- -
- 100%
- +
Пролог
– Девушка, вы меня слышите?
– Что? – заторможено реагирую на голос и не понимаю, откуда здесь взялось столько людей.
В голове туман, а во рту привкус металла. Перед глазами кровавая пелена. Медленно провожу ладонью по лицу, стирая липкую влагу и, с ужасом, смотрю на окрашенную кровью кожу.
Кровь.
Ее так много…
И она была везде: на моем теле, одежде, лице. Даже на полу и то, все покрыто бардовыми кляксами. Боже… сколько ее здесь…
– Девушка, вы меня слышите? – повторяется вопрос и теперь, я уже могу различить двух мужчин в проеме двери. А за ними, судя по гулу, еще человек пять томится в ожидании приказа. Надо же, полиция все-таки прибыла…
– Девушка?
– Да…Я слышу. – Голос вышел охрипшим. Почему? Потому что последний час я срывала глотку в крике и сейчас едва могу шевелить языком в пересохшем рту.
– Вы ранены?
– Не знаю… Да…
И я не лгала. На данный момент я чувствовала себя одной сплошной свежей раной. Но я не знала, где мне больнее. Внешне, где на теле не было живого места от порезов и разбитой головы. Или же внутренне, где все горело огнем от осознания того…
Что я не успела. Не спасла. Не уберегла.
Рваный вздох вырывается из груди и я закрываю глаза. Где-то в глубине души надеясь, что стоит мне открыть их обратно и…мертвые лица так и остаются мертвыми, как бы мысленно я их не оживляла.
– Макс, что у нее там? Ты видишь? – доносится отчетливый шепот и следом за этим, луч фонарика опускается по моему телу ниже, останавливаясь на руках.
– Я попрошу вас медленно поднять руки вверх, – меняется тон мужчины в форме.
– Зачем?
– Я уверяю, мы делаем это ради вашего блага. – Один из них удерживает меня на прицеле, когда второй шаг за шагом подбирается ближе.
– Я вам не верю, – горько усмехаюсь, но поднимаюсь с колен.
– Вам придется это сделать, – Макс вслед за напарником осторожно движется в мою сторону, – мы не обидим вас и во всем разберемся. Просто выбросите нож в сторону и положите руки на затылок. Только без лишних движений, хорошо?
И только после этих слов, я понимаю, что до сих пор сжимаю сталь в одной из ладоней. Но абсолютно не помню, что здесь произошло и каким образом, я вдруг стала главной подозреваемой.
– Я не виновна.
Щелк.
Это холодный металл наручников смыкается на моих запястьях.
– Я не виновна!
Бах.
Это захлопывается дверь служебной машины, которая увозит меня в участок.
Хлоп.
Это тьма поглощает меня там же, в машине, когда я после продолжительной истерики вперемешку со смехом отключаюсь на заднем сиденье.
Глава 1. Сейчас
Здесь так безлико, что даже зацепиться взглядом не за что. На окнах кроме поржавевших от времени решеток не было даже паршивеньких занавесок. Стены окрашены в типичный блеклый зеленый цвет. Как в старых советских больницах времен детства моих родителей. На полу рваный местами линолеум, который какой-то умник додумался заклеить скотчем. Типа «подлечил». Еще здесь есть письменный стол и два стула. На одном из них, самом ветхом, так полагаю, сидела я сама. Малейшее движение на нем и ножки стула с жалобным писком пытались разъехаться в сторону. Ни картин, ни плакатов, ни цветочного горшка. Все голое, старое, страшное. Не комната, а место душевных пыток, честное слово. А еще здесь было очень холодно. Я зябко передергиваю плечами и потираю заледеневшие ладони об колени. И тут же не удерживаюсь от презрительной гримасы. Взамен испорченных вещей я получила вот это. Больничный комплект, который сделал меня похожей на тех, кто обитает в этом месте. На душевнобольного человека.
На глазах тут же появляются слезы. Но это, скорее всего, уже от бессилия. Когда ты понимаешь, что бороться больше не за что. Эти последние трепыхания выходят уже по инерции. А внутри все переломано. Осталось только смириться и течь по течению.
В двери несколько раз проворачивают ключ и вскоре, передо мной появляется парень лет тридцати. Хороший костюм и дорогие часы на левом запястье явно указывают на то, что он не из здешних мест. Вообще в нем много мелочей, которые выдают этот факт. Например, в глаза бросается его аккуратный маникюр на руках, которые явно не знали тяжелой работы. А значит, есть много помощников, которые делают все грязные дела вместо него. Слишком белоснежная рубашка свидетельствует о том, что она не знает домашней стирки. Стрижку и бородку делали не в дешевом барбер шопе.
