Хозяйка лукоморья

Глава 27

До Дражко Анна добежала быстро. Мастер сидел за прилавком и что-то строгал, рассыпая вокруг себя тонкую деревянную стружку. В воздухе пахло деревом и олифой — терпким, смолистым ароматом свежей древесины, смешанным с мягким запахом прокипячённого льняного масла. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь узкое окошко, подсвечивали витающую в воздухе пыльцу, превращая её в золотистую взвесь.

На верстаке лежали заготовки: неровные доски, обрубки, стружки, аккуратно сложенные стопки кожи разной толщины. В углу притулился старый сундучок с инструментами — из него торчали рукоятки резцов, молотки, свёрла. Всё было разложено с педантичной тщательностью человека, привыкшего к кропотливой работе.

Дражко поймал её взгляд и улыбнулся — в уголках его глаз собрались лучики морщинок, а на смуглом лице проступила тёплая, почти отеческая усмешка:

— Вчерась хозяйке своей деревянцы сладил, так теперь малая изнылась. Тоже, говорит, хочу…

Анна улыбнулась в ответ — ей понравилось, как просто и по-домашнему звучит его речь:

— И правильно. Чем больше народу будут в обуви ходить, тем лучше. А ты, Дражко, сделай-ка мне деревянцы вот по этим меркам.

Она вытащила высохшие на солнце слепки ступней Ратибора и положила на верстак. Глиняные оттиски, ещё недавно мягкие и податливые, теперь стали твёрдыми, сохранив чёткие контуры свода стопы, углубления пятки, рельеф пальцев.

Дражко хватило одного взгляда, чтобы разобраться, что к чему. Он осторожно взял слепок и тщательно осмотрел его со всех сторон — провёл пальцем по краю, примерил к ладони, словно взвешивая невидимую тяжесть:

— Неужто хозяину своему решила обутку сладить?

— Ему, — кивнула Анна. — Возьмёшься?

— Дак на кой ему деревянцы-то? — Дражко смотрел удивлённо, приподняв густые брови. — Чай не баба… Воин поди… Вон следы какие, тяжёлые…

— Воин, — подтвердила Анна. — Только и воин на торг босой ходит, чтобы сапоги не бить. А в деревянцах ему удобнее будет. И дома, и на торгу.

Дражко задумчиво провёл пальцем по краю глиняного оттиска, прикидывая размеры и форму. Потом поднялся, подошёл к полкам с заготовками и начал перебирать доски — брал одну, постукивал костяшками пальцев, прислушивался к звуку, откладывал, брал другую. В его движениях чувствовалась многолетняя привычка: он не просто выбирал дерево — он слушал его.

— Ольха не подойдёт, — наконец произнёс он, вернувшись к верстаку. — Мягкая слишком, быстро сотрётся под такой ногой. Липа тоже не годится — мнётся. А вот дуб… Дуб — дело другое. Крепкий, долговечный. Но и работать с ним непросто: дерево тяжёлое, неподатливое. Потому и цена за готовые подошвы выйдет высокой — ногата.

Анна побледнела. Одна ногата — это всё, что у неё есть. Она невольно сжала пальцы, будто пытаясь удержать ускользающую монету.

Но Дражко, заметив её замешательство, усмехнулся и добавил:

— Однако ж, у меня к тебе, хозяюшка, предложение имеется. Надысь подарила ты мне секрет деревянцев, так теперича девки мои довольны… А там глядишь и другие бабы таки же захотят. Стало быть, и у меня заказы будут, и платить станут честно. Стало быть, по милости твоей богатство в мои руки придёт. А потому сделаю я тебе в дар подошвы для хозяина твоего.

— И не только бабы, — улыбнулась Анна. — Старый Ермий с рыбных рядов просил передать, чтоб ты другую работой время не занимал, на днях придёт он к тебе с крупным заказом.

Дражко удивлённо вздёрнул брови и захохотал — громко, от души:

— Да, тут, похоже, не ты мне платить должна, а я тебе… Ермий-то, чай, не простой человек. Ежели ему деревянцы твои по нраву пришлись, стало быть, пора инструменты готовить и с другими мастерами секретом делиться.

Анна почувствовала, как внутри разливается тепло. Она рассмеялась:

— Не надо платить Я и не сделала ничего.

