Хозяйка лукоморья

Глава 7

Рассвет едва тронул небо, окрасив его в бледно-розовые тона, когда Анна подошла к лавке, где спал Ратибор. Он приоткрыл глаза, в них еще осталась боль, но взгляд был ясным, внимательным.

— Продукты закончились, — тихо сказала Анна. — Надо на торг.

Ратибор кивнул, оперся на локоть:

— Иду и аз с тобою.

— Ты ещё слаб, — она покачала головой, невольно скользнув взглядом по его бледному лицу. — Я справлюсь сама.

Он прищурился, изучая её лицо, словно пытаясь прочесть за сдержанной улыбкой тревогу:

— Не боишися ли?

Анна помолчала. Пальцы невольно сжали край рубахи. За окном уже слышался утренний гомон, где-то залаяла собака, заскрипела колодезная цепь.

— Боюсь, — призналась она. — Но всё равно пойду.

Ратибор медленно улыбнулся. Не насмешливо, а с тихой, почти тёплой признательностью:

— Такожде крепость твоя… и мужество похвалы достойны.

Он лег и здоровой рукой похлопал по краю лавки:

— Здесь, под лавкою, сокровище сокрыто. Горнец тамо. Ископай его.

Анна присела, заглянула под лавку. Потревоженная сухая земля пылила, щекотала ноздри, мешала дышать. Но она справилась: аккуратно раскопала неглубокую ямку и вытащила небольшой глиняный горшочек с плотной крышкой. Внутри звонко, по-особенному, перекатывалось серебро.

— Ими же бери резаны и куны, — Ратибор указал на серебряные монеты. — Резаны суть велики, с насеками по краю. Куны же малы и округлы.

Анна перебирала холодные кругляши, ощущая их вес и странный, чуть терпкий запах металла. Монеты казались живыми, будто шептали о дорогах, которые прошли, прежде чем оказались здесь, в горшочке Ратибора.

— А это что? — она подняла одну монету, крупнее остальных, с чётким оттиском.

— Ногата то, — пояснил он. — Дорога она. На торгу таковых не кажи. Люди бо завистны суть, а молва бежит быстрее ветра. Узрят у тебя ногату — и начнут гадати: откуду? Не украла ли?

Он помолчал, глядя, как она прячет деньги в узелок.

— И помяни: ряднися. Не бери первое, еже ти предложат. Цену ведай, на иных купцов зри.Если кто берет то же, что и ты, — значит, цена права, а товар добр.

— А если начнут спрашивать… про меня? — Анна сглотнула. — Про то, откуда я?

— Реки, яко из дальних земель. Глаголи: шла с караваном, да отстала, а послежде нашла мене. То истина есть, и нет в ней беды. Но не вещай лишнего. Слова — аки птицы: вылетят — не поимаешь.

Анна поднялась. Накинула на плечо прочную, холщовую сумку, которую отыскала за печкой. Ратибор, внимательно следивший за ней, вдруг махнул рукой.

—Погоди. Не девицей иди, — строго сказал он, и ткнул пальцем в кусок холста, висевший на гвоздике. Анна использовала его вместо полотенца. — На торгу людском голову покрой. Яко жена.

— Как жена? — Анна непонимающе уставилась на белое полотно.

— Возьми убрус сей сокрой власы твои, — пояснил он. — Девицу без присмотра всяк обидит. А жену чужую — поостерегутся. Носи его плотно, не кажи лица своего лишне.

Анна послушно взяла «полотенце». Она быстро обернула его вокруг головы и шеи, тщательно пряча волосы и завязала концы у подбородка.

Ратибор кивнул, оценивая её новый облик. И махнул рукой отпуская.

Улицы Тмутаракани просыпались неспешно. Из-за заборов доносилось мычание коров, стук молота по наковальне, перекличка петухов. Воздух был ещё прохладным, но уже чувствовалось, что день будет жарким.

