Бывшие. Я выбрала тебя, не спросив

Глава 13. Точка столкновения

Ресторан выбран без лишней роскоши. Не показной, но дорогой. И именно поэтому опасный.

Такие места выбирают не для того, чтобы произвести впечатление. А для того, чтобы решать вопросы, от которых зависит слишком многое.

Я иду рядом с Германом. Стараюсь идти, потому что ноги на секунду становятся чужими, тяжёлыми. Его шаги задают ритм — чёткий, выверенный. Как будто он заранее просчитал не только маршрут, но и весь разговор. И я подстраиваюсь, как всегда.

Он не касается меня, но я всё равно ощущаю его рядом слишком остро. Как границу, которую нельзя пересечь.

Я собираю себя по кускам. Выравниваю дыхание. Натягиваю на лицо спокойствие. Потому что внутри уже нет равновесия. И потому что я всё ещё надеюсь. Глупо, отчаянно, но всё же надеюсь, что мы сейчас свернём. Что хостес ошибётся. Что нас проведут мимо. Что это окажется не он, не его стол, не его встреча…

«Господи! Это какая-то злая шутка…» — готова я взвыть и надеюсь, что вот-вот произойдёт чудо.

Любая причина.

Любая случайность.

Любая спасительная ошибка…

Но мы идём прямо, и с каждым шагом это становится очевиднее.

Хостес вежливо указывает рукой:

— Сюда, пожалуйста.

И я понимаю:

Мы идём к нему!

Сердце уже не в груди… оно поднимается выше, сбивается. Бьётся где-то в горле, так громко, что кажется, сейчас услышат все. Я почти чувствую, как Герман это улавливает. Как его внимание на секунду цепляется за меня, но не поворачиваю голову.

Не сейчас.

Иначе сорвусь.

Истеричный смех так и желает вырваться наружу, в ответ на это дьявольское недоразумение.

И чем ближе мы подходим, тем сильнее сжимается пространство, как будто воздуха становится меньше. Как будто меня ведут туда, откуда нельзя выйти прежней.

Кирилл больше не разговаривает. Не смотрит на женщину рядом. Он смотрит на меня. Только на меня. И в этом взгляде нет ни удивления, ни растерянности, лишь… что-то гораздо опаснее.

Еще несколько секунд, и только потом он переводит взгляд на Германа.

И вот теперь…

Внутри что-то окончательно обрывается, потому что надежды больше нет.

Они встречаются глазами. Происходит то, чего я боялась все эти годы. Становится жутко страшно. Просто невыносимо. Стоять вот так между двух огней. Ощущать кожей момент, не просто узнавания, а оглушительного шока. Будто удар, короткий, без звука, но с бешеной отдачей.

Я не просто это чувствую.

Я вижу.

Едва заметное напряжение в челюсти Кирилла.

Как на долю секунды замирают пальцы Германа.

Они явно не ожидали такой встречи. Ни один из них.

Но уже через мгновение всё исчезает. Лица возвращаются. Контроль встаёт на место. Как будто ничего не произошло.

Кирилл вновь переводит взгляд на меня, и наши взгляды встречаются. В этот миг, чувствую, как всё останавливается.

Я не дышу.

Вообще.

Он тоже.

Это видно.

Слишком короткая пауза, но её достаточно, чтобы понять, мы все заложники этой несуразной случайности.

Напротив Кирилла, сидит мужчина лет пятидесяти — плотный, с усталым лицом чиновника, который слишком долго решает чужие проблемы. При виде нас, тот быстро поднимается.

— Герман Павлович! — оживляется мужчина за столом, — Рад, что вы смогли подключиться.

Герман делает шаг вперёд, и я физически чувствую, как он «включается». Мгновенно собирается, становится другим.

— Взаимно, — ровно отвечает он.

Истинный дипломат. Никаких эмоции.

Мужчина поворачивается к столу, делая приглашающий жест.

— Позвольте представить. Это Кирилл Андреевич Воронов, — он смотрит с явным уважением, — представляет «GLOBAL INVEST HOLDING». Компания заходит с серьёзным финансированием, проект для города ключевой, как я вам и говорил ранее.

Пауза. Всего на долю секунд, в которой никто не двигается.

Я чувствую, как внутри всё холодеет, потому что сейчас… сейчас всё станет окончательно реальным.

Кирилл медленно поднимается. Спокойно, даже чуточку самоуверенно.

