Хозяйка лукоморья

Глава 18

Ряд древоделов обнаружился неожиданно быстро — словно сам собой вырос за углом, где пахло свежей стружкой и смолой. Анна не стала медлить: решительно направилась к самому крайнему мастеру — высокому, худощавому парню, напоминавшему колодезный журавль. Его длинные руки привычно сжимали скобель, а взгляд был сосредоточен на работе.

— Здрав будь, мастер, — произнесла Анна, слегка склонив голову в приветственном жесте.

Мастер оторвался от дела, окинул её внимательным взглядом и ответил пожеланием здоровья.

— Сможешь ли ты, мастер, сделать мне из дерева штуку, которую ещё никто не делал? — без предисловий спросила Анна.

— Сложная ли? — вскинулся мастер, прищурившись. В его голосе звучала настороженность человека, привыкшего к простым заказам.

— Не столько сложная, сколько необычная, — мягко улыбнулась Анна. — Мне нужна подошва из дерева.

— Подошва? — брови мастера поползли вверх. Он явно не мог представить, о чём идёт речь. Подошва — это же у сапога… или у башни… или у горы. А всё одно, не его это дело.

— Да, — кивнула Анна. — Такая деревянная дощечка с выемкой для ступни…

— Грязеступы, что ли? — догадался мастер, и в его глазах мелькнуло облегчение.

— Да-да! — обрадовалась Анна. — Грязеступы.

— Добро, — кивнул мастер, потянулся к небольшой чурке и взял её в руки. — На какие поршни их меришь: на меховые, али летние?

— На босу ногу, — улыбнулась Анна, уверенная, что теперь=то он точно понял.

Но мастер снова замер, на этот раз с занесённым ножом. Его лицо выразило полное замешательство.

— На босу ногу? — заморгал он, словно пытаясь прочесть в её словах скрытый смысл.

Анна почувствовала, как между ними растёт стена непонимания.

— Да, — терпеливо повторила она. — Дощечка с выемкой для ступни… Чтоб ноге удобно было. И с дырками для ремешков.

Мастер несколько раз моргнул, потом резко бросил чурку на верстак. Его движения выдавали раздражение человека, столкнувшегося с необъяснимым. Он быстро разровнял перед собой пыльную землю и кивнул:

— Черти, что тебе надобно. А то ишь… Дырки, выемки…

Анна не стала спорить. Огляделась, нашла подходящий камень и, поставив ногу посреди ровного участка, быстро обвела свой кед, отступив от края на половину мизинца.

— Вот такой формы надо подошву выстругать, — пояснила она, указывая на контур. — И вот здесь, — ткнула пальцем, обозначая четыре точки, — просверлить дырки. И сделать выемки для ступней…

Её слова повисли в воздухе. Как объяснить то, что ещё не существует в этом мире? В этот момент она заметила за спиной мастера ведро с мягкой, влажной глиной.

— Дай-ка глину… Покажу, как надо… — попросила она.

Мастер, уже готовый на всё, молча протянул ей ковш. Анна вылила глину на землю, разровняла рукой до состояния плоской лепёшки, припорошила сверху пылью. Затем, не колеблясь, сняла кед и наступила босой ногой на мягкую поверхность, оставив чёткий след.

Мастер замер. Его глаза широко раскрылись — он никогда не видел таких ног. Белые, нежные, без следов въевшейся грязи, без грубых мозолей и обломанных ногтей. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на благоговение.

— Лебедушка… — вырвалось у него.

Анна оставила отпечаток второй ноги, затем присела на корточки и острым краем камня обвела форму будущих подошв, отступая от края слепка на мизинец.

— Вот так, — её голос звучал спокойно и уверенно. — Пятка должна быть чуть выше носка, мысок — слегка закруглённым, чтобы не спотыкаться. Здесь, — она пальцем обозначила четыре ямки на слепке, — нужны дырки для кожаных ремешков. А снизу вырежь ямки, чтобы узлы не стёрлись.

