Хозяйка лукоморья

Глава 10

Мысли о торге заставляли Анну тревожится. А что, если мыло такая редкость, попробовать продать его? Цену легко определить: дороже мыльнянки, но гораздо дешевле твёрдого византийского мыла, о котором говорил Ратибор.

А потом можно ещё сварить. Внутренний жир — дешёвый, а золы из очага уже скопилось достаточно. Это могло бы помочь ей заработать и не чувствовать себя неловко, пользуясь гостеприимством Ратибора.

Но оставался вопрос упаковки. В горшок жалко, горшок денег стоит. Да и горшки нужно сначала купить... У Ратибора их мало, а те, что есть, слишком большие. Она задумчиво теребила льняной холст — убрус, когда Ратибор, наблюдавший за ней, спросил:

— О чём кручинишься? Может, я помочь могу?

— Может, и можешь, — кивнула Анна. — Мыло хочу завтра на торжище отнести. Только не знаю, во что положить. Думала в горшки, но жалко их вместе с мылом отдавать.

Ратибор на миг задумался, потом предложил:

— Рядом с конюшней горшки битые лежат. Может, подойдут черепки-то. Либо в большие листья заверни... Лопух или виноград. Они там же и растут.

— Листья порваться могут, — покачала головой Анна. — А черепки… не красиво. Кто мыло в черепках купит?

— Купить-то, может, и не купят, — пожал плечами Ратибор. — А на обмен в самый раз.

На обмен? А почему бы и нет? Можно попробовать не продавать, а обменивать.

Она вышла во двор к конюшне. В траве валялись осколки: донца старых кувшинов, широкие боковины корчаг. Анна выбрала несколько самых крупных, тщательно выскребла их ножом, округлив сколы, и ополоснула водой.

Мыло к тому времени загустело, став податливым, как холодный воск. Анна смочила ладони водой и принялась скатывать ровные, плотные шары — размером с доброе яблоко, чтобы в руке лежал увесисто.

— Гляди-ка, — она выложила три шара на чистые черепки и показала Ратибору.

Шары поблескивали жирными боками. На розовой поверхности старой керамики они больше не казались грязью, выглядели как диковинный товар, редкое снадобье.

— Дивно, — Ратибор приподнялся на локте. — Будто камни морские, только пахнут степью. Что за траву ты туда всыпала?

— Полынь и чабрец, — ответила Анна, укладывая черепки в плетёную корзину, — Чтобы не только грязь смывало, но и дух радовало.

Она накрыла корзину чистой холстиной.

Утром поднялась с рассветом, накрутила на голову убрус, притворяясь женой... Чьей? Об этом она боялась думать. Хотя Ратибор ей нравился, но скорее как друг. Но что будет, когда он выздоровеет?

— Лежи, — улыбнулась она ему, — Если кто придёт, не вставай.

— Кто ж придёт… — усмехнулся он, но взгляд смягчился. — Ступай. Берегись на торге — люди тут разные. И не отдавай мыло за бесценок. Вижу я, хорошая вещь, в нём сила сокрыта.

Анна кивнула, подхватила корзину и вышла на ослепительный утренний свет.

Торжище Тмутаракани встретило её многоголосым гулом, запахом жареной рыбы, навоза и солёного моря. Здесь, на стыке миров, смешалось всё: византийские шелка соседствовали с грубыми касожскими шкурами, а славянская речь переплеталась с гортанным тюркским говором.

Анна долго шла между рядами, присматриваясь. Ей нужно было место поспокойнее, но рядом с теми, кто ценит чистоту. Она остановилась у рядов с тканями, здесь пахло льном и крашеной шерстью. Богатые горожанки и челядинки знатных домов придирчиво щупали товар.

Найдя свободный край прилавка, Анна постелила рогожу и выставила свои «черепки» с мылом.

— Что за диво продаёшь, девица? — спросила грузная женщина в расшитом повое, остановившись рядом. — Камни какие?

— Не камни, — Анна улыбнулась. — Смерть для любой грязи. Мыло на степных травах.

Анна плеснула на мыло воду из крынки... Нарочно с собой принесла. Пена взбилась быстро — густая, белая, пахнущая горькой полынью.

— Ой ли! — женщина всплеснула руками. — А грязь-то отходит?

