Бывшие. Я выбрала тебя, не спросив

Глава 8. Лифт

На секунду мир будто проваливается куда-то вниз, вместе с лифтом. Я вижу, что Кирилл стоит у противоположной стены.

Слишком близко.

Слишком реально.

Он уже был внутри, значит, спускался сверху.

Пентхаус.

Почему-то именно эта мысль вспыхивает в голове, как будто разум пытается схватиться за что-то рациональное, чтобы не сорваться.

Я не вздрагиваю. Не делаю ни шага назад. Только на долю секунды задерживаю дыхание. Потом спокойно киваю. Вежливо. Сдержанно. Так, как кивают знакомому человеку после деловой встречи.

После консилиума, прошло всего-то несколько часов, не более.

Он не отвечает.

Я отворачиваюсь и нажимаю кнопку первого этажа. Лифт начинает движение. И только тогда я чувствую, насколько тесной становится кабина. Воздух будто густеет. Я стою к нему спиной. Прямо. Спокойно. Руки лежат вдоль тела, пальцы слегка касаются ткани платья.

Если не двигаться — можно выдержать эту пытку.

Если не думать — можно пережить эти несколько секунд.

Лифт тихо гудит. Цифры на панели сменяются. Но я почти не вижу их. Только чувствую его.

Не глазами.

Кожей.

Катастрофически близко.

Невыносимо знакомо.

Тепло его тела словно касается моей спины, даже через расстояние. И вдруг за спиной раздаётся его голос.

Низкий.

Тихий.

Хрипловатый.

Родной до боли…

— Не делай вид, что не узнала меня.

Слова падают в тишину лифта, как камни в воду. Я закрываю глаза на секунду. Всего на секунду, чтобы не обернуться. Потому что, если обернусь — всё закончится.

Потом открываю.

— Не понимаю, о чём вы, — отвечаю спокойно, совсем чужим голосом. Так, как будто я действительно говорю с человеком, которого знаю лишь по деловой встрече.

В ответ тишина.

Несколько секунд.

Кирилл молчит, а лифт продолжает движение. Слишком медленно. Такое ощущение, что время замирает и проходит вечность.

Я слышу его дыхание. Отчётливо и слишком близко. Потом шаг. Почти бесшумный. Но от этого шага у меня внутри всё сжимается.

Он подходит ближе. Ещё ближе. Теперь я чувствую его присутствие почти физически. Как будто, между нами, больше нет воздуха. Только напряжение.

— Даже так, Ада? — тихо произносит он, и от бархатного голоса меня бросает в дрожь.

Моё имя в его губах звучит как приговор. У меня подкашиваются колени. Но я умудряюсь держаться прямо, не смотря на жгучее желание опереться спиной к стенке кабинки лифта, чтобы не упасть.

Держусь на честном слове. И всё ещё не поворачиваюсь к нему лицом.

— Вы ошибаетесь, — выдавливаю слова, молясь всем богам, чтобы голос звучал ровно.

Он тихо усмехается. Этот звук я помню слишком хорошо, отчего по позвоночнику прошелся холодок дрожи.

— Правда?

Ещё один шаг. Теперь его дыхание касается моего виска. И всё моё тело вспоминает.

Запах.

Тепло.

То, как когда-то это дыхание скользило по моей коже.

Я сжимаю пальцы. Сильнее. Чтобы удержать равновесие, которое предательски начинает укачивать. Сдерживаю дыхание. А безумный стук сердца гулом отдаёт в ушах.

Делаю глубокий вдох, чтобы не разлететься на мелкие куски перед ним.

— Пожалуйста, держите дистанцию, — стараюсь придать голосу строгость.

Он молчит. Но не отходит.

Я словно чувствую, как его взгляд скользит по моей шее. По волосам. По плечам. Как будто он пытается убедиться, что я настоящая.

— Двенадцать лет, — тихо говорит он.

Я закрываю глаза. Эти слова звучат почти шёпотом. Но в них столько сдержанной ярости, что у меня перехватывает дыхание.