Мастер опустился на колени, словно перед чем-то священным. Он внимательно изучал отпечатки ног, проводя пальцами по контурам, будто пытался постичь тайну, скрытую в этих следах.

— Ну, как сделаешь? Заплачу два куска мыла, — мягко напомнила Анна.

Он поднял на неё взгляд, в котором читалось восхищение и любопытство.

— Сделаю… Приходи, когда солнце над головой встанет.

— Хорошо, — кивнула Анна, пряча улыбку. — Буду к обеду.

Она сделала всего два шага от лавки, когда её догнал вопрос:

— А из какого дерева делать-то?

— Из того, что не боится воды и грязи, — рассмеялась Анна.

Пока мастер трудился над необычным заказом, она занялась неотложными делами. Быт без холодильника диктовал свои правила. Продукты надо было покупать часто и по чуть-чуть, чтобы ничего не испортилось.

У рыбака с обветренным лицом Анна обменяла мыло на пару больших свежих рыбин, которых рыбак вручил ей вместе со старой корзинкой, выстланной влажными водорослями для защиты от солнца.

Дальше она направилась к овощным рядам. Старушка с проницательными глазами, увидев мыло, оживилась:

— Репу хочешь? Свежая, крепкая. Гарнец дам, да две горсти сушеного кизила в придачу. К рыбе добавь, когда готовить будешь, мужику твоему понравится.

— Договорились, — улыбнулась Анна.

Старушка ловко отсыпала отборную репу в корзинку к рыбе и протянула мешочек с тёмно- красными ягодами. Анна же отдала ей завернутое в лопух и перетянутое лыком мыло. Старушка тут же надорвала листи ткнула пальцев в мягкий колобок, чтобы убедиться, что ее не обманули.

— Добро, — кивнула она. — Хорошее у тебя мыло, хозяюшка.

Потом Анна попробовала продать мыло за деньги, не привыкла она к обменам и все еще чувствовала себя неловко. Но сколько бы она не ходила по лавкам, к каким торговцам бы не предлагала мыло, а все одно... Они только руками разводили, мол, на обмен возьмем, слышали, что народ мыло твое хвалит, а резанок — нет...

Время пролетело незаметно. Солнце подбиралось к зениту, и оставалось совсем немного времени, чтобы отнести припасы домой, проверить, как чувствует себя Ратибор, и вернуться к мастеру за долгожданными подошвами.

Глава 19

Мастер ждал Анну у верстака. В руках он бережно держал две дощечки — тёмно-коричневые, гладко отшлифованные, с продуманными изгибами, точно повторяющими форму ступни. Задняя часть чуть приподнята, носок аккуратно скошен и закруглён, по краям выведены четыре отверстия. Сверху — тщательно вырезанные выемки пяточки, свода и каждого пальчика, снизу — аккуратные насечки и ямочки для узлов.

— Ну, гляди, — протянул он подошвы. — Получилось, как ты хотела. Красиво вышло, а?

Анна взяла изделия в руки. Они оказались удивительно лёгкими, тёплыми, с тонким ароматом древесины и льняного масла. Качество исполнения поразило её: такие сандалии не стыдно было бы носить и в её родном мире.

— Прекрасно, — с искренним восхищением выдохнула она. — Просто прекрасно.

Мастер усмехнулся:

— Так ты и вправду собираешься в этих штуках ходить? Они ведь на греческие сандалии похожи?

— Именно так, — подтвердила Анна. — Я собираюсь сделать сандалии.

— А-а, — в глазах мастера вспыхнуло понимание. — Тогда всё ясно. Я так и подумал. Потому и пропитал их смесью жира, воска и льняного масла. Теперь не рассохнутся, не потрескаются. Только смотри — если намочишь, суши в тени, а не на солнце.

Он ненадолго замолчал, затем с неподдельным любопытством добавил:

— Когда сделаешь, покажешь, что получилось? Очень уж интересно.

— Конечно, — пообещала Анна. — Как только закончу, приду.