Я знаю это, потому что папа научил подмечать все детали. Не зря же он был первоклассным следователем. Остальные мысли, которые следуют после этого факта, я блокирую. Не даю их увести меня туда, где я простая студентка с перспективами на хорошую жизнь. Где у меня есть любящая меня семья и верные друзья. Все это осталось за бортом и здесь, рядом со мной, только тараканы. Которые появляются по ночам и противно шевелят своими длинными усами, когда ползают по подоконнику.
Зажмуриваюсь.
Вдох. Выдох. Еще вдох. Вокруг меня стена, за которой я оставила прошлое. Я не вижу его. Я не хочу его видеть.
Открываю глаза и сталкиваюсь с реальностью, которая распахивает свои холодные объятия и ждет, когда я смирюсь с ее существованием. А еще я встречаю пристальный взгляд карих глаз и непроизвольно втягиваю голову в плечи. Мне и так было некомфортно находиться здесь. А сейчас и подавно. Ведь складывалось впечатление, будто меня уже сейчас начали сканировать. Лезть под кожу в поисках лазейки, которая приведет к желаемому результату.
– Здесь ужасно, – констатирует парень. – Я бы не хотел здесь пробыть дольше, чем нужно. Поэтому, давай договоримся. Ты беспрекословно сотрудничаешь со мной, а я постараюсь вытащить тебя отсюда.
– Интересный подход, – хмыкаю, – без прелюдий, сразу с места в карьер. Те, что были до вас, были иного мнения. И у них были другие методы работы.
– Да, – он кивает головой, – знаю. Здесь собрано все, что ты говорила. Каждое твое слово, каждая мысль запротоколирована. Как и мнения всех врачей, их предписания и вердикты.
С этими словами, незнакомец кивает головой в сторону увесистой папки, которую принес с собой.
– Зачем вы тогда пришли?
– Потому что они работали с тобой, как с психически неуравновешенной особой. От того все материалы собраны неверно.
– А я разве не такая? – кривятся мои губы в подобии усмешки. – Потому что последние полгода мне только и твердят, что мое место именно здесь.
– Я уверен, что что-то упущено.
– Перечитайте досье еще раз. Уверяю, ничего нового я вам не поведаю. – Отворачиваюсь от него и смотрю в окно. Если бы еще стекла помыли от скопившейся грязи, может быть, я бы увидела что-то интересное. Кто бы знал, как я сыта по горло паутиной и забившимся мусором между рамами.
– Варя, посмотри на меня. – И в этом обращении слишком мало от просьбы. Здесь прямое требование, которому я подчиняюсь мимо воли. – Ты можешь сколько угодно косить под то клеймо, которым тебя наградили. Но в таком случае, твоя жертва будет напрасной.
– Почему? – с трудом выдерживаю этот тяжелый взгляд.
– Ты ведь думаешь, что все завершилось, да? Но месяц назад события повторились. Есть два дела, которые один в один повторяют то, через что ты прошла. И выходов на самом деле немного. Либо ты продолжаешь прикидываться и все будут искать твоих якобы «помощников». А ты в свою очередь гнить здесь. Либо работаешь со мной и я тебя отсюда вытащу. Но только при условии полной открытости и готовности сотрудничать.
– Кто вы такой? – подаюсь вперед и хмурюсь, рассматривая его лицо.
– Давай начнем лучше с того, кто ты такая? С чего все началось?
Что-то в его тоне было таким, отчего все барьеры, которые я так усердно выстраивала просто… рухнули. Отшвыривая меня туда, куда возвращаться я совсем не хотела.
Глава 2. Тогда
За окном бушует непогода. То тут, то там почерневшее небо насквозь пронзают вспышки молний. А следом за ними обязательно с треском прокатывается гром. Честно говоря, создается двоякое впечатление. Вроде бы и страшно немного, но в то же время невозможно отвести взгляд. Настолько завораживает это зрелище.
Я представляю себе, что на небе на нас за что-то сердятся и стремятся проучить этим холодным дождем. Чтобы показать немного зарвавшемуся человечеству, что мы так и остаемся мелкими букашками в этом мире. Ведь чем сильнее поток капель похож на непроглядную стену, тем испуганней разбегается народ по укрытиям. Я же говорю, словно маленькие муравьи, которые не могут противостоять обычному дождю.