— Сама смотри, — улыбнулась Анна и показала свои ладони, — какие чистые…

Ее руки по сравнению с руками местных женщин выглядели особенно нежными и холеными... Даже без крема, лишь благодаря старому маникюру, они казались чудом — ни единой заусеницы, ни темных пятен от работы в поле. Хорошо, что ногти гель-лаком покрывать не стала. Испугалась южной жары.

— Дай-ка понюхать! - женщина тут же вцепилась в черепок...

К прилавку потянулись первые любопытные.

— Почем просишь за шар? — прищурилась женщина, не выпуская мыло из рук. На поясе у неё позвякивала связка железных ключей — явно ключница в богатом доме.

Анна быстро прикинула.

— За один шар, — указала Анна на самый крупный кусок мыла, — возьму меру проса очищенного да горшок извести гашёной. Стены в избе побелить хочу.

Женщина поперхнулась:

— Недешево!

— Так и мыло моё не в овраге найдено, — спокойно ответила Анна. — Видишь, как пенится? Посчитай, сколько рук твои девки не собьют, пока бельё тереть будут. Время — оно подороже извести будет. А запах? Почуй, как полынью веет... И дешевле, чем у византийцев.

Ключница ещё раз понюхала мыло.

— Ладно, девица, — буркнула она. — Просо дам. И известь пришлю с холопом — у нас как раз забор белить закончили, полкадки осталось. Только смотри, если обманула и пена завтра не поднимается — найду и ославлю на всё лукоморье!

— Не обману, — кивнула Анна.

Когда первая сделка совершилась, Анна почувствовала прилив бодрости. Оставшиеся два шара она обменяла на свежую рыбу, головку сыра, большой каравай и увесистый, с добрую голову, горшок нутряного жира.

Опять нагрузилась так, что с трудом добралась до дома.

У порога, прислонившись к саманной стене, ее ждал бледный от усталости Ратибор:

— Ну? — спросил он.

— Ты что все время здесь простоял? — улыбнулась Анна. — Все купила... Вернее, обменяла на мыло. Завтра еще варить надо.

Он кивнул:

— Добро... Хорошее дело, доходное...

Глава 11

Ключница не обманула: к вечеру холоп приволок и большой горшок извести, и меру проса. Передал, что мыло хозяйке понравилось, и она хочет ещё.

Следующие несколько дней прошли в постоянных хлопотах. Анна сварила ещё одну партию мыла, и оставила его дозревать в прохладной тени под кухонной лавкой. Развела известь и побелила и печь, и стены избы с обеих сторон. От этого внутри сразу стало светлее, и даже запах изменился: стало пахнуть чистотой и свежестью. Осталось только залить полы жидкой глиной, и пыли станет меньше.

На следующее утро Анна полезла в раскоп за глиной. Деревянное ведро было слишком тяжёлым, поэтому она оставила его у края раскопа, а с собой взяла большой черепок от большой корчаги, который она нашла в куче битых горшков возле конюшни и который хотела использовать вместо лопаты.

Глина в раскопе была кирпично-красного цвета. Спрессованная под собственным весом, она превратилась в монолитный камень, высохший на жарком солнце. Скрести черепком оказалось бессмысленно, он треснул почти сразу и развалился на несколько неровных кусков, так и не соскоблив ни горсти глиняной крошки.

Но внизу, на дне раскопа, Анна нашла странную толстую палку. С одной стороны она была заострённой, а другой конец выглядел так, словно по нему колотили колотушкой, короткой толстой деревяшкой, которая лежала рядом. Анна сообразила: те, кто был здесь до неё, добывали глину с помощью этих инструментов.

Она воткнула палку в узкую щель-трещину между пластами глины и навалилась всем телом, заставляя кол войти достаточно глубоко, чтобы не выпасть. Потом изо всех сил принялась бить колотушкой по размочаленному концу. Дыхание сбилось мгновенно, пот застилал глаза, но она не останавливалась. Через несколько минут, когда палка вошла достаточно глубоко, Анна повисла на ней всем весом, раскачиваясь и заставляя пласт глины отделиться от стенки раскопа. Кусок получился довольно большой — с голову.

Анна, кряхтя от натуги, подняла его наверх и положила на край раскопа рядом с ведром. Теперь-то она понимала: при добыче глины ведро ей без надобности. Один такой камень займет все ведро...

Потом долго лежала на сухой траве, восстанавливая дыхание.