Следующим пунктом назначения стали ряды кожаных дел мастеров. Анна без труда отыскала лавку, где торговали обрезками сыромятной кожи — не самой дорогой, но прочной и гибкой. За шарик мыла хозяин щедро отсыпал ей целый ворох обрезков и вдобавок вручил короткий, старый, но безупречно острый нож — чтобы было удобнее нарезать ремни.

По пути домой Анна мысленно прокручивала процесс создания перемычек: разрезать кожу на ленты, затем сплести их в изящные косички — так получится и прочно, и красиво.

Устроившись на крыльце, где солнечный свет падал ровно и ярко, Анна разложила материалы: деревянные подошвы, кожаные полосы и острый нож. Первая же попытка разрезать кожу показала: сыромятка слишком жёсткая. Такая обувь будет натирать и царапать кожу при каждом шаге.

Анна задумалась, затем решительно взяла большой глубокий черепок. Плеснула туда немного жидкого мыла и столько же застывшего топлёного нутряного жира, который хранился в прохладе избы и использовался для жарки. Тщательно размешала ингредиенты, добиваясь однородной массы. Потом начала добавлять горячую воду — по капле, чтобы смесь не расслоилась, а превратилась в нежную эмульсию.

Замочив несколько кусков кожи в тёплом растворе, Анна с надеждой наблюдала за процессом. Она рассчитывала, что смесь одновременно разрыхлит волокна кожи и пропитает их маслом — тогда материал сохранит мягкость и не затвердеет со временем.

Спустя несколько часов кожа заметно изменилась: потемнела и стала податливой, словно мокрая тряпка. Анна аккуратно разложила полоски на краю очага в тени шелковицы и оставила на ночь — чтобы просохли естественным путём.

Наутро кожа преобразилась: стала мягкой, эластичной и удивительно приятной на ощупь. Анна взяла старую доску в качестве линейки и нарезала кожу на ровные узкие ленты. Затем, выбрав три полоски, принялась плести косичку — аккуратно, плотно, чтобы конструкция получилась надёжной.

Когда первая перемычка была готова, Анна тщательно примерила её к подошве, продевая через отверстия и закрепляя прочным узлом. Повторила процедуру с остальными перемычками.

Результат превзошёл ожидания. Сандалии выглядели удивительно гармонично: тёмная древесина подошв изящно сочеталась со светлой плетёной кожей, а плавные изгибы подчёркивали продуманность конструкции. Анна надела их, встала и сделала несколько пробных шагов.

Ощущения оказались превосходными: обувь сидела идеально, ступня лежала как влитая, а общий вес был почти неощутим.

Однако обнаружился один недостаток: при ходьбе сандалии били по пяткам. Дерево оказалось слишком жёстким для ног, не привыкших к твёрдой подошве.

Анна не стала долго размышлять. Быстро вырезала из мягкой кожи две скруглённые стельки-заплатки для пяток — такие, чтобы доходили до середины стопы. Оставалось самое сложное — надёжно прикрепить их к подошве.

Она перебрала варианты: клейстер из муки слишком недолговечен, смолы под рукой нет, клей из остатков кожи потребует много времени и всё равно будет бояться влаги. А ей нужна была обувь, способная выдержать дождь и не подвести в нужный момент.

В голове щёлкнул верный вариант. Анна направилась в дом и открыла сундучок. Там, припасённые с прошлого похода на торг, лежали шарики курта — сушёного творога.

Она бережно растерла курт в порошок между двумя камнями, затем добавила немного известкового молока. Творожные крупинки мгновенно вступили в реакцию, превращаясь в крепкий казеиновый клей, устойчивый к влаге.

С предельной аккуратностью Анна нанесла клей на подошвы, прикрепила стельки и плотно прижала их, встав всем весом. Нужно было добиться идеального прилегания — чтобы каждая кожаная заплатка заняла своё место в соответствии с анатомией её стопы.

Результат стоил всех усилий: лёгкая, изящная обувь, которую невозможно было заподозрить в «самодельности». Каждая деталь выглядела продуманной, а общий облик сочетал простоту и элегантность.