Сквозь громыхание слышится хлопок двери, а затем и взволнованные голоса. И это странно. Потому что папа приехал с работы слишком рано. Тихонько подкрадываюсь к выходу и, затаив дыхание, прислушиваюсь к разговору.
– Сереж, все очень плохо? – обеспокоенно спрашивает мама.
– Это мягко сказано, Оль. – Тяжело вздыхает папа.– Мне нужна наша Варька.
– Что? Нет, Сереж, даже не вздумай!
– Оля, без нее никак. – Стоит на своем папа. – У меня нет другого выхода.
– Этого просто не может быть, – фыркает она в ответ, – а ты придумай что-нибудь. Наша дочь – не подопытная зверушка. Ты вспомни, что было в прошлый раз. Помнишь?
– Естественно, я помню.
– Вот поэтому, я против!
– Оль, пожалуйста…
К таким просьбам папа прибегает редко, но как говорят, метко. И спорить по этому поводу они могут бесконечно. Поэтому я решаю вмешаться.
– Пап? – выхожу в прихожую. – Что случилось?
– Беда, Варюш, беда. Твоя помощь нужна.
– Сережа! – Восклицает мама. – Бога ради, опомнись. Куда ты собираешься тащить нашего ребенка, а? И, главное, ради чего?
– Ради того, чтобы поймать того, кто совершает эти страшные вещи.
И мы все втроем смотрим друг на друга по очереди, но делаем это в полном молчании. Каждый, переваривая услышанное по-своему.
Да, забыла уточнить. Мой папа – следователь. Причем за его спиной такие дела, на полях которых, красная печать с пометкой «секретно». Благодаря его логике, дедукции и просто «чуйке», за решеткой оказались насквозь отмороженные лица. О существовании которых, обществу лучше не знать. Но когда он сам не справляется, папа призывает меня на помощь. Просто потому, что я вижу чуть больше остальных. И не спрашивайте как.
Мама действует по накатанной схеме. Сначала мольбы, потом угрозы не разговаривать с нами до момента пока «рак на горе не свистнет». Потом в ход идет тяжелая артиллерия в виде трясущихся рук и капель валерьянки в пустой стакан. Когда она понимает, что все бесполезно, приходит стадия смирения. Нет, маму тоже можно понять. Она волнуется за нас, как никто в этом мире. Но есть одно весомое «но»: я обязана помогать, если меня попросят. И это придумано не мной. Это правило, которое не стоило нарушать во избежание плохих последствий.
–Мам, – утираю слезинку с ее щеки, – прекращай. Мы быстро.
– Ох, да, как будто вы за хлебом в магазин выходите, – отмахивается она.
– Оль, криминалисты там уже поработали. Варя не увидит ничего страшного. – Пытается успокоить папа, но, кажется, лишь подливает масла в утихающий огонь.
– Конечно, это очень меня радует. – Хлопает она в ладоши. – И если что, то это сарказм.
Стараюсь быстрее зашнуровать ботинки, которые мама недолюбливала из-за высокой тракторной подошвы. По ее словам, в них я была похожа на дочку заводского рабочего.
– Никакой женственности, – вздыхает мама, будто читая мои мысли.
И я при этом прячу усмешку. Потому что она даже в свои года вся такая «девочка-девочка». Миловидная моложавая внешность, модно окрашенные волосы с укладкой, нюдовый макияж. Юбочки, шпильки, эффектные блузы. И боже упаси привести эту миниатюрную красавицу в отдел спортивных товаров и одежды. Одарит таким взглядом, будто ты предлагаешь ей купить не кроссовки, а килограмм запрещенки. Но это мама… мы привыкли к ее стилю и даже не представляем с папой, если бы она была какой-то другой. А вообще, у нас очень колоритная семейка. Мама похожа на фарфоровую статуэточку, а рядом с ней здоровый, почти двухметровый папа. Который смотрится с ней, как телохранитель. Крепкий мужик, устрашающего вида с суровым взглядом на каменном лице. Но это у него побочка от работы. Дома он совсем иной, особенно, когда надевает любимый халат с совами и смотрит со мной шоу талантов. А я… собственно, плод любви этих двух с первого взгляда несовместимых людей. Ростом пошла в папу, телосложением в маму. Зеленые глаза и русые волосы, которые на солнце выгорают почти до блонда. Отличительная черта – родинки на ключице в виде малой медведицы. Из вредных привычек: кофе в неограниченном количестве, сериалы допоздна и черный юмор, который понимают только близкие. Если вы встретите меня на улице, то пройдете мимо. Потому что не зацепитесь на моей внешности. Нос, рот, лоб, уши, глаза – стандартный комплект, как и у всех. Разве что скулы широкие, как у актрисы Оливии Уайлд. Вот и все. Описание, достойное раппорта дочки следователя.