— Двенадцать лет, Ада.

Я замираю от этого упоминания. Немею. Тело перестаёт подчиняться мне.

Двенадцать лет я училась жить без него.

Двенадцать лет убеждала себя, что сделала всё правильно…

Мир качнулся.

Я резко оборачиваюсь. И сразу оказываюсь слишком близко к нему. Лифт маленький. Нам некуда отступить. Я смотрю прямо на него. И встречаю взгляд мужчины, которого предала.

Мужчины, которого так и не смогла разлюбить.

И который, судя по его глазам… никогда меня не простит.

Я впервые за всё время вижу, что там происходит.

Ярость.

Боль.

И что-то ещё.

Что-то гораздо опаснее.

— Вы переходите границы, — голос мой оседает, а я всё еще храбрюсь перед ним.

Он смотрит на меня долго.

Очень долго.

В его глазах что-то вспыхивает — тёмное, почти яростное. И в следующую секунду он резко делает шаг ко мне. Так быстро, что я не успеваю отступить.

— Границы? — повторяет он хрипло.

Его ладонь упирается в стену лифта рядом с моей головой, отрезая путь. Теперь, между нами, почти нет расстояния. Моё сердце начинает биться так громко, что кажется, его слышно в лифте.

Я чувствую его дыхание на своём лице.

— А так? — тихо спрашивает он.

И прежде, чем я успеваю ответить, он наклоняется. Его губы накрывают мои.

Жёстко.

Почти грубо.

Поцелуй не осторожный и совсем не нежный — в нём ярость, обида и что-то ещё, что накапливалось слишком долго.

Я резко упираюсь ладонями ему в грудь. Пытаюсь оттолкнуть.

— Кир…

Но имя срывается с губ вместе с дыханием. И в эту секунду всё рушится. Безумие накрывает с головой. Он целует глубже, сильнее, и моё тело предаёт меня быстрее, чем разум успевает приказать остановиться. Руки, которые должны были оттолкнуть его, вдруг цепляются за лацканы его пиджака. Как будто я падаю. Как будто двенадцать лет исчезают между одним вдохом и другим.

Лифт продолжает движение. Но время останавливается.

Мир будто глохнет.

Есть только его губы. Его тепло. Его запах, который я помнила все эти годы, даже когда убеждала себя, что забыла.

На секунду — всего на секунду — я отвечаю на поцелуй.

Так же отчаянно.

Так же жадно.

Как будто всё это время ждала именно этого.

И именно это мгновение возвращает меня в реальность. Я резко отталкиваю его. Сильнее, чем ожидала сама.

Отшатываюсь, как в тумане.

Смотрю на него.

И только в следующую секунду моя ладонь сама взлетает вверх. Звук пощёчины разрывает тесное пространство лифта.

Ладонь горит. Я даже не понимаю, как это произошло. Он отступает на полшага. И медленно поднимает голову. Мы смотрим друг на друга. Дыхание сбилось. Сердце колотится где-то в горле.

— Что ты себе позволяешь… — выдыхаю я.

Голос дрожит. Но в нём столько злости, что даже мне самой становится страшно.

Кирилл смотрит на меня. Медленно проводит большим пальцем по губе, будто проверяя вкус поцелуя. В его глазах нет ни капли раскаяния. Только то же самое пламя, которое горит внутри меня.

— Значит, всё-таки, помнишь, — тихо и язвительно усмехается он.

Эти слова зависают в воздухе, как тяжёлый груз. Я чувствую, как внутри всё переворачивается.

Хочется исчезнуть. Испариться.

Смотрю на него, и понимаю, что не могу ответить. Слова застревают в горле. Нет сил вымолвить хоть словечка.

Он делает полшага ближе. И в этот миг, лифт резко останавливается.

Двери начинают открываться.

Свет холла врывается внутрь кабины. Я не даю себе ни секунды. Просто прохожу мимо него. Почти бегом. И только когда оказываюсь в коридоре, понимаю, что руки всё ещё дрожат.