Второй кусок получилось отломить будто бы быстрее и легче, чем первый. Возможно, Анна просто стала увереннее бить по колышку, вгоняя его в трещину. А может, в этот раз она не стала загонять его слишком глубоко, и отломившийся кусок оказался в два раза меньше.

Лежа на земле, Анна смотрела на поднимавшееся к зениту солнце. Она думала, что справится с работой очень быстро. Нагребет ведро, поставит глину замачиваться, и завтра утром всё будет готово… Но добыть глину оказалось гораздо тяжелее, чем она себе представляла.

Чтобы залить пол, нужно ещё раз пять-семь спуститься вниз за кусками глины. А солнце уже пекло, делая заманчивым решение отложить всё на завтра. Слишком тяжело… Захотелось отложить на завтра.

— Ну уж нет, — прошептала Анна, глядя на испепеляющее солнце. — Я не сдамся. Если решила, что добуду глину именно сегодня, то я добуду её именно сегодня!

Она снова спустилась в раскоп. Пот катился по лицу и по спине, неприятно щекоча тело, руки дрожали от напряжения, но Анна упорно загоняла кол в трещины, била по нему колотушкой, раскачивала отделившиеся пласты. Каждый новый кусок давался всё труднее, но она не позволяла себе остановиться.

Горка глиняных камней на краю раскопа становилась всё больше. Теперь глины точно должно было хватить на весь пол. И Анна в последний раз спустилась в раскоп и взялась за колотушку…

Когда последний кусок глины с тихим шорохом отделился от монолита, она выдохнула и привалилась к стене раскопа, тяжело дыша и улыбаясь пересохшими губами. И только тогда заметила странность: тихий шорох не прекращался, а на дно раскопа к её ногам медленно сползал чистый, почти белый песок. Она зачерпнула горсть: песок был мелкий, однородный, без примесей.

— Кварцевый, — мелькнуло в голове.

Под ногой хрустнул черепок от корчаги. И в тот же миг в памяти всплыл эпизод из прошлой жизни: Кирилл вернулся из первых в своей жизни раскопок на Тамани. Он увлечённо рассказывал, как раньше из песка, извести и битых кирпичей, растёртых в порошок, делали цемянку — что-то вроде древнего бетона.

— Прочная штука, — говорил он. — До сих пор находят постройки, где она держит конструкцию лучше, чем современный цемент.

Анна смотрела на горсть песка в руке. В голове одна за другой возникали мысли. И прошептала:

— Известь у меня есть, песок тоже... Кирпичей нет, но есть целая куча глиняных черепков рядом с конюшней… А если попробовать? Если смешать песок, известь и размолотые черепки, получится ли что-то похожее на цемянку?

Она представила, как можно укрепить пол, сделать его более прочным, устойчивым к влаге. Тогда ей не придётся каждый раз обновлять покрытие. Сделала — и всё… И никакой грязи…

Полуденное солнце жарило без всякой жалости, когда Анна выбралась из раскопа. На краю была не только куча глины, но и целое ведро песка, которое она наполнила, поднимая песок еще одним черепком от старого горшка. Усталость отступила, теперь её гнала вперёд новая идея.

— Завтра попробую все смешать, — подумала она, глядя на ослепительно белый горизонт. — А пока надо растолочь черепки.

Глава 12

Это оказалось очень непростым делом. Удивительно, но стоило только пожелать измельчить хрупкие черепки, как они внезапно обрели каменную твёрдость. В руках они казались податливыми, почти ломкими, но под ударом сразу превращались в крепкие, твердые камешки — ни скола, ни трещины.

Анна пыхтела от натуги, долбила черепки большим деревянным пестиком, который нашла у печи, — но ничего не получалось. Кусочки обожжённой глины просто впивались в древесные волокна и даже не думали превращаться в песок. Пестик скользил по поверхности, оставляя в ступке лишь мелкие царапины. Пот катился по вискам, ладони горели от напряжения, а в воздухе поднялся тяжелый удушливый запах гари, прогорклого жира и земли. Так пахли старые горшки, годами стоявшие в огне.

— Что ты делаешь? — раздался голос Ратибора.

Анна в изнеможении рухнула на лавку, бросив пестик и пытаясь выровнять дыхание. Грудь ходила ходуном, в горле першило от пыли, поднявшейся над разбросанными черепками.

— Хочу превратить черепки в песок, — выдохнула Анна, проводя рукой по взмокшему лбу. И закашляла. — Но они будто заколдованные.