— Думаю, мы уже знакомы, — говорит он, без лишних эмоций, но в нём есть то, что невозможно не услышать.

Герман смотрит на него. Без улыбки. Без удивления. Только взгляд становится чуть тяжелее.

— Да, — отвечает он, — Думаю, знакомы.

И никто из них двоих не желает протягивать руку первым для рукопожатия. Лишь перестрелка взглядов. Холодное и жёсткое. Короткое, но не формальное, а как проверка.

Кто сильнее.

Я стою рядом, и чувствую, как воздух между ними становится плотнее. Тот самый момент, когда вежливость, это уже не про правила, а про контроль.

— А это моя супруга, — спокойно добавляет Герман, слегка поворачиваясь ко мне.

Его ладонь на секунду касается моей спины. Лёгкое касание, почти невесомое. Со стороны выглядит, почти нежность. Но я слишком хорошо знаю этот жест. Это не поддержка. Это обозначение.

Я делаю шаг вперёд к чиновнику. С трудом выдавливаю улыбку.

— Ада Сергеевна Савельева.

Кирилл смотрит на меня. И даже не скрывает своего безразличия. Ни секунды.Или мне так кажется. Потому что никто не подаёт и виду. Ни взглядом, ни жестом.

— Ну, разумеется, — тихо произносит он.

Так тихо, будто только для меня. И в этих двух словах больше, чем должно быть.

Гораздо больше.

Мужчина из департамента ничего не замечает.

— Прошу, присаживайтесь, — говорит он, явно довольный тем, что все на месте.

Мы садимся, а я чувствую, что это уже не просто встреча.

Это ловушка.

Каждый из нас отчётливо понимает всё, но никто не собирается из неё выходить.

Глава 14. Переговоры

Мы садимся. Стол между нами кажется узким, ненадёжным. Как будто расстояние, всего лишь условность.

Я оказываюсь напротив Кирилла. Рядом с ним, его спутница. Теперь я вижу её лучше.

Не просто идеальная.

Не просто красивая — выверенная до мелочей.

Плавные движения. Спокойный взгляд. Лёгкая, уверенная улыбка.

Та, которой не учат — с ней рождаются.

Она сидит чуть ближе к Кириллу, чем позволяет деловой этикет. Не касаясь. Но достаточно, чтобы это считывалось.

И почему-то именно это задевает.

Достаточно сильно, что я неосознанно отвожу взгляд первой. Почти незаметно, и всё же резко, я сама это чувствую.

Герман чуть сдвигает стул. Лёгкое движение, контролируемое. Но его колено касается моего. Случайно — возможно. Только не для меня.

Намеренный жест, как напоминание.

Я замираю на долю секунды. Он рядом. Он держит.

Всегда.

— Итак, — начинает мужчина из департамента, с явным облегчением беря слово, — давайте перейдём к сути. Вопрос по земле требует согласования на федеральном уровне, поэтому нам важно ваше участие, Герман Павлович.

Он переводит взгляд на представителя власти с осторожной услужливостью. И Герман слегка кивает. Сдержанно, но всё же с толикой надменности.

— Проект непростой, — продолжает он, разводя руками, — Речь идёт не просто о реконструкции. Это новый корпус. Детская хирургия, реанимация, оборудование, — на этих словах, чиновник кивает в сторону Кирилла, — Со стороны инвестора, подразумевается полное финансирование и оснащение. Включая импортные системы.

В этот момент Герман раздраженно сдвигается корпусом вперёд.

— Я ознакомился с материалами, — при этом, говорит он ровно, — Есть ряд несоответствий по документации. Их нужно устранить.

Кирилл слушает, не перебивая. Его пальцы лежат на столе. Расслабленно. Но я вижу, как едва заметно напрягаются сухожилия. Как он сжимает руку… и тут же отпускает.

Контроль.

За столько лет, я научилась распознавать подобные движения.

— Мы готовы закрыть все вопросы в кратчайшие сроки, — отвечает он спокойно, — При условии, что проект не будет искусственно затягиваться.

Тишина оседает неожиданно. Очень короткая, но в ней уже есть столкновение.

Герман чуть наклоняет голову, как будто оценивает.

— Никто не заинтересован в затягивании, — произносит он, — Но есть регламент.

— Регламент, — повторяет Кирилл тихо, покачивая головой.

И в этом слове слишком много подтекста. Я чувствую, как по коже проходит холод. Женщина рядом с ним делает глоток воды.