Анна шла медленно, стараясь не привлекать внимания. В её одежде, простой льняной рубахе и покрытой головой, она почти не выделялась из толпы. И всё же каждый раз, когда кто-то смотрел на нее, внутри сжимался холодный узел тревоги. Но взгляды, едва коснувшись белого полотна её убруса, скользили дальше. Анна потихоньку успокоилась: в этом облачении она была лишь одной из многих жён, вышедших за припасами.

За городской стеной уже шумел торг. Над рядами поднимался дым от жаровен, смешиваясь с ароматами печёного хлеба, рыбы и пряных трав. Торговцы зазывали первых покупателей, перекрикивая друг друга на славянском, греческом и тюркском наречиях. Солнце поднималось выше, и тень от стен становилась всё короче.

Анна остановилась у рыбного ряда. На широких досках лежала рыба — свежая, с блестящей чешуёй, и солёная, плотно уложенная в корзины. Торговцы, широкоплечие мужчины с обветренными лицами, громко басили:

— Берёшь сейчас — цена добрая! Покупай, хозяйка, пока солнце не выпило свежесть!

Они охотно скидывали цену, лишь бы сбыть улов до полуденного зноя. Анна выбрала пару рыбин, отдала несколько кун и спрятала покупку в холщовую суму.

Дальше тянулись фруктовые ряды. Здесь торговали персиками, алычой и яблоками, но люди активно набирали корзины черешни и вишни. Ягоды лежали горками, алые и чёрные, отливая на солнце, словно капли крови. Анна тоже купила небольшую плетёнку — на вечер.

Она пошла дальше и вскоре оказалась в густой тени византийского храма. Здесь, в прохладе каменных стен, располагались молочные ряды. В земле были вырыты ямы, куда ставили глиняные горшки и деревянные кадки. Всё это накрывали влажными камышовыми матами, чтобы сохранить холод. Анна купила горшочек топлёного масла, круг свежего сыра и немного соленого курта. Убирая съестное в мешок, она чувствовала, как сума тяжелеет, а серебра в калите становится всё меньше.

Рядом располагались мясные ряды. Здесь торговали солониной и вяленым мясом — тонкими темными полосками, просушенными на степном ветру. Анна выбрала несколько кусков: завтра можно будет приготовить сытный обед, сегодня же ужин будет из свежей рыбы.

Затем она подошла к торговцу травами. На его лотке лежали пучки растений — пахучих, терпких, горьких. Пахло зверобоем, полынью и дикой мятой. Торговец, старик в длинной рубахе, нараспев рассказывал о свойствах своих «зелий»: от простуды, от боли в суставах, от злого глаза. Анна выбрала пучок мяты для чая и ароматный чабрец к мясу. Горьковатый запах трав на мгновение пробудил в ней воспоминания о доме — о кухне, где мама варила варенье, а на подоконнике всегда стояли горшочки с пряными растениями. Поправив убрус, она поспешила к хлебным рядам, где купила небольшой мешочек муки на лепёшки.

Можно было возвращаться, но Анне всё еще нужно было мыло. После дороги и пыли она чувствовала себя невыносимо грязной, но сколько ни ходила между лотков, не видела ничего даже отдаленно похожего на привычные бруски.

В конце концов, измучившись под тяжестью сумы, которая безжалостно резала плечо, Анна остановила незнакомую женщину в богатом греческом платье.

— Мыло? Где купить мыло? — спросила она, почти умоляюще глядя на прохожую.

Та в ответ разразилась быстрой тирадой на звонком, непонятном языке. Это не был древнерусский Ратибора, это была греческая речь, текучая и быстрая. Увидев, что Анна растеряна, женщина сочувственно качнула головой. Она взяла Анну за руку и повела обратно — туда, где продавали травы и коренья. Остановившись у одного из лотков, гречанка указала на связки серых подсушенных корней.

— Струтион! — громко произнесла она, а затем, заметив недоумение Анны, добавила на местном наречии: — Мыльце… Мыльце бери, хозяйка.

Анна недоверчиво коснулась сухих корешков. Это и было местное «мыло» — мыльнянка, которую нужно было размочить в воде, чтобы получить заветную пену.

