Хозяйка лукоморья

Глава 14

Анна первой нарушила молчание и наконец решилась задать вопрос, что жёг ей язык весь день:

— Почему они зовут тебя Пореем?

Ратибор медленно повернул к ней голову. В его глазах ещё тлела усталость, но взгляд стал чуть яснее — затуманенное болью сознание понемногу прояснялось. Он помолчал, взвешивая слова на невидимых весах, потом тихо ответил:

— Потому что я открыл тебе настоящее имя. То, что дал мне отец. Без него твои чары не сработали бы.

Анна нахмурилась, на лбу пролегла тонкая морщинка:

— Чары?

— Не пугайся, — он слабо улыбнулся, и в этой улыбке промелькнула знакомая усмешка, — Имя — это ключ. Если знаешь подлинное, можешь и помочь, и навредить. Потому у всех есть прозвище — чтобы уберечь человека, чтобы чародей не дотянулся. Но когда я тебя увидел, сразу понял: ты хочешь помочь.

— У меня нет прозвища, — сказала Анна задумчиво, рассеянно проводя пальцем по краю лавки, где дерево было стёрто годами прикосновений.

Ратибор рассмеялся — тихо, но искренне, и этот звук, такой редкий в последние дни, согрел её изнутри:

— Как это нет? Я тебя только «хозяйкой» и зову.

Она фыркнула, и в этом коротком звуке смешались и досада, и лёгкая насмешка:

— Если ты на торгу меня так назовёшь, обернутся все женщины. Каждая в своём доме — хозяйка.

Он задумался, склонив голову, и солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, лёг на его тёмные волосы, высветлив седые пряди, которых она раньше не замечала. Потом кивнул, будто пришёл к решению:

— Тогда будешь Вея.

— Вея? — Анна приподняла бровь, и её глаза — серые, как утренний туман над рекой — внимательно изучали его лицо. — Почему?

— Потому что пришла ниоткуда, как ветер из степи. Веет от тебя силой незнакомой, жизнью веет. Да и слово это древнее: «веять» — значит и зерно очищать, и дух давать. Ты меня от смерти очистила, дух вернула. Для всех будешь Вея — и коротко, и никто не догадается, чьих ты кровей.

Анна молчала, впитывая его слова. В них было что-то… верное. Будто имя уже ждало её, пряталось в складках ветра, пока она не пришла. Она закрыла глаза, пробуя новое имя на вкус, и почувствовала, как оно ложится на душу, как хорошо пригнанная одежда.

— Вея, — повторила она шёпотом, и звук этот растворился в тишине, как капля дождя в реке. — Мне нравится.

Ратибор кивнул с удовлетворением, словно завершил важное дело.

К вечеру состояние Ратибора ухудшилось. Поход на торг истощил его силы: жар вернулся, кожа пылала, как раскалённый камень, а из потревоженной раны вновь сочилась сукровица, оставляя на рубахе тёмные пятна. Анна уложила его на лавку, принесла воды из колодца — ледяной, с лёгким привкусом железа, — смочила тряпицу и приложила ко лбу. Ткань тут же стала тёплой, впитав жар его тела.

— Ничего… — пробормотал он, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки. — Это не беда.

— Не беда?! — воскликнула Анна, и голос её дрогнул. Она провела ладонью по его щеке — кожа была сухой и горячей, как обожжённая глина. — Ты весь горишь! Не стоило идти на торг.

Она достала последнюю таблетку обезболивающего, и дала ему с водой. Жаропонижающего уже не осталось.

— Жар изгоняет хворь из тела, — прошептал Ратибор, закрывая глаза. Его ресницы трепетали, а на виске пульсировала тонкая синяя жилка. — Если он вернулась, значит, оно борется. Значит, выздоравливает. И я скоро точно встану на ноги.

Анна села рядом, сжимая его руку. Её пальцы ощущали неровный пульс, биение жизни, которое она так боялась потерять. Она понимала: он ошибается. Высокая температура говорила о том, что организм ещё слишком слаб и до полного выздоровления далеко.

«Если бы у меня было больше таблеток! — думала она, глядя на его осунувшееся лицо. — Или если бы сейчас было утро — я могла бы сбегать на ярмарку и купить ивовой коры. Помню, как отец поил меня горьким отваром, когда я простудилась в походе…»

Но за окном уже сгущались сумерки. Небо из голубого превращалось в лиловое, а тени удлинялись, заполняя углы комнаты. До рассвета — несколько часов. И Ратибор мог не выдержать.