А губы до сих пор горят.

Как будто этот поцелуй, так и не закончился.

Глава 9. Ужин

Я иду по коридору отеля, но почти не чувствую пола под ногами. В груди всё ещё гремит, как после удара. Как будто сердце кто-то сжал в кулаке и не отпускает. Я даже не помню, как вышла из лифта. Помню только его лицо.

Его глаза.

И то, как его губы коснулись моих.

Коротко. Жёстко. Почти грубо.

Но этого оказалось достаточно, чтобы двенадцать лет, которые я так старательно закапывала внутри себя, поднялись из глубины.

Я останавливаюсь на секунду у поворота коридора и закрываю глаза. Всего на секунду.

Нет.

Нельзя.

Нельзя сейчас думать об этом.

Нельзя вспоминать.

Я выпрямляю спину и иду дальше. Уже почти дохожу до входа в ресторан, когда резко сворачиваю в сторону уборной. Мне нужно хотя бы несколько секунд.

Холодный свет ламп бьёт в глаза. Останавливаюсь у раковины и смотрю на своё отражение. Губы.

Я машинально касаюсь их пальцами. Помада почти стерлась. Конечно… быстро достаю из сумки салфетку, провожу по губам, поправляю волосы. Несколько прядей выбились из причёски. Дыхание всё ещё неровное.

Я открываю кран и подставляю запястья под холодную воду.

Только на секунду.

Нужно прийти в себя.

Нельзя выходить к Герману в таком состоянии.

Я делаю медленный вдох. Ещё один. Поднимаю голову и снова смотрю в зеркало.

Лицо спокойное.

Почти.

Этого должно хватить.

Вытираю руки и выхожу обратно в коридор.

Ресторан отеля расположен на первом этаже. Сквозь стеклянные двери видно мягкий свет, столики, людей. Слышно, как звучит тихая музыка.

И вижу свою семью. Они уже сидят за столом.

Герман сидит спиной к залу. Прямая, неподвижная фигура. Как всегда идеально собранный. Рядом Лёша. Он что-то рассказывает Тамаре Ивановне, чуточку активнее жестикулируя руками, чем обычно.

Я замираю на секунду. Это странно. Мой сын редко так оживлён. С Германом он обычно тихий. Сдержанный. Как будто всегда помнит, что за ним наблюдают.

Сейчас же его глаза горят. И от этого внутри у меня что-то болезненно сжимается.

Я подхожу к столу. Лёша первым замечает меня.

— Мам!

Он почти вскакивает со стула. И в этом одном слове столько радости, что я невольно улыбаюсь.

— Лёша, — спокойно говорит Герман, при этом твёрдо одёргивая сына.

В его голосе появляется та самая металлическая нотка, от которой ребёнок мгновенно замирает.

— Мы на людях.

Лёша сразу садится обратно на стул. Плечи чуть опускаются.

— Извини, пап.

Я делаю вид, что не замечаю этого.

— Простите, что задержалась, — тихо говорю садясь рядом.

— Ничего страшного, — отвечает Тамара Ивановна мягко, — Мы только начали.

Она внимательно смотрит на меня. Слишком внимательно. Как будто пытается понять, что со мной.

Я отвожу взгляд. Потому что боюсь, что она может увидеть слишком много.

Герман поднимает глаза. Его взгляд скользит по моему лицу. Холодно. Оценивающе.

— Ты долго, — говорит он спокойно.

Просто констатация факта.

— Я разговаривала с врачом, — отвечаю я.

Он кивает, как будто этого объяснения достаточно. И дальше, ему просто не интересно.

Официант ставит передо мной тарелку. Смотрю на еду и понимаю, что не чувствую вкуса.

Вообще ничего.

Только тяжёлое биение сердца.

Лёша наклоняется ко мне.

— Мам, дедушка сегодня рассказывал про свою компанию!

Я моргаю.

— Правда?

Он кивает, сияя.