— Проект действительно значимый, — мягко вмешивается она, — И для города, и для региона. Мы уже начали подготовительные этапы.

Её голос ровный, поставленный.

Я автоматически отмечаю:

Она не просто спутница.

Она — часть этого мира.

Часть его.

И от этого внутри что-то неприятно сжимается. Глупо, неуместно, но остановить это я не могу. Вынуждаю замолкнуть внутри себя: «Ты не имеешь права!» — и осторожно перевожу взгляд на мужа.

Герман даже не сразу отвечает. Смотрит на неё, чуть дольше, чем требует вежливость. И только потом говорит:

— Вы?

— Елена Станиславовна. Вершинина, — спокойно отвечает она, — Руководитель проекта.

Я чувствую, как Кирилл на секунду переводит взгляд на меня, как будто проверяет, вижу ли я это. Понимаю ли…

Я не поднимаю глаз. Потому что, если подниму — выдам слишком многое.

— Тогда вы должны понимать, — продолжает Герман, — что без согласования на федеральном уровне этот проект не сдвинется.

— Мы это понимаем, — отвечает Кирилл.

И впервые за всё время его голос становится жёстче. Чуть-чуть, почти незаметно, но этого достаточно.

— Именно поэтому мы здесь.

Тишина снова окружает присутствующих за столом. Она давит, почти физически, как воздух перед грозой. И вдруг, как озарение, приходит понимание:

Это не переговоры.

Это расстановка сил.

И никто из них не собирается уступать.

***

Чувствуя, как внутри всё сжимается ещё сильнее. Невольно тянусь к стакану с водой и делаю глоток. Слишком большой. Вода холодная, но не помогает.

Герман открывает папку.

— Перейдём к делу, — говорит он жёстко, будто читает подтекст в предыдущих словах.

Как всегда, без прелюдий, без лишних вступлений.

— Проект расширения медицинского центра, — продолжает он, — требует согласования по земле и лицензированию. Документы мы изучили.

Кирилл слегка кивает и перебивает:

— Мы тоже.

Голос уже спокойный, даже чуть ленивый, но за этим спокойствием чувствуется сила.

И вес.

Такой, который не обсуждают вслух.

— Задержка со стороны региона, — говорит Герман, — связана с несоответствием некоторых параметров.

— Каких именно? — спокойно спрашивает Кирилл.

И это уже не вопрос.

Это вызов.

Герман поднимает взгляд.

— В первую очередь — по инфраструктуре.

Короткая пауза начинает искрить меж двух мужчин. Они смотрят друг на друга, не мигая.

— Инфраструктура будет обеспечена, — уверенно произносит Кирилл.

— Будет — не аргумент, — сухо отрезает Герман.

Женщина рядом с Кириллом вновь мягко вмешивается ощутив накал в переговорах:

— Мы готовы предоставить дополнительные гарантии.

Герман даже не смотрит на неё.

— В письменном виде.

Кирилл усмехается едва заметно.

— Разумеется.

И в этот момент, за всё то время, что шла перепалка двух миров силы и власти, он впервые переводит взгляд на меня. Так медленно, и слишком внимательно, словно проверяет.

Я чувствую это физически, как касание.

— Кстати, — говорит он, будто, между прочим, — насколько я понимаю, доктор Савельева уже участвует в медицинской части проекта.

Заявление Кирилла звучит так внезапно, что я не сразу осознаю.

Вот он!

Первый удар.

Я не двигаюсь. Не реагирую. Только чувствую, как пальцы сжимаются под столом.

Герман медленно поворачивает голову ко мне, едва заметно, но я это чувствую. Он знал, лично беседовал с главврачом, лишь не вникал в подробности. И я понимаю — он не ожидал такого совпадения.

— Временная консультация, — спокойно отвечаю я раньше, чем он успевает что-то сказать.

Голос ровный, отстраненный, почти чужой.

Кирилл смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает что-то тёмное.

— Даже так? — тихо.

Я выдерживаю его взгляд.

— Именно так.

И снова, пауза. Молчание длится дольше, чем положено.

Герман закрывает папку.

— Вернёмся к проекту.

Тон становится жёстче. Он берёт контроль обратно.

— Нас интересуют реальные сроки.

— Нас тоже, — отвечает Кирилл.

И снова этот взгляд, не на документы.

На Германа.

— Потому что задержки стоят слишком дорого.

— В том числе и нам, — холодно отвечает Герман.

