Хозяйка лукоморья

Глава 23

Домой Анна возвращалась довольная. В корзинке лежали две небольшие рыбины и комок обрезков жира — как раз для следующей партии мыла. У нее ещё оставалось немного щёлока и топлёного жира с прошлого раза, хватит, чтобы заполнить большой горшок.

Удачная продажа мыльных колобков окрыляла. Анна на ходу подсчитывала будущие барыши. По всему выходило, что без особого напряжения можно зарабатывать по шесть ногат с каждой партии. А значит, очень скоро всё изменится. Будут деньги — не придётся тратить время на тяжёлую работу, можно будет нанять помощников. И с покупками станет проще: не нужно будет бегать по торгу в поисках рыбака или мясника, которому нужно мыло. Деньги-то всем нужны.

Она легко бежала по узким улочкам — мимо старых мазанок с соломенными крышами, плетёных изгородей, куч свежескошенной травы. Деревянные подошвы сандалий стучали по утрамбованной земле, отбивая бодрый радостный ритм. Анна даже не заметила, что один из рабов греческого купца осторожно идёт за ней, держась в тени домов и ловко скрываясь за углами.

Зато она увидела Ратибора. Он стоял прямо у калитки, навалившись здоровым плечом на замшелый столб. В опущенной руке сжимал тяжелое топорище, а кожаный чехол на лезвии едва скрывал хищный блеск стали. Его взгляд, сухой и колючий, прошивал воздух за ее спиной. Анне захотелось повернуться, чтобы узнать, куда направлен взгляд воина.

Но тут она разглядела, как Ратибор держится из последних сил: незаметно прижимаясь спиной к столбику калитки, едва удерживая равновесие.

— Что ты здесь делаешь?! — воскликнула она, кидаясь к нему. Выронив корзинку у ворот, подхватила его под руку, помогая удержаться на ногах. — Зачем встал? Я же сказала: приду — помогу встать.

— Тебя долго не было, — выдохнул он. — Беспокоиться начал.

— Да ещё и со двора вышел, — продолжила выговаривать она, одновременно помогая Ратибору вернуться в дом. — Да ещё и с топором…

И вдруг осеклась. В горле мгновенно пересохло. В памяти вспыхнуло: как странно купец взглянул на своего раба, когда она уходила. Анна заметила тот напряжённый взгляд краем глаза, но не придала значения.

— За мной следили?! — выдохнула она.

— Гречникам верить — в яму себя загнать, — проворчал Ратибор, наваливаясь всем весом на ее плечо. — Раб их за тобой до самого поворота лисой вился. Увидел меня, замер, как вкопанный, а потом назад дунул, только пятки засверкали.

Анна помогла Ратибору добраться до лавки и сесть. Лежать он отказался наотрез. Потом сбегала за корзинкой, которая так и валялась у ворот.

Выглянула на улицу с опаской. Показалось, будто там кто-то есть… Хотя за всё время, что прожила здесь, Анна не видела даже соседей. Только изредка замечала, как мимо проходили бесшумные, словно бесплотные тени, люди, старательно отворачивая лица от двора Ратибора.

Но на тропинке между соседними оградами никого не было. Скорее всего, раб сбежал, увидев, что она подошла к вооружённому воину.

Рыба и жир выпали из корзинки и извалялись в дорожной пыли. Прежде чем занести покупки в дом, Анна ополоснула их у колодца.

— Я рыбу купила, — улыбнулась она Ратибору. — Сейчас запеку в глине… И жир… Надо ещё мыло варить.

— Продала? — бровь Ратибора дёрнулась.

— Да, — она радостно рассмеялась. Достала узелок, присела на лавку рядом с ним и выложила четыре новенькие серебряные ногаты. — Купец сказал, что ещё возьмёт.

Она была горда своим успехом и не сразу заметила, как помрачнел Ратибор.

— Послушай, Анна, — он впервые назвал её по имени. Она даже немного удивилась — думала, он забыл… Ведь тогда он был так плох. — Ты мне веришь?

Она кивнула.