— Сп… — начала Анна, но тут же опомнилась и исправилась: — Благодарствую.

Кто знает, как местные воспримут привычное ей «спасибо»… Женщина кивнула и скрылась в толпе. Анна же с сомнением разглядывала корешки. Мыльнянка — не то растение, которое способно легко отстирать застарелую кровь и въедливую степную глину.

«Придётся заняться мыловарением самой, — решительно подумала она. — Уж самое простое мыло из зольного щёлока и свиного жира я сварю. Я всё же недоучившийся химик-технолог, основы омыления жиров помню».

Нужно было только вернуться на мясные ряды и купить нутряного сала.

Через полчаса Анна спешила обратно, прижимая к себе тяжёлую, раздувшуюся суму. Припасы безжалостно оттягивали плечо — рыба, корзинка ягод, круг сыра, горшок масла, вяленое мясо, овощи, травы, мука и увесистый ком белого жира… Она еле-еле донесла всё до дома, останавливаясь через каждые сто шагов, чтобы переложить ношу и перевести дух под редкой тенью беленых стен.

Ветер поднимал соленую пыль, трепал подол её платья. Страшно хотелось пить. До полудня было ещё далеко, а жара уже стояла такая, что казалось, будто кожа шипит, испаряя влагу под безжалостным южным солнцем.

Анна переступила порог избы, тяжело опираясь на косяк. Сума со стуком опустилась на пол. В помещении было темно и блаженно прохладно — солнечные лучи едва пробивались сквозь узкие оконца-щели.

Ратибор сидел на лавке, опираясь на локоть. При виде Анны он заметно расслабил плечи и выдохнул с облегчением:

— Пришла… Не бысть ли пакости на торгу?

— Всё хорошо, — она перенесла суму на стол и принялась раскладывать покупки. Движения были медленными, плечи ныли от врезавшихся лямок. — Просто непривычно… Столько людей. И всё совсем не так, как... у нас.

Ратибор молча наблюдал, как на потемневших досках появляются рыбины с ещё влажной чешуёй, плетёнка с ягодами, горшочек масла, круг сыра и мешочек муки. Воздух наполнился густыми, живыми запахами — молочной свежестью, терпкостью трав и рыбной сыростью.

— Вижу, не пустая вернулася, — наконец произнёс он. — Да токмо лицо твое… будто через три степи бежала без воды.

Анна слабо улыбнулась, провела ладонью по лбу, смахивая капли пота и чувствуя на коже налет дорожной пыли:

— Хотела мыло найти. Не нашла. Мне показали какие-то корешки мыльнянки — «струтион», говорят. Но это не мыло. Придётся самой варить, из зольного щёлока и свиного жира. Благо, сала я купила.

Ратибор приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло недоверие напополам с интересом:

— Ты и такое кудесство ведаешь? Жир в мыло претворити?

— Думаю да, — она вздохнула, развязывая узел на убрусе и наконец освобождая голову от душного льна. — Училась... Не доучилась, но кое-что помню.

Она замолчала, разглядывая разложенные припасы. В этот момент всё казалось одновременно и пугающе реальным, и чужим: грубые глиняные горшки, запах дыма, тяжесть серебряных кун в калите и этот раненый воин, говорящий на языке предков.

Глава 8

Рассвет ещё только нащупывал края неба, когда Анна тихо поднялась с лавки. Ратибор спал, дыша ровно и глубоко, — впервые за много дней лицо его не искажала гримаса боли. Анна на мгновение задержала взгляд на его бледных ресницах, потом бесшумно вышла из избы.

У колодца, под старой шелковицей, стояли приготовленные с вечера сосуды: глиняный горшок с просеянной золой из очага, корчага с водой, которую нужно вскипятить на очаге, жаровня с кусками сырого нутряного жира — липкого, белесого, пахнущего парным мясом. Анна потрогала пальцами золу — серую, невесомую, сохранившую в себе память о сгоревшем хворосте и дубовых поленьях.