– Я подгоню машину, – папа, не смотря на свою немаленькую комплекцию, опасается мамы, когда она не в настроении и спешит быстрее покинуть квартиру.
– Хорошо, – киваю и хватаю куртку с вешалки и снова сталкиваюсь взглядом с мамой. – Ну, ты чего? Не успеешь соскучиться, как мы уже будем дома.
– Да разве это меня тревожит? – вздыхает мама. – Варь, я не хочу, чтобы ты бывала в таких местах. Меня всю изнутри колотит, когда ты уезжаешь с папой.
– Ты же знаешь, что с ним, я как за каменной стеной. Он защитит меня в любую секунду. Но его опека даже бывает немного удушающей.
– Это нормально для отцов, у которых растут симпатичные дочери.
– С такими темпами, я останусь старой девой и по праздникам буду присылать вам фото не детей, а кошечек. – Обнимаю маму и зажмуриваюсь, вдыхая аромат ее парфюма. От нее всегда пахнет вишней. – Так что ты поговори с ним на счет этого.
И пока мне удалось обманным маневром отвлечь маму от дурных мыслей, выхожу следом за папой. Прекрасно зная, что там, за закрывшейся дверью, она обязательно перекрестила нас и прошептала небольшую молитву.
Схема работы у нас с папой уже налажена. Я не задаю никаких вопросов, то есть еду «вслепую». Мне так легче, потому что мозг еще чист и не зациклен на каких-то определенных моментах. По пути заезжаем в магазин, где я покупаю сладости и молоко. Затем снова выруливаем на автостраду и движемся в направлении, которое известно только папе. Дождь при этом даже не думает утихать. Зябко передергиваю плечами при очередном раскате грома и делаю музыку чуть громче, а затем отворачиваюсь к окну. А там, сквозь пелену дождя мелькают магазинчики, остановки и дома. И в каждом окошке уже зажегся свет. Я представляю, как люди приходят с работы и проводят вечер с семьями. Возможно, кто-то одиноко смотрит в экран компьютера, а кто-то пьет чай и гладит кошку. Чьи-то дети носятся по коридору, а кто-то готовится к контрольным или экзаменам. Кто-то устал и уже спит, а кто-то работает на дому допоздна. Столько людей и столько жизней… и мы едем сейчас туда, где одна такая уже оборвалась. От этого немного не по себе.
Папа притормаживает рядом с девятиэтажкой и если честно, она очень похожа на наш старый дом, где мы ютились в маленькой квартирке большую часть моей жизни до переезда. Тот же блеклый и облезший цвет фасада, исписанные стены подъезда, мигающая лампочка на первом этаже и воняющий лифт. Который едет медленно и трусится так, что, кажется, ты в нем сейчас рухнешь вниз. Мы выходим на девятом этаже, где встречаемся с Лехой. Точнее дядей Лешей. Папиным другом и напарником, а еще моим крестным.
– Вечер добрый, малая, – этот медведь смыкает меня в объятиях и я, непроизвольно морщусь. – Как дела? Жених появился?
– С такими параметрами отбора, миссия становится невыполнимой. – Бурчу, когда отстраняюсь. – И мы вроде бы договаривались, что я больше не «мелкая» и не «малая».
– Да-да, прости, забыл, – шутливо поднимает он руки вверх, – Варвара Сергеевна, не гневайтесь.
– Лех, ну что за представления? – Папа вклинивается между нами. – Здоровый мужик, а крестница тобой командует.
– Как и тобой. – Не остается в долгу крестный.
– Не выдумывай, это нереально.
– Ага, – дядя Леша подмигивает мне и я не удерживаюсь от улыбки, – мы так и думали.
Такая форма общения может показаться немного странной, ведь мы общаемся на равных. А еще при каждой возможности подкалываем друг друга. Но в этом и вся соль. Когда в жизни ты видишь слишком много плохого, то юмор становится единственной палочкой – выручалочкой, чтобы не свихнуться. А папа и дядя не единорожек наблюдают каждый день, да и клоуны встречаются у них редко. А те, кто появляется, все как один страдают шизофрениями. Сейчас он улыбается тебе, а через минут десять допроса маска лицедея сползает и обнажает больную душу. И истории они тебе рассказывают такие, что не смеяться хочется, а плакать.