И тогда Ратибор продолжил:

— Ты принесла не просто серебро, ты принесла повод для зависти. В Тмутаракани за одну ногату перережут глотку, а за четыре сожгут избу. Чтобы тебя не тронули, придётся стать нужной. Не мне, а тем, кто в городе имеет вес.

Анна выслушала его внимательно и кивнула. Может, это и прошлое, но порядки во все времена похожие. Хочешь разбогатеть — будь готов платить тому, кто охранит тебя и твоё богатство.

А Ратибор тем временем подвинул одну ногату в сторону:

— Эту отнеси в храм и отдай игумену Никону на масло для лампад. Скажи: «От жены, что идёт заступничества Богородицы». Тогда Никон против тебя ни слова не скажет, а коли кто хулу возводить начнёт, так на твою сторону встанет.

Он перевёл дух и подвинул пальцем вторую монету:

— Вторую отнеси в рыбные ряды старому Ермию… Говорил я тебе об нём. Скажи ему, что Порей помнит Корсунь и просит приглядеть за своей долей в этом городе. Ермий поймёт. И с того часа будет у тебя в порту сто глаз и сто рук. Если кто из купцов опять за тобой соглядатая отправит, Ермий об том узнает прежде, чем человек тот дойдёт до конца улицы. И меры примет.

— Хорошо, — кивнула Анна. — Прямо сейчас отнести?

Ратибор взглянул на неё с невесёлой улыбкой и покачал головой:

— Завтра… Гречаник ничего пока делать не станет. Побоится. Видел раб его меня. Но завтра утром уже будет знать, что силы во мне прежней нет…

— А остальное? Закопать?

Ратибор улыбнулся. И в этот раз улыбка его была тёплой и лёгкой:

— Эту закопай… Можешь в мой горшок положить, знаешь где. И брать, когда и сколько нужно. Главное, без нужды монеты не светить и с умом тратить. Можешь в другом горшке, ежели хочешь свой схрон иметь.

— А эту? — Анна тронула последнюю монету.

— А эту неси Ермию, скажи, чтоб на резанки тебе сменял. И купи себе отрез на платье новое, убрус и бусы какие, пряников медовых, орехов калёных и другого, чего душа твоя пожелает… За труд радовать надо себя, хозяюшка…

Анна грустно рассмеялась:

— Ты даже не представляешь, насколько другого душа моя желает, Ратибор… — Она вздохнула и призналась: — По дому скучаю я…

— Так возвернись… — ответил он. И почудилось Анне, будто слово это через силу он произнёс. Будто на самом деле другое сказать хотел.

— Не могу, — мотнула она головой. — Далеко отсюда мой дом. Так далеко, что и всей жизни не хватит, чтоб добраться.

Она отвернулась, чтобы он не увидел слёзы на её глазах. А Ратибор тяжело вздохнул, обнял здоровой рукой и прижал к себе.

Глава 24

Хлопоты не заканчивались. После обеда Анна снова взялась за изготовление цемянки. Пропорции, в которых следовало смешивать керамический песок, кварцевый песок и гашёную известь, она не знала, но решила: для начала попробует сделать смесь в равных долях.

Смешала по ковшу всего, добавила воды, чтобы смочить песок, и начала мешать. Сначала ничего не происходило, а потом Анна почувствовала, что смесь меняется — превращается в тягучую, вязкую массу с влажным маслянистым блеском. С каждой минутой она становилась плотнее и плотнее. Брызги летели во стороны, застывая розовато-серыми пятнами на земле, на подоле, руках и даже лице... Она чувствовала из прохладное касание на своих щеках, еще не зная, что через час известь начнет немилосердно сушить и стягивать кожу.

И тут Анна поняла свою ошибку. Она так увлеклась процессом изготовления цемянки, что совсем не подумала, что будет делать дальше. Не позаботилась о формах, в которые выльет плиточную смесь.

Перед глазами встали квадратные деревянные ящички — такие мог бы вырезать Дражко, если бы она попросила заранее. Но сейчас уже поздно. Пока она добежит до мастера-древодела, цемянка загустеет настолько, что превратится в камень.

Надо было придумать что-то быстрое и простое. Анна обвела взглядом двор. Сердце колотилось: раствор в горшке на глазах терял подвижность, становясь тяжелым, как мокрый песок. Взгляд зацепился за конюшню. Точно! Там полно старой ветоши — можно положить на землю и использовать вместо дна формы.