Дражко на миг задумался, потёр подбородок, дергая себя за короткую неровно стриженую бородку.

— Добро. Но тогда я сам кожу куплю и хозяину твоему перемёты на деревянцах справлю. Твои косицы красивы, однако ж для мужика дюже слабые. Шаг не сделает, как порвутся. А у меня как раз кусок крепкой воловьей кожи имеется.

— Благодарствую, Дражко, — искренне произнесла Анна.

— Да бог с тобой, — усмехнулся мастер. — А ты, хозяюшка, знай: ежели случится что, Дражко завсегда поможет тебе, чем сможет.

Он снова взялся за нож, ловко подцепил стружку с доски, и в воздухе вновь поплыл свежий, бодрящий запах дерева.

Выйдя из мастерской, Анна направилась вглубь торга. Ей нужно было пополнить запасы — и заодно присмотреть кое-что для себя.

Первым делом она зашла к торговке тканями. Глаза разбежались: яркие платки с затейливым узором, пестрые ленты, тонкие полотна, вышитые шёлком. Но Анна не стала долго выбирать — взяла простой убрус, точно такой же, какой был у неё раньше: без орнаментов, однотонный, скромный. Она опасалась, что узоры могут что-то значить, Кирилл говорил, что раньше по вышивке на рубахе можно было прочесть судьбу человека, который ее носил. И вдруг, купив покрасивее, она попадет впросак?

Затем она отыскала лавку с тканями. Долго перебирала отрезы, проверяя мягкость, плотность, ровность нитей. Наконец выбрала кусок хорошего, тонко выбеленного льна — достаточно, чтобы сшить себе платье.

Убрус и отрез Анна связала вместе и закинула за плечи — не нести же их в корзине среди рыбы, репы, сыра, курта и муки.

Она уже закончила покупки и шла домой, когда заметила на прилавке одного из греческих купцов то, что заставило ее замереть на месте.. Её сердце дрогнуло от радости: там, среди круп, муки и отрубей, стоял раскртый мешок с гречкой.

Анна едва сдержала улыбку, наконец-то она сможет приготовить настоящую кашу, такую, как привыкла. Она быстро договорилась о цене, добавила крупу в корзину и, довольная, направилась домой, чувствуя, что день выдался на редкость удачным.

Глава 28

Из-за утренней службы Анна вернулась домой гораздо позже обычного. Желудок сводило от голода — казалось, будто внутри стянули тугой узел. В мазанке пахло остывшим пеплом и сухой травой. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять головокружение, и принялась собирать нехитрый завтрак: вчерашняя рыба, запечённая в глине, чёрствая лепёшка, кусок сыра. Всё как всегда.

Но сегодня привычный порядок нарушил резкий, сладковато-гнилостный запах. Стоило вскрыть глиняный кокон, как по комнате поплыла вонь протухшей рыбы. Анна брезгливо поморщилась, схватила комок, выбежала во двор и швырнула подальше за плетень. Но запах не спешил уходить, за одно мгновение пропитав все вокруг.

— Холодильник нам нужен, — мрачно сказала она, возвращаясь и протягивая Ратибору скудный завтрак: лепёшку и сыр.

Он усмехнулся, разламывая хлеб:

— Ледник только в княжьем тереме — в глубоком лазу под тремя саженями земли да соломы. Там, где лёд с зимы ещё не истаял.

Анна кивнула. До зимы ещё далеко. А ей уже сейчас невыносимо: продукты портятся быстрее, чем успеваешь их съесть… Она сглотнула, пытаясь избавиться от привкуса тухлой рыбы, который чувствовала на языке.

Запив сухую лепёшку и пересолёный сыр колодезной водой, она отправилась проверять цемянку. Сегодня в храме она приметила плитки в стенах — из такого же красноватого камня, как у неё. Только там они были глянцевые, сияли на солнце, будто покрытые лаком.

Её собственная плитка, сохнущая под шелковицей, осталась матовой и пористой. Анна провела ладонью по шершавой поверхности. Такую на пол положи и попробуй помыть. Вода впитается мгновенно, а потом три дня сохнуть будет. Летом, пожалуй, неплохо: прохладно, свежо. Но зимой сырой пол — верная простуда, сырость, ломота в костях.

И тут Анну торкнуло.