— Ну что ж, — прошептала она, — пора.

Она осторожно залила золу крутым кипятком. Воздух тут же наполнился едким, щелочным паром, от которого запершило в горле. Деревянная палочка заскользила по стенкам горшка, размешивая густую серую кашицу, пробуждая спящие в золе силы.

— Щёлок… — прошептала, словно заклинание. — Дар огня и дерева. Содержит карбонаты калия и натрия... Жаль, что в древесной золе много первого и совсем мало второго...

Горшок она поставила поближе к углям, чтобы вода не остывала слишком быстро — так сила из золы выйдет вернее. Теперь — ждать. Сутки, а то и двое. Время здесь текло иначе, чем в её прежней жизни, где всё измерялось секундами и часами. Здесь нужно было учиться терпению.

Пока зола отдавала воде свою суть, Анна занялась жиром. Она разложила нутряные обрезки в жаровню и поставила на край очага. Огонь развела слабый, чуть заметный, похожий на легкий румянец на углях. Для мыла этот «бросовый» жир, который не шел в еду, подходил идеально.

Она наблюдала, как белые комья медленно плавятся, источая тяжелый, животный дух. В воздухе поплыл запах — не противный, а теплый, густой, домашний.

Когда жир полностью вытопился, Анна сняла жаровню с огня. Теперь важно было дать ему отстояться. Через час на поверхности образовался чистый, прозрачный слой — как застывшее масло. Она аккуратно слила его в отдельный горшок, оставив на дне мутные шкварки.

— Вот и жир, — пробормотала Анна, проводя пальцем по гладкому краю горшка. — Половина дела. Теперь всё решит щёлок.

На следующее утро Анна вновь вернулась к горшку с зольной водой. Зола осела на дно плотным серым слоем, а сверху плавала прозрачная, чуть маслянистая на вид жидкость. Анна осторожно опустила в неё палец и тут же отдернула: кожу мгновенно стянуло, появилось неприятное, зудящее жжение.

— Злой получился, — прошептала она, вытирая руку о подол. — Сильный.

Она процедила жидкость через плотную льняную ткань в широкий глиняный таз. Теперь это был чистый щёлок, но для настоящего дела он был ещё слишком слаб. Анна поставила таз на край очага. Пары поднимались густые, тяжелые, оставляя в горле терпкий, древесный привкус. Она старалась не наклоняться низко — едкий дух обжигал слизистую носа, а глаза начинали слезиться. Одно неловкое движение, одна капля, попавшая в глаз, — и в этом веке она останется калекой.

Анна помешивала жидкость длинной деревянной лопаткой, следя, чтобы та не закипела ключом, а лишь лениво пускала пузыри.

— Как бульон… — усмехнулась она, прикрывая лицо краем платка.

Через несколько часов щёлок в глиняном тазу загустел, превратившись в темный, тяжелый сироп. В этой бурой жиже таилась пугающая мощь — способность растворять грязь и плоть одинаково безжалостно.

Анна смешала равные части горячего сиропа и вытопленного жира. Глина хорошо держала ровный жар, и смесь начала медленно меняться. Теперь началась самая долгая часть. Она помешивала, помешивала, помешивала, стараясь, чтобы ни одна капля не попала на обнаженную кожу рук.

Время тянулось, как густая масса в горшке. Руки ныли от монотонного движения, плечи налились свинцом. Анна время от времени касалась смеси кончиком языка — замирая от страха и действуя предельно осторожно. Первый раз щёлок отозвался резким, колючим ожогом — она тут же добавила в горшок еще добрую порцию жира. Второй раз — язык лишь слегка пощипывало. Третий — вкус стал ровным, почти нейтральным, с тяжелым ароматом топленого сала.

Мыло начало густеть на глазах, превращаясь в пастообразную, студенистую массу. Оно стало похоже на темную мазь, на застывающий лесной мёд, впитавший в себя копоть очага и силу огня.