Хотя… Внезапно она вспомнила: за конюшней рос небольшой кустик с узкими, ланцетовидными листьями, серебристыми снизу. Возможно, это была ива. А может, и нет. Но проверить стоило.

Анна направилась к конюшне. Воздух был пропитан запахом сена, конского пота и земли. Ветер шелестел сухой травой, а вдали кричала ночная птица — тоскливо и протяжно.

Действительно, это оказалась ива. Раньше вокруг конюшни тянулся плетень, сплетённый из гибких ветвей, но теперь он развалился — лишь один прутик пустил корни и выжил, став спасением для Ратибора. Дерево стояло в углу двора, одинокое и стойкое, с тонкими ветвями, которые трепетали на ветру, словно руки, тянущиеся к небу.

Анна собрала свежие ветки. Листья решила не удалять: рассудила, что полезные вещества, содержащиеся в коре, наверняка присутствуют и в листве. Вскипятила воду в горшке, глядя на мерцающие в темноте южной ночи угли. Приготовила отвар, помешивая деревянной ложкой, пока жидкость не приобрела насыщенный коричневый оттенок. Когда напиток настоялся и слегка остыл, на дворе стояла кромешная тьма, и только звёзды, яркие и холодные, смотрели сверху, будто молчаливые свидетели её усилий.

Ратибор метался на лавке, время от времени вскрикивая. Его тело пылало от жара, рубашка прилипла к спине, а на лбу выступили крупные капли пота. Анна приподняла его голову — она казалась тяжёлой, как камень, — и с трудом напоила горьким настоем. Отвар пах лесом, корой и чем-то терпким, почти забытым.

Спустя некоторое время воин успокоился. Его дыхание стало ровнее, хотя температура ещё держалась.

Всю ночь Анна не смыкала глаз у лавки Ратибора. Она поила его ивовым отваром и свежей водой, меняя мокрую ткань на его лбу. Каждый стон заставлял её вздрагивать, каждый хрип — вслушиваться с замиранием сердца.

В полумраке комната казалась чужой и враждебной. Тени от лунного света на беленой стене напоминали зловещие силуэты, будто выжидавшие момента её слабости. Где-то за окном ухала сова, а в углу шуршали мыши — ночные звуки, равнодушные к человеческим страданиям.

Анна смотрела на его лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё сильное, упрямое. Она провела пальцами по его руке, ощущая, как под кожей пульсирует жилка.

— Держись, — шепотом попросила она. — Только держись.

Время тянулось бесконечно. А она всё сидела, не отпуская его руки, как будто её прикосновение могло удержать его на этом свете.

С первыми лучами солнца жар отступил, изнурив обоих. Сильно ослабевший Ратибор лежал неподвижно, но дыхание стало размеренным и спокойным. Грудь поднималась и опускалась ритмично, а лицо, хоть и оставалось бледным, уже не пылало. На щеках даже проступил лёгкий румянец, как отблеск рассвета.

Анна, обессиленная бессонной ночью, уснула прямо на грязном глиняном полу, привалившись к лавке. Её волосы разметались, лицо было измученным, но в уголках губ таилась тень покоя.

За окном медленно разгоралась заря. Небо из серого становилось розовым, а первые лучи солнца пробивались сквозь щели, золотя пыль в воздухе. Новый день начинался тихо, без суеты, будто сама природа затаила дыхание, даря им передышку.

Глава 15

Анна проснулась ближе к полудню. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в ставнях, рисовали на глиняном полу золотые полосы. Она вздрогнула, осознав, сколько времени прошло, и тут же потянулась к Ратибору — проверить его состояние.

С ним всё было в порядке. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь глубокую слабость. Ратибор спал — ровно, спокойно, без метаний и стонов. Его дыхание было ровным, а кожа — прохладной. Анна облегчённо выдохнула и на цыпочках вышла во двор.

Солнце пекло безжалостно, будто мстило за прохладную ночь. Воздух дрожал от зноя, а тени казались выцветшими, истончёнными жарой. Кожа под платьем чесалась и зудела — вчера Анна вспотела много раз, но помыться, как обычно, в вечерней темноте не смогла.