Она рванула к конюшне, на бегу размышляя, из чего сделать борта. Прутья? Листья? Камни? Всё, что попадалось на глаза, совершенно не годилось. Анна смотрела по сторонам и совсем забыла про невысокий глиняный порожек, отделявший внутреннее пространство от внешнего. Споткнулась — и рухнула на землю, не удержав равновесия.

Зато решение было найдено.

Глина! Можно слепить бортики из глины — той самой, которую Анна накопала в раскопе и залила водой, чтобы размокла перед ремонтом пола. Прошло много дней, но, может быть, глина ещё не застыла и поддаётся лепке?

Повезло. Куча, которую она старательно поливала водой, всё ещё оставалась влажной, хотя заметно подсохла. Ковырять осевшую массу пришлось старым деревянным колышком, но глина поддалась. Она все еще была жирной и пластичной. Анна быстро скатала первую пробную «колбаску». Та не треснула. Решение было найдено.

Анна разложила полотно на ровной поверхности земли под шелковицей. Вспомнила, как отец, заливая бетонную дорожку на даче, накрывал участок куском шифера, чтобы солнце не высушило поверхность до того, как бетон наберёт крепость.

Положила колбаски, ограничивая небольшие, длиной с ладонь, квадратные плитки. Притащила загустевшую смесь, плюхнула её в форму и принялась выстукивать палкой, загоняя массу в углы и избавляя от возможных пустот. Чем плотнее ляжет цемянка, тем крепче получится плиточка.

Всего у Анны получилось восемь терракотово-розовых плиток. Она накрыла их лопухами, придавив края листьев камушками, и пошла отмывать руки от глины. Пальцы липкие, в трещинах и складках кожи застряли серые комочки — пришлось долго скоблить их деревянной щепкой, а потом ополаскивать в колодезной воде.

И тут вспомнила. Ратибор вышел к калитке босой… Надо бы ему тоже «деревянцы» сделать — но на торг ему ещё рано.

Зато у Анны есть глина. Очень много отличной глины, из которой можно сделать слепок ступни Ратибора. Подсушить его на солнце и отнести Дражко.

Анна вернулась в избу. Ратибор сидел на лавке, задумчиво глядя в потолок. На его лице играли тени от ставен — узкие полосы света и тьмы, будто природа сама пыталась прочесть его мысли.

— Ратибор, — начала она, стараясь говорить бодро, — у меня к тебе дело. Поможешь?

— Какое ещё дело? — он повернул голову, слегка приподняв бровь. В его глазах мелькнуло любопытство, но голос оставался сдержанным.

— Нужно сделать след твоей ступни. В глине.

Ратибор нахмурился:

— След? Для чего?

— Чтобы Дражко смог сделать тебе деревянцы, как у меня.

— Сандалии? — он усмехнулся. — Я воин. У меня есть сапоги…

— Но ты же не всегда в походе, — мягко возразила Анна. — Дома удобнее ходить в чём-то лёгком.

— У меня есть поршни…

— В поршнях ноги мокнут и преют.

Ратибор помолчал, потом кивнул:

— Ладно. Что делать?

Анна принесла кусок плотной ткани, расстелила на полу, сверху положила влажный глиняный блин и пригладила поверхность. Чтобы ступни Ратибора не прильнули к глине, припудрила поверхность сухой глиной — та легла тонким серым налётом, почти незаметным, но достаточным, чтобы избежать липкости.

— Стань сюда. Обеими ногами. И надави как можно сильнее, чтобы остался чёткий отпечаток.

Ратибор послушно наступил на глиняную плюшку. Анна внимательно следила, как его ступни вдавливаются в мягкую массу. Подмечала, как напрягаются мышцы на икрах, как пальцы слегка сгибаются, приспосабливаясь к непривычной поверхности.

— Ещё чуть глубже… Вот так. Отлично!

Она осторожно вынула его ноги, осмотрела оттиски. Линии были чёткими, глубина — равномерной. Даже мелкие складки кожи отпечатались, будто сама природа оставила свой автограф.

