой первый ритуал минимум через два года.

Я же указал на необходимость постоянной практики и на то, что меня всегда сопровождала Окику, которая не допустила бы, чтобы со мной что-нибудь случилось. Потребовалось немало уговоров, а также пришлось умолчать о том, как часто и для чего именно я использую свои таланты. Хотя Кагура так и не перестала беспокоиться. Благодаря ей и моей кузине Келли я получил столько материнской заботы, сколько мне требовалось.

После поимки первого духа я спал как младенец впервые за многие месяцы. Теперь же каждое утро казалось легким.

В этот раз я проснулся, отплевываясь от спутанных волос. Иногда мне кажется, что темные локоны Окику обладают собственным разумом. Они проскальзывают под мою подушку, прячутся под одеялом. Несколько избранных даже обвиваются вокруг моей руки, точно защитный кокон.

Все это время Окику не двигается. Свернувшись калачиком на потолке, у изголовья кровати, она не мигая смотрит прямо перед собой ввалившимися глазами. Назвать то, что она делает, сном – все равно что назвать ночлег у незнакомцев экстремальным видом спорта.

Можно предположить, что, просыпаясь каждый день и видя то, что большинство людей сочли бы мертвым телом, я должен был давно сойти с ума. Однако мертвые тела не пахнут ладаном и эвкалиптом. Аромат Окику проникает в мои простыни и остается на моей коже.

Я вылез из постели, усталый, но слишком взвинченный, чтобы и дальше спать; адреналин все еще бурлил в крови. Я направился в душ. Окику – внимательная соседка – тут же оставляет меня одного, как только возникает подозрение, что я раздеваюсь. Это хороший компромисс, потому что только из-за нее, находясь в своей комнате, я беспокоюсь о наличии одежды.

К тому времени, как я вышел, она уже проснулась, уложенные волосы перекинуты через худое плечо. На коленях – раскрытая книга. Слова завораживают Окику, и в этом месяце она поглощена романами Харуки Мураками. Призрак отрывает взгляд от страницы и печально смотрит в окно. Я знаю это выражение лица. Вот почему в последнее время она такая рассеянная. Окику нравится ловить духов и гоняться за куклами, но она осталась в мире живых не для этого.

– Еще один?

Она кивнула и указала пальцем в окно, как будто преступник, за которым она охотилась, прячется прямо за углом.