— Тогда, думаю, мы найдём решение.

— Возможно.

Ни один из них не уступает.

Ни на шаг.

Чиновник рядом сидит молча, понимая, что в данную минуту, молчание — золото.

Разговор продолжается.

Цифры.

Сроки.

Условия.

Слова звучат правильно, профессионально. Но за ними ничего не стоит, потому что это не переговоры.

Это проверка, кто первый дрогнет. И никто не собирается сдаваться. Через сорок минут становится понятно: решения не будет.

Сегодня — точно.

— Мы продолжим обсуждение после получения дополнительных документов, — подводит итог Герман.

— Разумеется, — кивает Кирилл.

Они встают. И снова, те же движения, те же лица. Только напряжение стало гуще, намного тяжелее.

В этот раз, они пожимают руки. И в этом рукопожатии уже нет ни грамма нейтральности. Только давление, сила и предупреждение.

Я поднимаюсь следом. В этот момент Кирилл снова смотрит на меня. Не скрываясь, не прячась. Слишком открыто. Слишком… лично. И тихо говорит:

— До встречи, доктор Савельева.

У меня перехватывает дыхание. Я не отвечаю, просто киваю, и отвожу взгляд. Потому что, если задержусь хоть на секунду — он увидит.

Всё.

Мы выходим из ресторана. И только когда двери закрываются за нашей спиной, я понимаю, что дышала всё это время слишком поверхностно.

Герман молчит. Слишком долго. И от этого тишина становится опасной. Я чувствую, как он уже начал складывать картину. И она ему не нравится.

— В машину, — говорит он наконец.

Голос его, на удивление, спокойный. Но в нём уже нет прежней нейтральности, только холод.

Мы садимся. Дверь закрывается. И внутри становится слишком тихо.

Герман открывает планшет, листает, затем останавливается. Закрывает, и снова открывает. Он не читает, я это вижу боковым зрением, но не решаюсь обернуться к нему. Сижу молча, сцепив пальцы на коленях. Слишком аккуратно. Слишком правильно.

— Ты знала, — говорит он вдруг.

Голос звучит спокойно, как удав. У меня внутри что-то обрывается.

— О чём?

Он поворачивает голову и смотрит прямо на меня.

— Что он здесь.

Я выдерживаю короткую паузу, с трудом.

— Нет.

Он смотрит ещё секунду. Взгляд проникает так глубоко, будто вскрывает внутренности.

— Интересно, — произносит он тихо, и отворачивается.

И это хуже, чем если бы он начал кричать. От этого напряжение только растёт.

Машина останавливается внезапно. Я не сразу понимаю, что мы приехали.

— Выходи, — говорит он.

Я открываю дверь, и молча выхожу, направляясь к входной двери отеля. Иду и чувствую, как под ногами начинает рушиться всё, что я так долго держала.

И это только начало.

Глава 15. Без свидетелей

Дверь в номер закрывается за нами с тихим щелчком. Но в этой тишине он звучит слишком отчётливо, как будто не просто дверь, а что-то окончательно захлопнулось.

Я прохожу вглубь номера, не оборачиваясь сразу. Снимаю сумку, кладу её на стол. Делаю это медленно, аккуратно, почти педантично, как будто от точности движений зависит, удержусь ли я сама. Спиной чувствую его присутствие. Герман ещё у двери. Я не вижу его, но знаю, что он не спешит, просто стоит и наблюдает. И именно это настораживает сильнее всего.

Я всё-таки оборачиваюсь и вижу, как он медленно снимает часы, кладёт их на консоль. Расстёгивает запонки — по одной, без спешки. Пиджак аккуратно ложится рядом, как всегда идеально ровно. Ни одного лишнего жеста. Ни одного резкого движения. Как будто он не вернулся с напряжённой встречи, где воздух искрил. Будто сейчас ничего не происходит. При этом не отводит взгляда от меня ни на секунду. И в этом движении вдруг вспыхивает, что-то болезненно знакомое…

Мерзкие клещи памяти начинают распускать корни по всему телу рождая ответную дрожь. У меня пересыхает во рту. Я невольно провожу языком по губам, пытаясь сглотнуть, но горло будто сжато.

Так уже было.

Давно.

Тогда я тоже стояла и ждала, когда он подойдёт. И от этого воспоминания под рёбрами будто проваливается пустота.

Он проводит взглядом с ног до головы, будто сканирует. И вновь смотрит прямо в глаза, только после этого говорит:

— Не лги, что ты не знала.