— Он рассказал, как строил завод. И как машины раньше делали. И ещё сказал, что я должен всегда держать слово.

Я смотрю на сына. На его серьёзное лицо. И на секунду представляю отца рядом с ним.

Разговаривающего.

Объясняющего.

Внутри меня что-то тихо трескается.

— Это хороший совет, — тихо говорю я.

Лёша гордо кивает.

— Я тоже так думаю.

Герман делает глоток вина. Затем ставит бокал на стол. И говорит так, будто продолжает уже начатый разговор:

— Завтра у меня деловая встреча.

Я поднимаю глаза. Он смотрит не на меня. В пространство.

— Появились вопросы по одному проекту. Возможно, нам придётся задержаться в городе.

Я замираю. Сердце делает странный толчок.

Задержаться.

В этом городе.

В городе, где…

Я резко обрываю мысль.

— Это надолго? — спокойно спрашивает Тамара Ивановна, — У Лёши учёба...

— Около двух недель, — прерывает её Герман, — Ничего страшного, нагонит. Вы же с ним занимаетесь.

Тамара Ивановна лишь покорно кивает головой. А Герман выдерживает паузу, будто оценивая ситуацию.

— Возможно, меньше. Если всё решится быстрее. Но проект крупный.

Затем переводит взгляд на меня.

— Завтра ты поедешь со мной.

Я не сразу понимаю смысл его слов.

— Куда?

— Бизнес-ланч.

Я чувствую, как пальцы сами собой сжимаются на салфетке.

— Герман… — начинаю осторожно, — Мне нужно быть в клинике.

Он смотрит на меня. Без раздражения. Без эмоций.

Просто холодно.

— Нет.

Одно слово.

Тихое.

Но в нём столько приказа, что у меня внутри всё сжимается.

— Там мой отец, — говорю я совсем тихо.

— Я знаю.

— И девочка. Ей нужна помощь.

— В клинике есть врачи.

Я делаю вдох, пытаясь удержать голос спокойным.

— Они попросили меня посмотреть её состояние.

Герман слегка наклоняет голову.

— Посмотришь позже.

И снова спокойно, как будто речь идёт о деловой встрече, а не о жизни ребёнка. Я чувствую, как внутри начинает подниматься злость. Но Лёша сидит рядом. И я не имею права. Поэтому я только тихо говорю:

— Я как раз-таки хотела поговорить с тобой об этом.

В этот момент Герман смотрит на меня уже прямо. Пристально.

— Мы обсудим это позже, — говорит он.

Тон становится чуть холоднее. Я понимаю. Не сейчас. И не здесь. Не при ребёнке.

Лёша тем временем рассказывает Тамаре Ивановне про школу. Она слушает внимательно. Задаёт вопросы. И на секунду я ловлю себя на мысли, что со стороны мы выглядим как обычная семья.

Ужин.

Разговоры.

Ребёнок.

Спокойствие.

И никто не видит, что внутри меня всё рушится.

Когда ужин заканчивается, Лёша уже начинает зевать. Смущенно прячет рукой свой неосознанный жест. Тамара Ивановна мягко кладёт руку ему на плечо.

— Думаю, нам пора отдыхать.

— Я не устал, — упрямо говорит он, но снова зевает.

Я улыбаюсь.

— Идём. Завтра будет длинный день, — Тамара Ивановна ласково берёт его за руку, и они встают из-за стола.

Лёша вдруг оборачивается через пару шагов.

— Мам… а можно завтра снова к дедушке?

Я не успеваю ответить.

— Сначала уроки, — спокойно говорит Тамара Ивановна.

Она поправляет ему ворот рубашки.

— С утра позанимаемся. А после обеда, если доктор разрешит, я тебя сама туда отвезу.

Лёша сразу светлеет.

— Правда?

— Конечно, — кивает, мягко улыбаясь Тамара Ивановна.

Они уходят первыми. И когда двери ресторана закрываются за ними, вокруг становится неожиданно тихо.