А ведь правда!

Поверхность плитки под пальцами была чуть влажной и удивительно прохладной… Если выложить такими плитами яму, полить водой — они впитают влагу и будут держать холод! Настоящий погреб-холодильник!

Анна приложила плитки друг к другу, прикидывая размеры. Оптимально — примерно по полметра в длину, ширину и глубину. По девять плиток на стену, всего — двадцать семь. У неё пока только двенадцать. Значит, нужно смолоть ещё больше черепков, чем в прошлый раз.

Воспоминания о тяжёлой работе отозвались ноющей болью в плечах и спине. Но желание создать холодильник пересиливало усталость. Захотелось сразу же взяться за черепки. Вот только были гораздо более срочные дела, которые нельзя было отложить ни на час, ни на день...

Надо почистить рыбу, которую принесла с торга, и сварить обед. Завтрак только расцарапал горло и раздразнил желудок, но совсем не принес ни удовольствия, ни сытости.

Надо приготовить топленый жир и щелок для варки мыла. Иначе через пару дней придется грызть камни, ведь на обмен не осталось ни одного мыльного шарика.

Это еще не считая ставшей привычной рутину: полить глиняные полы водой, чтобы не задохнуться к вечеру, перевязать рану Ратибора, постирать и прокипятить бинты на завтра, немного прибраться в доме и во дворе.

А она еще и отрез купила, чтобы платье сшить...

Анна схватилась за голову и тихо простонала: — Ну как всё успеть?!

В этот момент из мазанки, шатаясь и покачиваясь, вышел Ратибор. Направлялся к колодцу, но замер, насторожённо оглядывая двор: — Что случилось?!

— Дел много, — вздохнула Анна. — И обед надо готовить, а то рыба пропадёт, и мыло варить на обмен, и плитку делать. Такую…

Она взяла одну из сухих плиток, подошла и вложила прохладную, чуть влажную цемянку в его ладонь.

Ратибор повертел плитку, прищурившись. Поверхность камня ловила свет, переливалась рыжеватыми прожилками.

— Крепкая… — протянул он. — Видел я подобие в храмах греческих. А ты, стало быть, и такое делать умеешь?

Анна молча кивнула.

— Это для неё ты черепки молола? — спросил он, постучав пальцем по плитке.

Снова кивок.

Ратибор на миг задумался, потом решительно тряхнул головой:

— Ты пока хозяйством занимайся. А я черепки в песок смелю.

— Ты же ранен! — вскинулась она.

— Ничего, — он улыбнулся, осторожно касаясь перевязанного плеча. — Рана почти зажила. И я буду осторожен. Обещаю. Понял уже, что гонор мой едва до смерти не довёл.

Анна посмотрела на него с сомнением, но спорить не стала. Если Ратибор взялся за дело — значит, так надо. Она знала: упрямство в нём было сильнее боли.

— Тогда не торопись и отдыхай почаще, — сказала она мягче.

Он кивнул, медленно направился к конюшне. Вернулся с тяжёлым деревянным ведром, доверху набитым черепками. Присел на землю у каменного порога, завернул осколки в ветошь. В здоровой руке сжал камень — и начал осторожно дробить черепки.

Камень глухо стучал по ткани — раз, другой… Звук был короткий, будто сдавленный. Ратибор часто останавливался, тяжело дыша, откидывался к стене, закрывал глаза на пару мгновений. Пот блестел на виске, капли скатывались по шее.

Анна краем глаза следила за ним — сердце сжималось от тревоги. Но она видела: он осторожничает, не рвётся напролом. Потому и не вмешивалась.

Сама же принялась за рыбу. Быстро очистила, морщась от резкого запаха тины и морской соли, нож скользил по чешуе — сухой, шершавой, будто старая кожа. Нарезала, бросила в горшок с водой, добавила коренья, травы — и поставила на огонь.

Пока рыба тушилась, залила золу кипящей водой: щёлок зашипел, смешиваясь, и наполнил воздух едким, горьковатым духом — так пахнет огонь, запертый в воде. Накрыла ёмкость тряпицей — пусть настаивается до вечера. Потом вытопила жир — аккуратно, не спеша, следя, чтобы не подгорел.

Между делом бегала туда-сюда, суетясь по хозяйству.