— Хорошо получилось. Теперь надо подсушить на солнце, а завтра отнесу Дражко. Он сделает по этим слепкам обувь — точно по твоей ноге.

Ратибор посмотрел на глиняные отпечатки, потом на Анну. И кивнул.

— Неси… Посмотрим, что из этого выйдет.

Глава 25

Анна поднялась с рассветом. Дел на сегодня было запланировано слишком много, чтобы валяться на жёсткой лавке, наслаждаясь покоем, тишиной и утренней свежестью. К тому же ей не терпелось посмотреть, что получилось из вчерашнего замеса. Вдруг все её труды пошли даром?

Ратибор спал. Вчерашняя короткая прогулка не вызвала жара, но принесла сильную усталость — по лицу воина было видно, как нелегко ему дался этот выход.

Анна на цыпочках вышла из дома. Первым делом проверила плитки. Присела на корточки перед разложенной тканью и откинула съёжившиеся, подсохшие листья лопуха.

Плитки, разложенные на земле, за ночь преобразились. Вчерашняя рыхлая масса стала матовой и плотной. Цвет из ярко-розового сделался нежно-пастельным, коралловым. Анна осторожно коснулась края: поверхность была сухой и чуть тёплой, но внутри ещё чувствовалась сырая тяжесть.

«Рано, — подумала она. — Если их сейчас тронуть, сломаются, пойдут трещинами. И весь труд — псу под хвост».

Надо подождать ещё пару дней для верности.

А пока — пора собираться на торг. Анна взяла корзинку, сунула узелок с тремя монетами за пазуху. Четвёртую она ещё вчера закопала в пустом горшке — решила, что должна создать свой схрон. Так ей было спокойнее. Но от Ратибора не прятала: он видел, где её ногата спрятана. Это было честно.

Первым делом Анна решила зайти в храм и отдать пожертвование игумену. Потому что это по пути. И потому что ей было страшно.

Она помнила его взгляд и скрюченный палец, которым священник тыкал в неё, говоря что-то про то, что будет следить. И боялась: если пройдёт мимо храма, потом уже туда не вернётся.

Белизна стен церкви Богородицы вблизи оказалась обманчивой. У самого фундамента побелка пошла серыми пятнами от сырости, а чуть выше, у дверного проёма, штукатурка отвалилась целым пластом, обнажая нарядную, полосатую кладку из тонкой плинфы и розового, как утренняя заря, раствора.

Ворота — массивные створки из мореного дуба, обитые кованым железом — были призывно распахнуты. Над дверями располагалась арочная ниша, где пряталась небольшая фреска: женщина, по всей видимости Дева Мария, держит перед собой щит с ликом Младенца Христа.

К входу вели широкие щербатые ступени из белого известняка. У подножия каменных ступеней её встретила глухая стена запахов: кислого пота, немытой шерсти и гниющих повязок, приправленная едкой морской солью.

Нищие облепили вход, как серые тени: здесь были и калеки-дружинники с пустыми рукавами, и слепцы в засаленных скуфьях, выставившие перед собой деревянные плошки. Десятки рук — костлявых, изъеденных язвами и грязью — потянулись к её подолу, а над площадью взвился нестройный гвалт молений, больше похожий на голодный лай.

Анна невольно затаила дыхание, стараясь не смотреть в воспалённые глаза, и крепче сжала в кулаке пустую корзинку. Она уже видела впереди спасительный полумрак храма, как вдруг путь ей преградил человек в тёмно-коричневой длиннополой хламиде, подпоясанной суровой верёвкой.

Он возник на пороге внезапно, словно вырос из каменных плит. Его глаза, глубоко посаженные и цепкие, на мгновение прищурились, изучая «дерзкую» женщину, а затем он, не произнеся ни слова, вскинул руку с тяжёлым дубовым молотом.

Б-бах!

Удар обрушился на висящую над притвором доску прямо над головой Анны. Звук был таким плотным и резким, что её буквально отшатнуло назад. Вибрация прошла сквозь зубы и отозвалась в самом солнечном сплетении.