С сияющей улыбкой Анна вошла в избу. Ратибор, полусидя на ложе, повернул голову на звук шагов.

— Что это за стук? — спросил он, слегка нахмурившись.

— Это я сделала себе обувь, — Анна шагнула вперёд, демонстрируя сандалии. — Смотри.

Ратибор внимательно разглядывал необычную обувь. Его молчание длилось долго, словно он пытался осмыслить увиденное. Наконец, он медленно кивнул — многозначительно, будто разгадал какой-то важный секрет.

— Красиво, — произнёс он сдержанно. — И удобно?

— Очень, — подтвердила Анна, делая ещё один шаг. Сандалии тихо простучали по глиняному полу.

На лице Ратибора появилась едва заметная, но тёплая улыбка.

— Никогда такие не видел, — признался он.

Глава 20

После завтрака Анна взялась за дело, которое откладывала несколько дней: молоть кремниевую крошку в мелкий песок на самодельной мельнице. Ей всё ещё хотелось попробовать сделать плитку из цемянки и уложить в избе пол, который не боится воды. Мысль о сухом, прочном покрытии грела душу — не придётся латать глиняные ямы, не будет сырости, не будет пыли.

Работа оказалась куда тяжелее, чем она предполагала. Жернова, ходившие на холостом ходу довольно легко, мгновенно стопорились, стоило насыпать между ними раздробленные кремниевые черепки. Каждое вращение требовало упорства и силы — словно она боролась не с камнем, а с упрямым зверем, который норовил вырваться, вывернуться, сломать руки.

Лоб быстро покрылся испариной; капли стекали по вискам, затекали за ворот рубахи. Мышцы ныли от непрерывного напряжения, а ладони начали саднить — грубая кромка рукояти вгрызалась в кожу, оставляя красные полосы. В воздухе висела тонкая, едкая пыль, которая оседала на губах, скрипела на зубах, забивала ноздри.

К тому же Анна старалась не шуметь. Она знала: если Ратибор увидит или услышит, как она мучается с жерновами, непременно попытается встать и помочь. А этого допускать нельзя. После той ночи, когда он принёс жернова и мучился от горячки, его состояние лишь слегка улучшилось — но стоит ему перетрудиться, жар вернется. И Анна уже может с этим не справится.

Через полчаса кожа на пальцах стала тонкой и чувствительной — ещё немного, и появятся мозоли. Анна остановилась, разглядывая покрасневшие ладони. Если ничего не предпринять, завтра они покроются кровавыми волдырями, и она не сможет не только молоть керамику, но даже удержать ложку без боли.

Недолго думая, она обмотала кисти мягкими кожаными полосками, оставшимися после изготовления сандалий. Кожа была тонкой, но прочной, и плотно облегала руки, смягчая давление. Затем смочила кусок льняной ткани, отжала и аккуратно завязала лицо, оставив только глаза. Ткань тут же пропиталась пылью, но дышать стало легче — кремниевая крошка больше не душила, не заставляла кашлять и чихать.

Солнце медленно ползло по небу. Анна работала, считая обороты, прислушиваясь к скрипу жерновов и собственному дыханию. Время от времени она останавливалась и тайком заглядывала в дверь: Ратибор лежал на лавке и, кажется, дремал. Его грудь поднималась ровно, лицо было спокойным.

Когда солнце склонилось к закату, а небо окрасилось в тускло-оранжевые тона, Анна наконец оставила жернова. Она смолола всю заготовленную крошку. Теперь перед ней стояло полуведра некрупного керамического песка — ровного, серовато-розового, с мелкими искрящимися вкраплениями. Завтра можно будет браться за следующий этап: замешивать цемянку, пробовать лепить плитки и искать способ их обжечь.

Тело ныло от усталости, руки дрожали, а в голове гудело от монотонного шума, будто там до сих пор крутились тяжёлые камни. Она тихо прошла в избу, стараясь не привлекать внимания, и на мгновение замерла в дверях, вдыхая тёплый запах сухих трав и ягод кизила, висящих под потолком.