Однако все веселье моментально сходит на нет, стоит нам войти в тамбур. Там нас накрывает невидимая пелена какого-то отчаяния. И воздух стал таким тяжелым… Ты вдох делаешь, а грудь чем-то сдавливает. Я, как по заученной инструкции, натягиваю бахилы поверх ботинок и перчатки на руки. Куртку оставляю в руках дяди Леши.
– Если что, сразу дай знать, – тихо произносит папа и передает мне пакет из магазина.
– Хорошо. – Киваю и тяну дверь квартиры на себя.
Запах крови. Здесь отчетливо слышен этот запах. Я даже когда вдыхаю, то во рту появляется неприятный металлический привкус. И это плохо. Хотя легко в таких делах никогда и не бывало. Мнусь на пороге, переступая с ноги на ногу, а еще осматриваюсь по сторонам. Стандартная трешка. Налево кухня, следом зал и длинный коридор, который в конце расходится еще на две комнаты. Везде включен свет, на стареньком зеленом ковре виднеются грязные следы. Сначала можно подумать, что это уличная грязь, которую принесли за собой сотрудники. Но, чем дольше всматриваешься в них, тем больше понимаешь, что пятна не черные. Они бурые. Такого же цвета, как и запекшаяся кровь. И они повсюду. Как будто кто-то искупался в ней и затем пошел путешествовать по квартире.
– Что ж, приступим, – тихо произношу себе под нос и делаю первый шаг.
Обстановка, скажем, не богатая. Мебель старенькая, ремонта здесь не было уже очень давно. Скорее всего, квартира съемная. Здесь не чувствуется домашнего тепла. К тому же, отсутствуют мелочи в виде фоторамок и других безделушек, которыми жильцы заполняют свои жилища. Я намеренно начинаю обход именно с дальних комнат. Как и думала, это две небольших спальни, но они нежилые. Кровати стоят с голыми матрацами, шкафы пустые. Нет даже завалявшегося носка или какой-то бумажки. Дальше на очереди зал и вот тут меня накрывает дурнота. Оно и понятно, кухню-то я видела с порога. И там, как и в остальных комнатах, ничего не было. Значит, эпицентром всех действий стал именно зал. Рука зависает над ручкой межкомнатной двери, но зайти не решаюсь и оставляю комнату на потом. Ухожу на кухню и застываю посреди нее. Мне надо пару минут, чтобы настроиться. И когда они проходят, я рыскаю по кухонным ящиками в поисках блюдца и чашек. Затем включаю старенькую печку и грею молоко прямо в железной тарелке, которая по краям была уже вся в застывшем жиру и легкой гари. К сожалению, это единственное, что попалось мне на глаза. Переливаю содержимое по чашкам со сколами и выкладываю печенье на блюдце. Все это располагаю на столе и присаживаюсь на замызганную табуретку, но при этом, не забыв отставить ее почти к самому порогу кухни. Здесь в прямом смысле слова гробовая тишина, даже часы на стене не тикают. Слышны лишь редкие капли дождя, которые со звоном разбивались об металлический отлив снаружи. И это единственно, что хоть как-то давало понять, что жизнь продолжается. А не застыла в каком-то немом ужасе. Так можно просидеть до утра, надо что-то делать. Поэтому, я отворачиваюсь лицом к коридору, усаживаясь спиной к столу. Делаю вдох и произношу:
– Батюшка, приди ко мне на общение за угощением.
И замираю, начиная отсчет про себя. Но на обычной «двадцатке» в комнате до сих пор никого. Тогда я делаю еще одну попытку:
– Дедушка, батюшка! Приди, пожалуйста, мне помощь твоя нужна.
Но снова эта звенящая тишина в ответ.
– Я пришла к тебе с добром. Я не обижу, честное слово! Я знаю, что здесь произошло что-то страшное и мне нужно разобраться в этом. Выйди ко мне, пожалуйста!
Раз-два-три… топот маленьких ножек пронесся за моей спиной. Четыре-пять… чашка стукнула о блюдце. Шесть-семь… – послышалось чавканье. Восемь-девять-десять…
– Зачем пришла? – недружелюбно обращается ко мне кто-то с грубым голосом.
Глава 3. Тогда
То, что он подал голос, конечно же, хороший знак. Но этого пока очень мало для каких-то уверенных действий с моей стороны. Поэтому я не спешу оборачиваться.