Пока она хватала ртом воздух, парамонарь нанёс второй удар — медленный и торжественный, официально открывая время для молитвы. Нищие за её спиной мгновенно притихли, а мужчина, коротко кивнув внутрь храма, отступил в тень, освобождая проход.

Анна вошла в тёмное, гулкое помещение. Ей приходилось бывать в церквях там, в своём времени, и больше всего её поразил контраст.

Здесь не было нарочитой, ослепляющей роскоши, к которой привык глаз человека XXI века.

Вместо золочёного глянца её встретили шершавый камень и матовая поверхность древней плинфы. Здесь не было ощущения, что церковь — это богатая корпорация, возвышающаяся над толпой. Напротив, всё вокруг казалось монументальным, но доступным, словно этот храм был не дворцом для Бога, а Его крепостью, суровой и надёжной, готовой спасти всех, кому нужна защита.

Священнослужители здесь не казались недосягаемыми небожителями в парче. В этом полумраке, среди запаха воска и сырой земли, Анна почувствовала нечто забытое: архаичную простоту. Здесь Бог был ближе к человеку — не через блеск золота, а через тяжесть камня и искренность грубого письма на иконах.

И это отозвалось в ней, что-то дрогнуло внутри, заставив судорожно вздохнуть от близости чего-то особенного, возвышенного и недоступного. Если Бог и существует, то именно в таких храмах, как этот.

Рука сама взметнулась вверх, чтобы перекреститься. Неумело, криво и, скорее всего, неправильно…

— Не мучай руку, дочь моя, — тихо произнёс тот самый старик, что приходил во двор к Ратибору, и в его голосе не было строгости, лишь глубокое, проницательное спокойствие. — Вижу, что сердце твоё рвётся к Заступнице быстрее, чем персты привыкли складываться в знак креста.

Он стоял чуть в стороне, прячась в тени колонны и смотрел на нее. А потом подошел, аккуратно сложил её пальцы в двоеперстие — указательный и средний вместе, символ двойственной природы Христа — и помог ей коснуться чела.

— Вера в тебе, как молодая лоза: сил много, а опоры пока нет. Но то дело поправимое. Ты пришла к Ней, — он кивнул на суровый лик Богородицы, — а Она не по рукам судит, а по нужде, с которой человек порог переступил. Стой прямо, не бойся. Я научу тебя и слову, и жесту, коль душа твоя того просит.

— Спасибо, — смущённо пробормотала Анна.

Никон едва заметно улыбнулся в бороду и ответил:

— И тебя спаси Господь. Доброе слово — лучший притвор для молитвы. А сейчас останься, дочь моя, — тихо сказал он, отступая в тень. — Послушай, посмотри, как свет борется с тьмой. Спешка — от лукавого, а Заступница любит тишину.

Анна осталась. Она стояла всю службу, впитывая гулкое пение и запах плавящегося жира, а её взгляд то и дело возвращался к розовым швам на стенах и трещинам в штукатурке.

Когда последний прихожанин покинул притвор, она подошла к игумену. Рука её больше не дрожала. Она протянула ему ногату, и в тишине пустого храма блеск серебра показался Анне особенно ярким.

— На нужды храма. Заступничества прошу у Богородицы…

Глава 26

Анна вышла на свет и с удивлением огляделась. Ей казалось, что служба продолжалась не больше получаса, но утро уже было в самом разгаре — обычно в это время она уже возвращалась домой. Народу на торгу было — не протолкнуться. Следовало поспешить: защита от шпионов греческого купца им с Ратибором нужна сейчас, а не завтра.

Анна почти бежала. Запах рыбы — резкий, бьющий в нос — вёл её лучше любого указателя. Она знала: если опоздает, Ермий уйдёт в свои портовые кабаки или на перевалку грузов, и тогда ищи ветра в поле.

На рядах уже вовсю шло потрошение: ножи так и мелькали в руках рыбаков, отделяя головы и хвосты для вечерней ухи. Анна спросила, как найти старого Ермия, у рыбака, убиравшего пустые корзины. Тот ткнул пальцем на седого, жилистого мужика, который стоял в самом центре этого хаоса, опираясь на бочку. На его кожаном фартуке подсыхала чешуя, блестя на солнце, как кольчуга.