— Ничего не случится, если я быстро ополоснусь при свете дня, — тихо произнесла она. — К ним с Ратибором всё равно никто не заходит, а он сейчас так слаб, что сам и на лавке не сядет.

Она набрала воды из колодца в ведро, разделась и принялась мыться с мылом. Холодная колодезная вода стекала по спине, смывая усталость и липкий след бессонной ночи. Анна вылила на себя остатки воды и переступила на сухую траву, выйдя из тени шелковицы. И уже собиралась обтереться своим потрёпанным убрусом — единственным «полотенцем», что у неё было, — как вдруг услышала вскрик.

На неё, замерев посреди двора, ошарашенно смотрел незнакомый воин. Чуть старше Ратибора, с жёсткими чертами лица. Его глаза расширились, рука сама дернулась к вороту рубахи, нащупывая крест, а губы беззвучно зашевелились в охранной молитве

Анна молниеносно завернулась в убрус. Ткань едва доходила до колен, оставляя ноги открытыми, но она сразу почувствовала себя увереннее. Однако тревога кольнула сердце: вдруг этот воин опасен? Ратибор слишком слаб, чтобы защитить её…

Но незнакомец рухнул на колени, отвёл глаза и покраснел.

— Не губи, Лебедушка… — прохрипел он, глядя в землю. — Не со зла я… Взор мой поганый не по воле моей на тебя пал. Прости грешного, не лишай силы воинской!

Он лихорадочно сорвал с шеи кожаный шнурок с серебряным наконечником стрелы и вытянул руку вперёд, не открывая глаз.

— Возьми, Хозяйка… В искупление возьми. Только не кляни!

Анна ничего не понимала. Она машинально отступила в тень, надеясь, что воин уйдёт. Но он продолжал стоять на коленях, будто чего-то ждал. Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков и далёким лаем собаки.

Анна невольно оглянулась на дверь избы, туда, где спал Ратибор. Ей вдруг представилось, как он, услышав шум, пытается подняться, но падает, потому что некому поддержать. Эта мысль обожгла её решимостью.

— Да встань ты уже… — произнесла она. — Я не злюсь на тебя. Случайно вышло, забудь. Считай, что ты ничего не видел.

Незнакомый воин вздрогнул, прижал руку к сердцу:

— Твоя воля, Хозяйка. — Он медленно поднялся, отряхивая колени, но глаза держал долу. — Спасла ты меня от гнева своего, и я того не забуду. Пришёл я к Порею. Позволь увидеть побратима.

Анна помедлила, оценивая гостя. В его голосе не было угрозы, лишь искреннее раскаяние. Она вспомнила, как Ратибор говорил о побратимах — о тех, кто не предаст, даже если весь мир отвернётся. И решила: пусть увидит.

— Он в доме. Ему ещё тяжело вставать. Но ты проходи.

Мужчина переступил порог. В полумраке избы его силуэт казался ещё более массивным, а тень, отброшенная на стену, почти угрожающей. Но когда он увидел Ратибора, его голос мгновенно изменился. Суеверный трепет сменился тяжёлой, мужской горечью.

— Гляди-ка, Порей… Живой. Слушай меня, брат, времени мало. Воевода наш совсем разум потерял, сил моих уже нет терпеть сумасброда. Я ухожу в степь. И ты уходи, как только ноги держать станут.

— Нескоро то будет, Твердята, — глухим хриплым голосом произнёс Ратибор. — Да и куда я пойду? Тмутаракань — дом мой. Деды мои здесь в землю легли. Здесь я первый раз меч свой взял.

Слова давались ему тяжело, каждое будто вытягивало остатки сил. Анна уже успела одеться и теперь стояла у двери, настороженно замерев, готовая прийти на помощь.

Она чувствовала: он не будет спокойно лежать, он захочет говорить с Твердятой как воин. Так и вышло: Ратибор попытался встать, но неловко дернул раненным плечом и побледнел, заваливаясь назад.

Анна оказалась рядом, подхватив его за здоровый бок. Её движения были точными, выверенными, за дни ухода она научилась чувствовать каждое изменение в его состоянии.

— Тише ты… — проворчала она, устраивая его поудобнее. — Опять жар вернётся.