Ратибор на миг задумался, потом произнёс:

— Деревом только кашу толочь. Глина огонь прошла и теперь как камень. Пест зазря изведешь, а толку не дождешься. Возьми камни.

Анна помотала головой. Эта очевидная идея тоже пришла ей в голову первой.

— Я пробовала. Ещё хуже: осколки разлетаются в разные стороны. Того гляди глаз выбьешь.

Ратибор нахмурился, поскреб бороду и кивнул на дверь:

— А ты в ветошь заверни. На конюшне узел со старым тряпьем лежит, коней обтирать. Возьми там дерюгу поплотнее.

— Но она же испортится, — Анна запнулась, вспомнив, как долго в этом времени прядут и ткут каждую нить. — Жалко... Дорого ведь.

Ратибор коротко хохотнул, в глазах мелькнула тень усмешки:

— Эка ценность — подтирка конюшенная! Ей и так дорога одна — в печь, когда совсем истлеет. Бери, не жалко.

Дело пошло иначе. Анна принесла с конюшни кусок грубого, заскорузлого холста — тяжелого, пахнущего дегтем и конским потом. Она расстелила его на плоской каменной плите у порога, насыпала в середину горсть обломков и связала концы тугим узлом. Теперь, когда она била сверху тяжелым голышом, осколки не разлетались, а глухо хрустели внутри мешка, постепенно превращаясь в ту самую драгоценную розовую крошку.

Сначала ничего не выходило — черепки лишь слегка крошились по краям, а холст скрипел и трещал под ударами. Но постепенно, меняя угол удара и подбирая ритм, она начала замечать первые результаты: внутри холстины зашуршал мелкий порошок. Звук был едва уловимый, но такой долгожданный — будто песок перекатывался в песочных часах, отсчитывая минуты её упорства.

К ночи Анна измельчила почти полведра крошки. Черепки сдались, но лишь наполовину: вместо песка в мешке лежала мелкая острая щебенка. Для цемянки она не годилась — пол выйдет бугристым, как старая мостовая. Анна устала так, что пальцы дрожали, не в силах удержать даже кружку с водой.

На утро Ратибор, глядя на её стертые в кровь ладони, глухо промолвил:

— Крошку твою только камнем дотереть можно. Жернова нужны. Добрые-то в корову ценой будут, нам не потянуть, а вот сработанные, что у каменотесов на торгу в углу валяются, — в самый раз. Ежели позволишь с тобой на торг сходить, принесу... Сама ты их и не поднимаешь.

Анна замерла. Она ясно видела: Ратибор не просто хочет помочь с жерновами. Он жаждет почувствовать себя снова сильным, способным нести груз, шагать по пыльным улицам торжища, быть полезным. В его глазах светилась не только забота о её затее, но и тихая, упрямая надежда — вернуться к движению, к тренировкам и статусу воина.

И ей стало не по себе. Она помнила, как он несколько дней провёл в беспамятстве, как бледнел, когда садился на лавке, как тяжело дышал, когда попытался встать в тот день, когда она его остановила. Захотелось отказаться от помощи. Велеть Ратибору лежать, не двигаться, не рисковать.

Но с другой стороны… С момента ранения прошло уже больше двух недель. Он больше не выглядел смертельно больным. Рана почти не кровила, краснота спала совершенно, и плечо выглядело почти здоровым. И хотя рука почти не слушалась, Анна понимала: ему всё равно нужно вставать. И ходить.

А ещё перед внутренним взором вставал образ: ровный, гладкий пол, не впитывающий влагу, не пылящий. Пол, который не придётся заливать глиной несколько раз в год. Пол, который можно мыть.

— Ты уверен, что сможешь? — осторожно спросила она, вглядываясь в его лицо.

— Коли буду лежать, так и вовсе не встану, — отрезал он. — Пойдем помалу, с передышками. Без жерновов ты только руки измочалишь.

В его словах была правда. И ещё — вызов. Не ей, а самому себе.

Анна вздохнула.

— Хорошо. Завтра идем. Но если у торжища побледнеешь — сразу воротимся. Спорить не стану, просто за руку возьму и домой приведу. Согласен?

Ратибор улыбнулся — едва заметно, но в этой улыбке читалась не только готовность помочь, но и радость от того, что он может вернуться к прежней жизни.

— Значит, завтра идём на торг.