Герман медленно встаёт, и говорит безапелляционным тоном:

— Иди в номер. Я чуть позже подойду, тогда и поговорим.

Я молча иду к выходу ресторана. Поднимаюсь в лифте, стараюсь не смотреть на зеркальную стену. Потому что там отражаются мои губы. И я боюсь снова вспомнить.

Когда дверь номера закрывается за мной, я вспоминаю голос Германа, который внезапно стал другим при выходе из ресторана.

Жёстче.

И я понимаю, что настоящий разговор только предстоит.

Глава 10. Тишина, после удара

Я поднимаюсь в номер одна.

Без Германа рядом воздух будто становится чуть свободнее, но легче от этого не делается. Наоборот. Тишина коридора давит сильнее.

Шаги почти беззвучны. Мягкий свет бра ложится на стены ровными пятнами, а у меня внутри всё ещё не стихает тот короткий, жёсткий поцелуй в лифте. Губы вновь начинают гореть, будто поцелуй оставил на коже след. Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять бешеное биение сердца. Жмурю глаза и ускоряю шаг. Запрещаю себе даже думать об этом.

Дверь номера открывается с тихим щелчком. Я вхожу, прикрываю её за собой и вынуждаю себя просто остановиться.

Не двигаться.

Не говорить.

Не держать лицо.

Весь день, как белка в колесе…

Только здесь, в полумраке гостиничного номера, я понимаю, насколько устала. Не телом даже — изнутри. Как будто кто-то весь день методично выворачивал нервы и теперь оставил меня стоять на пустом месте, где всё ещё звенит.

За стеклом дрожат огни ночного города, но меня не трогает эта красота.

Несколько минут без движений. Вдох и выдох. Затем снимаю серьги. Кладу их на консоль у входа.

Материя платья холодит кожу. В висках тяжело пульсирует. Я закрываю глаза. Перед ними вновь моментально вспыхивает лифт. Его лицо. Его глаза…

И то, как его губы коснулись моих.

Я резко выдыхаю.

— Господи…

Ладонь сама поднимается к лицу. Провожу пальцами по лбу, по переносице, словно пытаюсь стереть это воспоминание. В этот момент в дверь тихо стучат. Внезапно вздрагиваю, сердце делает неприятный толчок.

— Да? — говорю, чуть выпрямляясь.

Дверь открывается осторожно. На пороге стоит Тамара Ивановна с чашкой в руках. Она останавливается на секунду, будто проверяя, не помешала ли.

— Простите, что беспокою, — говорит очень ласково, — Я хотела узнать, всё ли у вас в порядке.

Я смотрю на неё несколько секунд, и затем лишь медленно выдыхаю.

— Заходите.

Она закрывает за собой дверь и проходит в номер.

— Алексея уложила, — говорит она тихо, почти шепотом, словно может потревожить его сон, — Он уснул почти сразу.

Я согласно киваю. Еще бы! День был слишком насыщенным даже для меня. А для ребёнка — тем более.

Тамара Ивановна ставит чашку на столик рядом со мной.

— Я заказала чай, — заботливо звучит её голос, — Подумала, что вам может понадобиться.

Первоначально хочу отказаться. Слова уже почти поднимаются к губам, привычное «не нужно». Но вдруг понимаю, что если сейчас останусь одна, то просто рассыплюсь.

— Спасибо, — благодарно улыбаюсь ей.

Она не делает ни одного лишнего движения. Не садится слишком близко. Не начинает расспрашивать. Просто опускается в кресло напротив.

И ждёт.

Я беру чашку двумя руками. Фарфор тёплый. Почти горячий. И это простое тепло вдруг отзывается внутри неожиданно болезненно, потому что сегодня весь день был холодным.

Отец.

Его лицо.

Его голос.

И Кирилл.

Особенно Кирилл.

Я делаю глоток. Чай обжигает язык, но я даже рада этой боли, она хоть немного возвращает в тело. Опускаюсь в кресло у окна. В висках тяжело пульсирует. Я сижу прямо, слишком прямо, будто до сих пор нахожусь не в номере, а за столом рядом с Германом, где нельзя позволить себе ни одного лишнего жеста.