– Могу ли я присоединиться? – задаю очень важный вопрос, от которого зависят мои дальнейшие действия.
– Зачем?– слышится в ответ и все это сопровождается плямканьем и сербаньем.
– Хочу помочь…
– Поздно. – Грубо обрывают меня на полуслове.– Ничего уже не поделаешь. Замарали хату так, что не отмоешь.
– Видел, кто это сделал? – веду глазами по обоям с засаленными пятнами.
– Ничего не видел, ничего не знаю. – Собеседник вообще не хочет идти на контакт.
И это не очень хорошо.
Я встречала подобных ему. Этот вид домовых надежно застрял в прошлом, как и его предыдущие хозяева. Обычно, это бабушки и дедушки, которые обозлились на весь мир. Их легко узнать по брюзжанию, недовольству и злым словами в спину прохожих. Они ругаются со всеми жильцами подъезда по пустякам и мелко пакостят в силу своих возможностей. Но самое страшное, что умирают они в одиночестве. Точнее, не так. Они уходят в иной мир под молчаливые взгляды их домовых. Которые меняются в ту или иную сторону в зависимости от тех, с кем они живут.
Мы привыкли считать, что это смешные старички в лаптях и чудной одежде. И что у них густые белые брови с бородой, которая закрывает половину лица. А еще у них странный говор. И они обязательно добрые, максимум, могут «наказать» тем, что спрячут вещь. Но, нет. Эти существа напрямую зависят от нас. Им не чуждо то, что время меняется. Они рады меняться вместе с ним. Вместе с нами.
Однако сейчас, здесь, передо мной яркий пример того, что здесь время остановилось. Этот домовой – одиночка. Скорее всего, хозяева умерли давно и были как раз теми людьми, которые закрылись от всего мира в четырех стенах этой квартиры.
– Кто это был?
– Я же сказал, что ничего не знаю! – Домовой начинает сердиться и по старому оконному стеклу тут же расползается уродливая трещина. Теперь понятно, почему здесь так безлико и запущено. Он сам намеренно делал так, чтобы квартира отталкивала всех.
– Я о хозяевах. – Делаю уточнение. – Ты же с кем-то делил жилплощадь до поры, до времени.
И я попадаю в цель. Хаотичные движения за моей спиной прекращаются. Затем слышится шмыганье носом, но он не издает ни слова.
– Могу предположить, что это была женщина. Потому что обстановка здесь хоть и старенькая, но видно, что когда-то здесь было по-своему уютно. Наверно, ей никто не помогал. Детей или не было, или они забыли сюда дорогу. Может быть, был социальный работник, которого вы тоже не взлюбили. Вскоре и он перестал заходить сюда. Дни складывались в недели, а они в месяца. Которые вы проживали на этой кухоньке вдвоем, сетуя на жизнь. Смотря на то, как она протекает за окном. Ведь так?
– Много ли ты понимаешь о той жизни-то? Сама, поди, избалована. Горя не знаешь. Не видела, как старики крошки смокчут да воду пьют горячую без сахара. – Фыркает он.
– Согласна, я так не живу. И могу сделать так, чтобы и ты увидел жизнь получше.
– Это как так-то?– недоверчиво спрашивает домовой.
– Я заберу тебя с собой в другое место, – пользуясь моментом, медленно поворачиваюсь к нему.
И вижу перед собой то, что рисовал мой мозг на протяжении всего нашего диалога. Домовой полностью схож со своим жилищем. Грязные, спутанные волосы. Дырявая одежда, которая явно больше по размеру, чем нужно. Борода, как и волосы превратились в один сплошной колтун. Я опускаю взгляд на его босые ноги, которые он по очереди поджимает под себя, пытаясь согреть. И встречаюсь со злым взглядом, стоит мне поднять глаза обратно.
– Чего уставилась?? Кто права давал? – Мигом заводится он. – Негоже людям нас видеть без нашего согласия! Да я…
– Бесхозный домовой, которому грозит вечное заточение в одиночестве. – Даю понять, что молчать больше не намерена. – Пока идет следствие, квартиру опечатают. И оно может длиться годами, если ты не поможешь. Я предлагаю тебе сделку. Ты рассказываешь мне все, что видел. А я помогаю тебе уйти туда, где тебя будут любить и заботиться. Где будет тепло, которое вы так любите. И я не о горячих батареях сейчас говорю. А о человеческом тепле, понимаешь?