Голос тихий, но под кожей от него сразу проскальзывает мороз вызывая поток мурашек. Пальцы его на столешнице едва заметно сжимаются. Почти незаметное движение, если не знать его. Только не я.

Я не упускаю такие мелочи.

Неосознанно прерывисто вздыхаю. В груди начинает что-то давить, предвещая неладное. И всё же с усилием говорю:

— Я не лгу. Я не знала.

Каждая пауза становится невыносимой. Он чуть наклоняет голову, как будто прислушивается не к словам, а к тому, что за ними. Этот жест всегда означает одно. Он уже не слушает. Он проверяет, где я сломаюсь.

— Не надо, — произносит он мягко, и идёт ко мне.

Очень медленно, но почему-то расстояние между нами сокращается слишком быстро. И с каждым шагом внутри поднимается то самое чувство, которое давно не проявлялось. Когда не знаешь, что будет дальше. Только знаешь, что будет больно.

Я не двигаюсь. Лишь пальцы сжимаются в складках ткани, словно ищут опору.

— Ты поехала сюда не просто так, — говорит он, — Отец! Очень удобное объяснение.

Слова звучат спокойно, но за ними сталь так и трещит. Вот-вот и я услышу скрежет зубов, или мне так кажется. Сознание возможно играет со мной в злую шутку.

— Это неправда, — нервно сглатываю скопившуюся вязкую слюну.

С трудом сдерживаю дрожь в голосе. Почти удаётся, как мне кажется, только бешеный стук сердца выдаёт моё волнение.

Он останавливается в шаге от меня, и снова смотрит. Так внимательно, что я перестаю дышать.

— Я давно не видел у тебя таких глаз, — говорит он совсем тихо, отчего вдруг внутри что-то болезненно сжимается.

— Каких? — еле произношу на выдохе, а сама удерживаю его взгляд, хотя так и хочется отвести в сторону.

Слышу свой голос и понимаю, что он держится на усилии. Глубоко внутри, чувствую желание спрятаться, забиться в уголок и сжаться, скомпоноваться, чтобы быть готовой к любому удару.

Он делает ещё полшага. Теперь я чувствую его присутствие почти физически. Ярость в теле переходящий в жар во взгляде. Это давит, становится жутко.

— Живых.

Одно слово. Всего одно, но оно бьёт точнее любых обвинений. Я сглатываю, но это не помогает.

— Я была в реанимации, — говорю будто оправдываюсь, — Там ребёнок.

— Нет, — резко прерывает, — Не из-за ребёнка.

И снова пауза. Такая тяжёлая, будто грузом оседает на плечи.

— Ты встречалась с ним.

Воздуха становится меньше. Я молчу и не отвожу взгляда, хоть и понимаю, что молчание сейчас — хуже любого ответа.

Он резко выдыхает, отворачивается на секунду, проводит рукой по лицу. Пальцы задерживаются на переносице дольше, чем нужно. Как будто он пытается удержать себя, или остановиться.

Но уже поздно.

В этом коротком, почти нервном движении впервые появляется трещина. Настоящая.

— Значит, это правда, — говорит он уже иначе.

Я пытаюсь отрицать, качаю головой.

— Я не знала. Клянусь, я не знала, что он там, — повторяю я, и на этот раз голос дрожит сильнее, чем я хотела бы.

Только всё напрасно.

Он поворачивается обратно. И по его взгляду, я вижу, заранее… как он делает шаг, как в глазах что-то гаснет. Всего лишь мгновение, чтобы понять… он уже сорвался, и вряд ли остановится…

Герман резко подходит, что я не успеваю отступить. Его пальцы смыкаются на моём запястье. Внезапно и жёстко, что кожа вспыхивает под его рукой, будто он оставляет ожог. Я дёргаюсь от неожиданности, дыхание сбивается. Безумно больно, но в эту секунду тело реагирует быстрее, чем разум.

Слишком знакомое чувство. И именно поэтому сейчас не кричу. Потому что уже знаю, чем это заканчивается.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Гнев окрашивает его голос. От напряжения челюсть сжимается, и я даже слышу скрежет зубов. Боль в руке выводит из равновесия, мешает здраво мыслить, но я поднимаю глаза. Сталкиваюсь с его яростным взглядом, готовым испепелить меня, и понимаю…

Он сейчас не контролирует себя.