Глава 13

Утро выдалось ясным, но не жарким — редкий подарок в эту пору. Воздух был напоён тонким ароматом цветущих трав и свежей росы, а небо — прозрачное, с лёгкой голубизной у горизонта. Анна уже привычно накрутила убрус, подпоясалась и осторожно выглянула во двор. Тени от плетня и яблони лежали длинные, ещё утренние — время будто замедлило свой бег.

Ратибор уже ждал у ворот: стоял, опираясь на крепкий посох, и всматривался вперёд, будто проверял собственные силы. В его осанке читалась напряжённая собранность — как перед боем.

— Готов? — тихо спросила она, подходя ближе.

Он обернулся, кивнул — коротко, без лишних слов. Но Анна заметила, как он сжал пальцы на посохе, как чуть дрогнули плечи, когда сделал первый шаг. Под рубахой проступали очертания перевязи — рана ещё давала о себе знать.

— Помни: как только почувствуешь тяжесть — сразу говорим и возвращаемся, — напомнила она, беря его под локоть. Её ладонь легла мягко, но твёрдо — не как опека, а как опора.

Ратибор усмехнулся:

— Ты меня будто ребёнка ведёшь.

— А ты и есть ребёнок, — парировала Анна, стараясь скрыть тревогу за шуткой. — Только большой и упрямый.

Путь до торжища занял вдвое больше времени, чем обычно. Они шли медленно, с остановками. На первой же передышке Анна заметила, как он украдкой вытер пот со лба и глубоко вдохнул, будто прогоняя дурноту. Солнце уже припекало, и на висках Ратибора блестели капли. Но ни слова жалобы — только взгляд, твёрдый и решительный, словно он держал внутри невидимый щит.

Торжище шумело, как улей: крики торговцев перекрывали стук молотков, запах горячего хлеба смешивался с острым духом свежей рыбы и пряной зелени. Над рядами вились мухи, а в воздухе дрожали тонкие нити паутины, пойманные солнечным светом. Анна невольно замедлила шаг, привыкая к этой какофонии звуков и запахов. Ратибор же, напротив, выпрямился, будто втягивая в себя жизнь базарной площади. Его глаза скользили по лицам, по товарам, по движению толпы — он словно проверял, принадлежит ли ему это пространство.

Но почти сразу Анна почувствовала — что-то не так.

Люди, встречая их взглядом, тут же отводили глаза. Кто-то торопливо отходил в сторону, кто-то, наоборот, задерживался, будто пытаясь разглядеть Ратибора исподволь. Шепотки плыли за спиной, как дым:

— Порей… Не простил воевода…

— Гляди, опять ходит…

— Грехи его чёрным дымом вышли…

Анна стиснула пальцы на рукаве Ратибора. Он не подал вида, что слышит, но плечи его напряглись, а скулы заострились.

— Они всегда так, — пробормотал он сквозь зубы. — Боятся того, чего не понимают.

Анна хотела что-то сказать, но тут к ним метнулась маленькая сгорбленная старуха — юркая, как таракан. В руке у неё был тёплый, ещё парящий пирожок, от которого поднимался тонкий пар.

— Возьми, родимый, — выдохнула она, сунув сдобу в ладонь Ратибора, и тут же отскочила назад, крестясь и бормоча молитвы. — Спаси и сохрани… спаси и сохрани…

Ратибор замер, глядя на пирожок в своей руке. Анна видела, как в его глазах вспыхнуло что-то — не то горечь, не то злость. Но он не бросил еду, не отшвырнул. Только сжал пальцы, будто проверяя, реально ли это, будто боялся, что пирожок растает, как сон.

— Почему они так? — тихо спросила Анна, когда старуха скрылась в толпе.

— Потому что я вернулся, — ответил он просто. — Потому что не умер. Потому что хожу среди них, а они не знают, что с этим делать.

Они двинулись дальше, к рядам каменотесов. Анна старалась тихонько поддерживать его под локоть, делая вид, что это не она помогает ему, а он защищает её от неведомой опасности. Но при этом она ловила каждый вздох, каждый едва заметный наклон тела. Ратибор держался — но она видела: с каждым шагом ему всё тяжелее. Его дыхание стало чаще, а на лбу вновь выступила испарина.

Наконец они нашли то, что искали: два старых жернова, выветренные, но крепкие, лежали у края ряда. Камень был серовато-коричневый, с прожилками кварца, а края слегка закруглены временем.