Анна разделила массу на две части. В одну не добавила ничего — это будет «чёрное» мыло для стирки и уборки. Во вторую всыпала растертые сушёные травы — мяту и чабрец, купленные на торжище. Травы пахли полем, зноем и ушедшим летом, перебивая тяжелый дух топленого жира.

Два глиняных горшка замерли на лавке. Один — суровый, тёмный; второй — расцвеченный зелёными вкраплениями. Анна выждала сутки, давая время для превращения.

Утром она осторожно коснулась поверхности. Мыло было прохладным и упругим. От нажатия оставалась ямка, которая медленно, нехотя сглаживалась. Анна зачерпнула малую толику, растёрла в ладонях с водой — и по рукам поползла густая, плотная пена. Запах был странным: горький пепел, жир и резкая свежесть трав. Но в этом запахе не было прежней вони немытого тела — только чистота.

Она налила в таз воды, развела мыльную основу. Пена встала шапкой, лёгкой и обильной. Анна окунула руки, и кожа отозвалась благодарно: щёлок больше не кусал, не сушил, лишь бережно смывал копоть. Она решилась и замочила в тазу свои джинсы — плотную, чужую этому миру ткань. Грязь, въевшаяся в волокна, начала отступать, окрашивая воду в серый цвет.

— Получилось, — выдохнула она.

Ратибор всё это время зорко следил за ней с лавки. В его глазах не было страха перед «ведьмовством», лишь острое, но спокойное любопытство. Только на третий день, когда все было готово и дух трав окончательно заполнил избу, он с трудом поднялся. Придерживаясь за неровные стены, морщась от боли, он доковылял до лавки.

— Свершила ли задуманное? — голос его прозвучал глухо, с хрипотцой.

Анна кивнула. Ратибор ткнул пальцем в горшок, потёр липкую массу между подушечками.

— Дивно… — пробормотал он. — Византийцы в портах иное продают. То крепкое, аки камень, и белое, будто кость. А твоё — мягко, ровно мазь лечебная.

— Это калийное мыло, — ответила она, привычно сбиваясь на непонятные ему слова. — На золе древесной. Твёрдым ему не стать, но моет оно чисто. Это вот — для рубах и штанов, а то — для тела, с пахучей травой.

Она на миг задумалась. Тамань — город морской, солончаковый. Натриевую золу здесь добыть можно, если знать, что жечь.

— Когда ты на ноги встанешь да к морю меня отведёшь, как обещал, поищем мы иную траву. Если повезет, сварю я тебе мыло не хуже греческого. Твёрдое, как камень.

— Истину ли глаголешь? — в глазах воина на мгновение вспыхнуло ярое пламя. Твёрдое мыло ценилось на вес серебра, и владение таким секретом в пограничном княжестве стоило дорого.

— Не знаю, — честно качнула головой Анна, — но попытаюсь.

Ратибор замолчал. Огонь в его глазах не угас, но лицо вновь стало спокойным и закрытым, как у воина перед боем. Он сел на лавку, вдыхая незнакомый аромат избы.

За окном догорал закат, окрашивая керченские воды в багрянец. В воздухе пахло чабрецом, пеплом и новой, небывалой для этих мест чистотой.

Глава 9

Следующее утро началось ещё до рассвета. Анна лежала на деревянной лавке, накрывшись платком — скорее по привычке, чем для тепла. За десять дней в новом мире она привыкла спать одетой и вставать очень рано.

Утро — от первых лучей до того момента, когда солнце начнёт безжалостно сжигать степь — длилось всего несколько часов. За это время нужно было успеть многое: приготовить еду, принести воды, прибраться… А доспать можно днём, когда на улице стоит жестокое пекло, а в доме царит благодатная прохлада — особенно если хорошо вымести пол и смочить его водой.

Анна приподнялась, оперлась на локоть. В полумраке мазанки очертания знакомых предметов казались чуть чужими, словно она видела их впервые. Взгляд скользнул по рассохшемуся глиняному полу. Когда-то его покрывали тонким слоем мокрой глины, но без ухода покрытие потрескалось, превратилось в сухую, пыльную корку.