Солнце клонилось к закату. Тени удлинились, воздух остывал. Анна вытерла пот со лба, она успела сделать все, кроме пошива платья, хотя и пришлось хорошенько потрудиться.

Ратибор тоже не ленился и за день наполнил ведро керамической крошкой. Он сидел, прислонившись к стене, лицо блестело от пота, но в глазах светилась гордость.

— Я смог, — сказал он, заметив её взгляд.

Глава 29

Вдвоём работа шла гораздо быстрее, и дела, наконец-то, сдвинулись с мёртвой точки. Через пару дней новые плитки цемянки сохли под раскидистой шелковицей — ровные, красноватые, с едва заметными прожилками керамической крошки. Готовое мыло было скатано в плотные шары и заботливо завёрнуто в широкие листья лопуха для продажи и обмена.

Анна присела на корточки у края свежевырытой ямы за дверью мазанки — чуть в стороне, там, где никто не ходит. Провела ладонью по стенкам. Земля здесь была плотной, суглинистой — веками спрессованная почва под полом дома отлично держала форму. На дне, на глубине полуметра, уже чувствовался первый, робкий холод, поднимавшийся из недр. Она невольно улыбнулась: ещё немного, и у них будет настоящий холодильник, где рыба в глиняном коконе и кувшины с молоком не будут превращаться в отраву за полдня.

Плитку Анна решила положить на ту же цемянку. Только для крепости добавить в раствор ещё один секретный ингредиент: белок. Все знают, именно так поступали древние строители, когда возводили крепостные стены, которые простояли века.

Только они клали в раствор белок куриных яиц — а это делало стройку дорогим удовольствием. Но Анна знала, где взять дешёвый аналог. И не просто дешёвый, а почти бесплатный. Она видела, как на торгу молочница выливала прямо на землю остатки сыворотки, в которой хранился сыр. Для неё это отходы, а для Анны — источник того самого белка, казеина. Она ещё не пробовала, но была уверена: замена получится ничуть не хуже.

Ратибор, услышав, что Анне нужно ещё много молотых черепкой, тяжело вздохнул и, превозмогая слабость в раненом плече, принялся разбирать их ручную мельницу.

— Что ты делаешь?! — Анна замерла с горшком каши в руках. Время как раз было к обеду. — Зачем ломать?

— Не ломать, а чинить, — усмехнулся он, осторожно снимая тяжёлый верхний жернов здоровой рукой. — На этой мельнице молоть — только пуп рвать. Она гуляет, нижний камень прокручивается, силу забирает.

— И что теперь? — Анна поставила горшок на землю, подошла ближе.

— Знаю, как исправить, — Ратибор вытер пот со лба. — Надо перенести её в середину двора.

Анна нахмурилась:

— Зачем? Тут, под стеной, хотя бы тень. На солнцепёке же сваримся!

— Потому что в тени влажно, — терпеливо, как ребёнку, объяснил Ратибор. — Крепить ремнями из сыромятной кожи буду. Тут она не схватится, гнить начнёт. А мне нужно, чтоб она «зазвенела».

Анна посмотрела на солнце — оно стояло в зените, палило нещадно. Но Ратибор был прав: в тени действительно сыро, а кожа должна высохнуть быстро и натянуться как следует.

— Хорошо, — кивнула Анна. — Тогда я тебе помогу.

Они принялись за дело. Ратибор вбил четыре длинных колышка из акации по периметру нижнего жернова. Анна сцепила обрезки сыромятной кожи, которые у неё остались после плетения, и подала Ратибору. Он обмотал его вокруг колышков, продел палку-притуг и начал закручивать, как медицинский жгут. Кожа была влажной, податливой, пахла сыростью и старым жиром, но под палящим солнцем Тмутаркани изменения начались почти мгновенно. Вода испарялась, белковые волокна сыромяти сжимались с чудовищной силой.

— Смотри, — Ратибор через час похлопал по ремню. Тот уже не прогибался, став твёрдым и тёмным, как мореный дуб. — Уже держит.

Первое испытание превзошло все ожидания. Мельница, намертво притянутая «костяным» обручем к земле, больше не вибри ровала. Черепки, которые Ратибор заранее раздробил в мелкую крошку, превращались в розовую муку почти без усилий. Анна даже засмеялась, видя, как быстро пустеет ведро с крошкой:

— Обалдеть! Мы всё-таки сделаем пол! И никакой больше жидкой глины и грязи в доме.