— Не ври мне, — шипит он сквозь зубы, и в этом голосе уже нет ничего спокойного.

Я рефлекторно пытаюсь вырваться. Смотрю на руку, что жутко ноет от боли и вновь перевожу на него взгляд. Сердце колотится где-то в горле, будто птица в клетке, что бесполезно машет крыльями и никак не может выйти наружу.

— Я не вру, — мой голос предательски дрожит.

И я знаю. Нет, я уверенна, что в глазах моих застыл ужас. Я его не вижу, но чувствую всеми фибрами души. Это знакомое мне чувство, которое я почти забыла за столько лет. Давно не наблюдала за ним этой агрессии, и почти всё под забылось. Как-то устаканилось за столько лет. Но видимо не исчезло из памяти. Не испарилось. Такое не вытравить даже с годами спокойной, размеренной жизни.

Он не отпускает. Держит дольше, чем нужно, будто ждёт, когда я сдамся. А я смотрю на него в упор, хотя внутри уже начинает дрожать всё, не только голос. Еще чуть-чуть и я забьюсь в истерике.

В этот момент, он отпускает резко. Рука остаётся пустой. Пульс бьётся прямо в коже, там, где только что были его пальцы. И я невольно отступаю на шаг.

— Ты рвалась в клинику, — цедит он каждое слово, — Спорила. Давила.

— Потому что там мой отец.

— Или потому, что там он, — рычит он глухо, как раненый зверь.

Эти слова режут без ножа. Так больно, что я чувствую, как внутри поднимается злость. Такая яркая, горячая, что сама не понимаю, когда начинаю говорить жёстче:

— Ты сам вынудил меня поехать на эту встречу, — слова вылетают быстрее, чем я успеваю их остановить, — Я не знала, кто там будет.

Он смотрит так пристально, что я всё-таки отвожу взгляд, лишь на секунду.

— Ты слишком быстро начала оправдываться, — раздражённо проговаривает он.

— Потому что ты обвиняешь меня, — мгновенно выпаливаю ему в ответ.

— Потому что ты даёшь повод.

Меня накрывает. Я замолкаю на секунду, и тишина давит сильнее крика.

— Ты не имеешь права, — от отчаяния и потрясения голос звучит совсем тихо, — Я никогда…

Он делает шаг. И снова оказывается слишком близко. А я отступаю и чувствую, как спина упирается в край стола. Дальше некуда.

— Имею! — холодно цедит он.

Тон голоса спокойный, без крика, и в этом спокойствии — всё.

— Ты моя жена.

Это, отнюдь, не напоминание. Это граница, которую он сейчас очерчивает, как приговор! Отчего резко ощущаю спазм боли в животе, будто приняла удар. И обреченно закусываю нижнюю губу.

— Я не позволю, — голос уже стальной от напряжения, — чтобы ты делала из меня дурака.

От шока и несправедливости в его словах, начинаю задыхаться.

— Я никогда не давала повода…

Он резко перебивает.

— Двенадцать лет назад… — снова цедит, и замолкает не договаривая.

Слова, как удар.

Хоть и не договорил.

Что он хотел этим сказать?! Мне невдомёк. Я перестаю дышать, сдерживаю себя с трудом, чтобы не завыть от боли, в руке или в душе, уже и сама не понимаю. Потому что он попал, туда, куда нельзя.

— Это совсем другое, — выдыхаю я, почти шёпотом.

Он усмехается. Так ехидно и коротко, что земля дрожит под ногами. Или мне так кажется…

Выдержав паузу, он вдруг спрашивает:

— У вас уже что-то было?

Я замираю. Не от слов. От того, как он это говорит. Спокойно, почти буднично, как будто спрашивает о делах.

— Что? — растерянно лепечу, а он делает шаг ближе.

— Мне просто интересно, — продолжает он язвить, — Это случилось вчера? Или раньше?

Я перестаю соображать, не верю своим ушам.

— Ты сейчас серьёзно?

Он не повышает голос.

— На встрече, ты не выглядела что случайно встретила прошлое, — с расстановкой проговаривает Герман, — Ты выглядела… иначе.

Замолкает на секунду и затем жёстко произносит:

— У тебя рыльце в пушку, так, дорогая?

Эти слова бьют сильнее пощёчины.

— Я никогда тебе не изменяла.

У меня перехватывает дыхание, слова даются с трудом, почти шёпотом. Он подозрительно вглядывается в мои глаза, будто в них всё уже написано. И не верит.