Ратибор поднял на неё взгляд. Его глаза, обычно острые и внимательные, сейчас были мягкими, полными тихой заботы.

— Ты бледная, — заметил он. — Что-то случилось?

Анна заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла слабой, но искренней — она не хотела его тревожить.

— Всё в порядке. Просто устала немного.

Она опустилась на лавку напротив него, стараясь не показывать, как болят мышцы. Каждый сустав словно наполнился свинцом, а кожа под кожаными обмотками горела.

Ратибор продолжал смотреть на неё. Он словно чувствовал, что она не открыла ему всю правду. Вот-вот спросит, чем она занималась весь день. А может, он уже знал — треск от перемалываемых черепков был довольно громким, и сквозь щели в стене проникал едкий запах кремниевой пыли.

И тогда Анна сделала то, что делали женщины во все времена: увела разговор в сторону, переключив внимание Ратибора.

— Сегодня утром я пыталась продать мыло, — начала она, глядя в пол. — Но всё без толку. Никто не даёт денег. Все хотят только на обмен.

Она вздохнула, провела ладонью по лицу, словно стирая следы усталости. В воздухе повисла пыль, поднятая её движениями, и на мгновение Анна показалась себе призраком — бледным, измученным, почти прозрачным.

— А мне не нужно лишнее. Продукты негде хранить — всё портится. Я даже платье купить не могу. Готовых нет. Только ткани. А я… — она запнулась, подбирая слова, — я никогда не шила руками. Максимум — пришивала пуговицы.

Ратибор слегка приподнял бровь, но промолчал. Пуговиц здесь ещё не знали, и её речь остались для него загадкой. Он лишь слегка наклонил голову, словно пытаясь понять, что скрывается за её словами.

— К тому же, — продолжила Анна, — ткани, которые дают на обмен, слишком грубые. А те, что мягкие и красивые, продают только за серебро.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как вечерний воздух перед грозой. В углу стрекотал сверчок, а за окном первые капли дождя ударили по крыше, будто отсчитывая секунды.

Наконец Ратибор нарушил молчание:

— С таким товаром тебе, хозяйка, прямая дорога к гречникам. У них в Царьграде чистоту любят, а за доброе мыло они не поскупятся — отсыплют серебра, на которое ты у них же и шелков купишь, и швею искусную наймёшь.

Анна задумалась. Мысль была здравой. Греки, торговавшие на местном торге, всегда выглядели опрятно: их одежда блестела чистотой, волосы были аккуратно убраны, а от кожи исходил тонкий аромат благовоний.

— Ты прав, — кивнула она, и в её глазах загорелся огонёк решимости. — Завтра пойду к ним. Попробую договориться.

Ратибор улыбнулся — едва заметно, но тепло. В этой улыбке было что-то от прежнего воина: уверенность, знание, что мир не ограничивается стенами избы.

— Только осторожнее будь. Гречники хитрые и каждого пальца обвести хотят. Не верь их речам льстивым и взглядам.

— Хорошо, — кивнула она. — Я буду осторожна.

Анна встала, взяла убрус и отправилась к колодцу под шелковицей. Надо помыться и готовить ужин...

Глава 21

Утром Анна собралась на торг. В доме ещё царил полумрак — тонкие лучи рассвета едва пробивались сквозь щели в ставнях, окрашивая беленые стены в бледно-розовый цвет. Воздух был прохладным, с лёгким запахом сушёных трав, висящих под потолком.

Анна привычно намотала убрус на голову, аккуратно убрав все пряди. В корзинку она бережно уложила куски мыла, завёрнутые в свежие листья лопуха и связанные лыком.

Оглянувшись, она увидела Ратибора. Он лежал на лавке и внимательно следил за ее сборами.

— Как вернусь, помогу тебе сесть, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — А пока лежи. Я постараюсь побыстрее.

Ратибор медленно кивнул, не сводя с неё внимательного взгляда. В его глазах читалась тревога, но он не стал удерживать её.