Твердята замер, наблюдая за этой короткой сценой. Он увидел, как её тонкие, неестественно белые руки поддерживают могучую спину побратима. В этот миг, когда полуденные лучи пробились сквозь дверной проем, ему показалось, что от её пальцев исходит тихое свечение. Это была просто игра света на коже, но он увидел чудо.

Воин невольно сглотнул. В его памяти всплыли старые сказания о вещих девах, что хранят воинов не мечом, а силой духа. Он опустил взгляд, но в голосе его зазвучала новая твёрдость:

— Истино, Порей… — прошептал он. — Вещая Дева тебя хранит.

Анна, всё ещё поддерживая Ратибора, коротко улыбнулась Твердяте. Словно призналась: да, она здесь, и она хранит его.

Твердята сделал шаг вперёд, не смея поднять глаз на Анну, но уверенно глядя на Ратибора:

— Прощай, брат… Вижу, в надёжных ты руках. Не пропадёшь. Теперь и мне уходить не страшно. Коли такая сила за твоей спиной стоит — Тмутаракань ещё вздрогнет, когда встанет время твоё.

Он коротко кивнул обоим, развернулся и вышел, оставив за собой лишь лёгкое колебание воздуха и тяжёлый запах кожи и металла.

Когда дверь закрылась, Анна опустила Ратибора на ложе. Он поймал её взгляд и улыбнулся.

Глава 16

После ухода Твердяты Анна обмыла Ратибора, накормила и велела отдыхать. Он послушно кивнул, не поднимая глаз. В его взгляде больше не было упрямого блеска — только тихая, трезвая покорность. Ратибор уже понял: вчерашнее бахвальство на торгу вышло ему боком. Он переоценил свои силы, и если бы не Анна, его ничто не спасло бы от смерти.

Анна же, несмотря на нещадную жару, занялась установкой жерновов. Ей хотелось как можно быстрее попробовать сделать плитку из цемянки. Заливать пол целиком — слишком тяжёлая работа. А вот изготовить плитки и потом выложить ими пол — это ей под силу. Она подкатила тяжёлые камни ближе к дому — туда, где после полудня всегда царила густая тень от стены. Солнце не должно было раскалять камень, иначе работа превратилась бы в пытку.

Затем расстелила старое, грязное тряпьё, найденное в конюшне. Нужно было защитить керамический песок от земли — что-то подсказывало Анне, что пыль ослабит крепость плитки. Края ткани она прижала камнями, чтобы их не унесло ветром.

В центре установила тяжёлый нижний жернов — массивный, со сквозным отверстием посередине. С усилием взвалила на него второй, верхний: тот был полегче, но всё равно требовал немалой сноровки. В нем имелось два отверстия — одно строго в центре, другое сбоку.

Анна осмотрела конструкцию, нахмурив брови. Она никогда не видела ручной мельницы, но сейчас, глядя на два жернова, начала понимать принцип её работы.

— Очевидно, в центре должен быть какой-то штырь, — размышляла она вслух, оглядывая камни. — Он бы скреплял всё воедино.

Она покопала за конюшней, среди развалин плетня, и нашла толстую, с руку, палку — сухую, крепкую, хорошо выдержанную. С трудом вбила её в центральное отверстие. Толщина палки лишь чуть уступала диаметру дыры, и дерево скрипело, входя в камень.

Ещё немного подумала и принесла короткий, но толстенький колышек — для бокового отверстия. Вставила, попробовала крутануть верхний жернов… и ничего не вышло. Камень лишь дрогнул, но не повернулся.

Анна несколько раз обошла конструкцию, приглядываясь, пробуя на ощупь, размышляя. В голове мелькали образы: как вращаются жернова на мельнице, как сыплется мука… Но здесь — не мука, а обожжённая глина, которую нужно превратить в мелкий песок для плитки.

И вдруг поняла: она допустила две серьезные ошибки.

Первая — между жерновами должен быть зазор. Без него камни просто заклинит, и никакое усилие не заставит их вращаться.

Вторая — нижний камень надо как-то закрепить на земле. Иначе при первом же повороте верхний жернов сдвинет основание, и вся конструкция развалится.

Пришлось потратить время и кучу усилий, чтобы вытащить верхний камень с толстой палки. Пот катился по спине, руки дрожали от напряжения, но Анна не останавливалась.

Для закрепления нижнего камня она вбила несколько колышков по его периметру. Теперь жернов лежал достаточно крепко, не сдвигался ни на палец.