Ратибор улыбнулся, вытирая серую от пыли руку об рубаху:

— Сделаем.

Анна замолчала, разглядывая одну из готовых плиток. Её поверхность была матовой и пористой — под пальцами ощущалась лёгкая шероховатость.

— Осталось придумать, — сказала она медленно, — как сделать её глянцевой. Чтобы поверхность отталкивала влагу. Чтобы можно было помыть — и сразу сухо.

Ратибор прищурился, разглядывая одну из плиток:

— Гладкой, значит… — он задумался, искренне желая помочь. — Может, попробовать обжечь? Или загладить? Я видел, как при строительстве храма рабы камнями выглаживали пол...

Анна покачала головой:

— Обжиг сильнее — потрескается. А загладить… — она замолчала, вспоминая. — Думаю секрет не только в разглаживании... В храме я видела, как плитки блестели на солнце. Будто лаком залиты. Но как сделать такой лак… Я пока не знаю.

Она подняла голову, посмотрела на Ратибора. В его глазах читалась та же мысль: задача непростая, но теперь, когда мельница работала исправно, а материалы были под рукой, она уже не казалась невыполнимой.

Анна улыбнулась. Впервые за долгое время она чувствовала, что этот чужой, пыльный мир начинает приносить не только трудности, но и радость. А еще она больше не была одна.

— Значит, будем думать, — сказала она решительно. — И найдём способ.

Ратибор кивнул:

— Найдём...

Глава 30

Через пару дней холодильник был готов. Анна хорошенько промазала швы раствором цемянки, замешанным с молочной сывороткой, и оставила подсыхать. Теперь можно было измерить размеры крышки и заказать её Дражко.

Анна не была на торгу несколько дней — слишком много работы навалилось сразу. Они с Ратибором съели все запасы под чистую. Закончилось всё: и мука, и крупы, и курт, который Анна приспособилась разбивать ступкой и бросать в кашу для вкуса и аромата. В ход пошло даже вяленое мясо. Его Анна купила в первый поход на рынок, и всё это время оно пролежало в сундуке: готовить эту твёрдую и солёную «подошву» оказалось довольно сложно. Надо было с вечера замочить мясо в воде — и только утром оно становилось пригодно для готовки. В похлебке оно все равно напоминало вареную веревку, но после голодного дня казалось лучшей едой на свете.

Зато и сделано оказалось много. Помимо укладки плитки в будущем холодильнике, Анна сварила две партии мыла, использовав весь жир, что у неё был, накатала два десятка шариков на продажу и ещё пять — на обмен. Ратибор смолол в песок почти все черепки, которые лежали в кучке у конюшни. За эти дни он окреп: хотя всё ещё очень уставал к вечеру, но чувствовал себя довольно сносно.

— Завтра утром к морю пойдём, — сказал Ратибор, протирая тряпицей жернов мельницы от красной пыли, которая покрывала его с ног до головы, превратив светлые волосы в рыжий парик.

— Я хотела на торг… Еды нет, — растерянно пробормотала Анна, чувствуя, как страх уколом пронзил сердце.

Она сама не знала, чего боялась: то ли того, что придётся выйти из привычного уже мира и оказаться в дикой степи, где, теперь-то она точно знала, рыщут кочевники в поисках рабов, то ли того, что останется наедине с Ратибором. Анна до сих пор, думая о нём, терялась в догадках: кем он видит её рядом с собой? Она помнила, как он назвал её своей в первый день, когда они пришли в город. Но кем? Неопределённый статус пугал, заставлял вздрагивать — особенно если мысли об этом мучили её ночами. А теперь она представила: она и он наедине на пустом берегу… И последнее: да, Ратибор прикрыл её, когда она жгла свои вещи, но что он скажет, когда увидит их собственными глазами?

— На торг успеем, — кивнул Ратибор. И добавил, — завтра затянет небо, пойдёт хмарь. В такую погоду пастухи и стража побережья сидят по домам. Чёрный дым смешается с тучами и туманом. Никто не увидит, что ты жжёшь, и никто не придёт на запах. А вечером будет буря, которая скроет все следы…