Тамара Ивановна смотрит на меня внимательно. Очень внимательно.

— Пейте, — говорит она ласково, — Горячий чай успокаивает.

Я снова делаю маленький глоток, а Тамара Ивановна продолжает молча смотреть. Так, как умеют только женщины, прожившие жизнь и научившиеся распознавать чужую боль по одному наклону головы.

— Сегодня вы встретили кого-то из прошлого, — говорит она вдруг.

Не спрашивает.

Говорит.

Я поднимаю глаза резко. Слишком резко. Сердце в груди делает тяжёлый удар.

— Кого? — вырывается у меня автоматически.

Она слегка качает головой. Без осуждения. Без жалости. Просто спокойно.

— С тем, из-за кого у вас сейчас такие глаза.

У меня перехватывает дыхание. Несколько секунд я просто смотрю на неё. Потом отвожу взгляд к окну.

Внизу, далеко, город живёт своей жизнью. Машины скользят по мокрому асфальту, фонари дрожат в лужах, люди куда-то идут, о чём-то говорят, смеются.

Мир не остановился. Остановилась только я.

— Это видно? — спрашиваю едва слышно.

Тамара Ивановна не отвечает сразу. Потом очень тихо говорит:

— Не всем.

Я закрываю глаза, и почему-то именно эта её честность ломает меня сильнее, чем если бы она начала утешать.

Не всем.

Значит, не сошла с ума.

Не придумала.

Это действительно со мной.

— Я не думала, что когда-нибудь снова его увижу, — говорю я, не открывая глаз.

Голос звучит чужим. Уставшим.

— Знаю, — отвечает она.

— И не была готова.

— К такому невозможно быть готовой.

Я тихо выдыхаю.

Тонкая нитка пара поднимается от чашки и тает в воздухе.

— Я держалась весь день, — произношу я, глядя в чай, — В палате. В клинике. Потом… на консилиуме. Всё время держалась. А потом…

Я обрываю себя.

Тамара Ивановна не просит продолжить. Просто ждёт. И я всё-таки договариваю:

— А потом оказалось, что этого мало.

Губы дрогнули. Совсем чуть-чуть. Я сразу прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать себе расползтись в слабость.

— Ада Сергеевна, — тихо говорит она, — Вы слишком долго держались одна.

В груди что-то болезненно сжимается. Я смотрю на неё.

— Я не одна, — произношу автоматически.

Она выдерживает паузу.

— Вы живёте ради сына, — говорит она мягко, — Это не одно и то же.

И вот тут мне действительно становится больно.

Потому что это правда.

Голая, простая, страшная правда, которую я стараюсь не называть вслух даже себе.

Лёша — мой свет. Моё дыхание. Моя причина вставать утром. Но рядом с ним я всё равно взрослая. Всё равно должна держать спину прямо. Всё равно не имею права развалиться.

А сейчас я сижу перед женщиной, которая за эти годы видела слишком многое и всё же осталась рядом.

Между нами повисает молчание, которое, кажется, многозначительнее слов. Тамара Ивановна медленно опускает взгляд на мои руки, сжатые вокруг чашки. И я резко поднимаю чашку, делаю глоток, будто чай способен остановить подступающую слабость.

Она молчит будто видит меня насквозь. Будто видит тот поцелуй в лифте. И щёки обжигает стыдом сильнее, чем горячий чай.

В комнате становится совсем тихо.

Где-то далеко шумит кондиционер. За окном воет редкая машина. В соседнем номере, за стеной, спит мой сын. А здесь я сижу и разрываюсь от желания просто поделиться с кем-то наболевшим. Признаться в том, что даже самой себе боялась назвать.

Тамара Ивановна не ахает, не читает морали. Она лишь чуть наклоняется вперёд и тихо спрашивает:

— Вам сейчас страшно?

Я думаю. Долго. Не могу решиться.