А вот над тем, как создать зазор между камнями, пришлось поломать голову. Анна перебрала в уме разные варианты: щепки, обломки черепицы… Но всё казалось ненадёжным, способным разлететься в прах при первом же обороте. Чтобы молоть черепки, а не зерно, нужна была сила и твердость.

И тогда она вспомнила: в конюшне, среди ветоши и старого скарба, валялось кованое железное кольцо. Она подняла его тогда из любопытства, стряхнув сухой навоз и пыль, — и отложила, поразившись весу темного металла.

Теперь кольцу нашлось применение. Толщиной в половину ее мизинца, оно стало спасением. Анна плотно насадила кольцо на центральную ось-палку, забив его чуть ниже края. Оно село туго, став железным плечом для тяжелого камня.

Анна медленно опустила верхний жернов на место. Камень не рухнул на основание, а мягко осел на железное кольцо, оставив между жерновами тот самый щедрый зазор, необходимый, чтобы проглотить первый кусок обожженной глины.

Она взялась за короткую рукоять и осторожно повернула. Верхний жернов плавно сдвинулся, заскрипел, пробуя на вкус железную опору — но не заклинил, а пошёл дальше, равномерно и тяжело. .

— Получилось, — устало, но абсолютно счастливо выдохнула Анна.

Солнце уже клонилось к закату. Тени удлинились, а воздух стал мягче, будто дыхание земли, уставшей от зноя. Где-то вдали прокричала птица. Коротко, будто подавая знак, что день закончился.

Глава 17

Анне не терпелось как можно скорее опробовать свою мельницу. Но сначала надо было сходить на торг: последнюю рыбину они съели ещё позапрошлым вечером, и вчера пришлось есть пустую просяную кашу. Без рыбы, вяленого мяса или хотя бы пареной репы рацион становился скудным, а силы — не бесконечны.

Она снова скатала шары из мыла — на этот раз аккуратнее, чем прежде. Завернула каждый в широкие листья лопуха, перевязала ивовым лыком. Черепки, оставшиеся после приготовления цемянки, перестали быть отходами — теперь это был ценный ресурс, который Анна не хотела терять даже для упаковки.

Лыко оказалось жёстким и засохшим, но Анна не стала ждать милости от природы. Бросила нарезанные ленты ивовой коры в котелок с кипятком. Спустя четверть часа лыко, ещё недавно прямое и неподатливое, обмякло, став послушным, как шёлковая лента. Теперь оно пахло горькой ивовой сладостью и было готово стянуть мыльные шары в надёжные узелки.

Сложив мыло в корзинку, Анна направилась привычным маршрутом на торг. Раньше площадь встречала её привычным гомоном и безразличием, но сегодня всё было иначе.

Стоило ей ступить на торг, как волна шёпотов побежала впереди, словно рябь по воде перед грозой. Люди не просто смотрели — они высматривали. Искали глазами ту огромную тень, что шла за ней в прошлый раз, а не найдя — со страхом переводили взгляд на неё саму. Анна чувствовала это и ей было не по себе. Она не понимала, чего теперь ждать.

Толпа колыхалась, перетекала от лавки к лавке, звенела медью, пахла дымом, рыбой и кожей. Анна пробиралась сквозь гущу людей, стараясь не терять из виду ряды с провизией. Но прежде чем купить еду, ей нужно было решить другую задачу — найти обувь.

Она до сих пор ходила в своих кедах из будущего — старательно вымазанных грязью, чтобы скрыть «иноземное» происхождение. И очень боялась, что кто-нибудь заметит.

Анна направилась к рядам, где торговали кожевенники. Она знала, что не найдёт там привычной обуви, но не была готова к тому, что выбор окажется настолько скудным. Она и раньше замечала: местные в большинстве ходят босиком. Лишь воины — вроде Ратибора или Твердяты — носили высокие кожаные сапоги, перетянутые ремнями.

У кожевенников цены кусались: высокие сапоги, как у Ратибора, — две ногаты; мягкие женские из красного сафьяна, без украшений — пять ногат; а черевички, сшитые из нескольких кусков кожи, — полторы-две ногаты. Таких денег у Анны не было.

Выходило, что единственная доступная ей обувь — поршни: куски сыромятной кожи, которые нужно затягивать на ноги завязками. Их можно было купить за несколько резанок — или за два шарика мыла.