— Помни, что я тебе про купцов-гречников говорил, — произнёс он, понизив голос. — Осторожнее будь. Не верь речам льстивым. А если кто схватить попытается, бей своей деревяшкой прямо по подъёму стопы. Сломать не сломаешь, а взвоет грек знатно. А ты беги. Да не к страже — там люди воеводы, тебе помогать не станут. Найди старого Ермия на рыбных рядах, да скажи ему: «Тот, кто вынес тебя из огня под Корсунью, просит присмотреть за его долей». Запомнила?

Анна кивнула, повторяя про себя его слова, словно заклинание:

— Запомнила: бить по ноге и бежать на рыбные ряды к старому Ермию.

— Славно… Иди. И помни: лучше потерять товар, нежели жизнь.

Она задержала взгляд на нём ещё на мгновение, улыбнулась, а потом повернулась и вышла за порог.

Утренний воздух был свеж, напоён ароматами: печёного хлеба, горьковатой полыни и соли. Солнце только-только поднялось над плоскими крышами мазанок, и длинные тени лежали на узкой улочке, превращая её в узорчатую мозаику света и тьмы.

Анна шагнула вперёд. Её деревянные сандалии — лёгкие с плетеными кожаными перемычками — стучали по утрамбованной земле, издавая характерный, чуть щёлкающий звук. Люди невольно оборачивались, провожая ее взглядом. Кто-то перешёптывался, кто-то откровенно разглядывал, а один мальчишка даже побежал следом, пока мать не окликнула его.

Но Анна шла ровно, не опуская глаз. Она помнила слова Ратибора: «Люди боятся того, чего не понимают». И если они боятся — значит, она не должна показывать страха.

Сначала Анна заглянула к мастеру-древоделу, тому самому, что вырезал ей подошвы для обуви. Его лавка стояла на окраине торга. Из приоткрытой двери доносился запах свежесрубленного дерева, стружки и рыбьего клея.

Мастер сидел у верстака, сосредоточенно стругая доску. Его широкие ладони крепко держали инструмент, а на предплечьях выступали жилы от напряжения. Услышав шаги, он поднял глаза — и на лице его появилась тёплая, искренняя улыбка.

— Ну, как получилась твоя задумка? — спросил он, отложив инструмент. В голосе его звучало неподдельное любопытство.

— А ты сам посмотри, — улыбнулась Анна и слегка выдвинула ногу вперёд, давая мастеру возможность полюбоваться и сандалией, и белоснежной женской ножкой, выглядывающей из-под подола.

Дражко прищурился, наклонился ближе, разглядывая обувь с почти детским восторгом.

— Лепо, — кивнул он наконец. — А дозволишь поближе взглянуть?

Анна осторожно сняла сандалию и протянула ему.

Мастер взял обувь обеими руками, повертел, провёл пальцами по плетёным перемычкам, проверил узлы, которыми кожаные полоски крепились к подошве. Провел пальцем по кожаной заплатке на пятке. Его глаза загорелись интересом.

— Позволишь ли ты, хозяюшка, мне и другим мастерам делать такие «деревянцы»? — спросил он наконец. — Уж больно ладно придумано. В нашем порту, где в распутицу грязь по щиколотку, люди за такое благодарить станут. Ногам сухо и вид справный.

Анна улыбнулась:

— Конечно, делайте. Чем больше людей будут носить — тем лучше.

Мастер благодарно кивнул:

— Спасибо, хозяюшка. Мастер Дражко добро помнит. Если что — обращайся.

Глава 22

От мастерской Анна направилась к лавкам греческих купцов. Она не стала долго выбирать — зашла в первую же, где торговали тканями.

Внутри было прохладно и полутемно: плотный полотняный навес над входом почти не пропускал прямых солнечных лучей, лишь рассеянный свет пробивался сквозь ткань, создавая в лавке приглушённое, почти таинственное освещение. Воздух был напоён тонкими ароматами: благовоний, воска, старой древесины и — едва уловимо — морской соли, будто сам дух дальних странствий проник сюда сквозь щели в стенах.