Охранник для президента
- -
- 100%
- +
Всё происходило в полумраке громадного и изнутри помещения: своды полукругом уходили куда-то в высочину, было просторно, свободно, не боязно. Цепочка приезжих выстроилась в очередь к золочёному шатровому сооружению: все поднимались по одному на возвышение, на котором в таком же обрамлении была рака с мощами. И, крестясь, притихшие паломники трижды наклонялись под эту небесно-благодатную сень к месту нахождения ног, живота и головы, – к тому, что было внутри.
Когда дошла очередь до Глебова, постоял он внаклонку в раздумчивой полутьме над золочёным сооружением и после, как очнувшись, прошёл дальше, на выход, лишь чуя в себе усилившиеся толчки горячей крови.
А некоторые паломники успели по душевному желанию приложиться ещё и к некоторым иконам, хотя кто-то невидимый уже аккуратно поторапливал на выход. На улице сопровождающий поп повёл всех на ужин, чем немало удивил, например, того же Саню Глебова, не привыкшего к подобной посторонней заботе. Покормили их в низком сводчатом помещении, именуемом трапезной.
Там стояли простые длинные столы с такими же скамейками, за которыми, ей-богу, елось-уписывалось за обе щеки, а на верхосытку случился чай со странным, ранее многими не изведанным вкусом. Оказалось, сия заварка называлась травой снить, коей в течение несколько лет в уединении лишь и питался сам батюшка Серафим: как и выжил, уму было непостижимо. Также нелишне было вспомнить, что всех приезжающих в эти таинственные края святой старец заповедовал поить-кормить и спать укладывать бесплатно, что, конечно же, и исполнялось дивеевскими монахинями добросовестно.
Автобус, вырулив, отправился по сонным улочкам между деревянных домов к одной из окраинных монастырских гостиниц, где было отведено место для путешественников: спустились вниз к маленькой речушке, поднялись в горушку, бесшумно подплыв к двухэтажному продолговатому зданию гостиницы. Перед заходом в помещение поп пригласил желающих вскоре после устройства сходить окунуться в святом источнике Казанской Божьей Матери, – так и сказал, чему-то сам себе улыбаясь.
В чужой монастырь со своим уставом у нас не принято хаживать, поэтому ещё при входе сняв обувь, все за порогом степенно и неслышно показывали усталой женщине за небольшим столиком свои паспорта, после чего следовало распределение по спальным местам.
Покой чувствовался исключительный: сразу любой душе в здешних краях становилось уютно и точно кем-то охраняемо. Правда, гостиницей помещение можно было именовать с некоторой натяжкой: в обычных, без прикрас, комнатах стояли лишь двухъярусные нары, да висели на стенах простенькие иконки, в основном на картонках, небольшие. Зато до чего, разбросав руки-ноги, можно славно раскинуться на этих нарах: любые матрацы-перины утомлённому, желающему отдохновения телу и в подмётки не годились!
Но уже кликали желающих пойти к Казанскому источнику, что находился пониже гостиницы: на окраине села Дивеево за Голубиным оврагом, о котором местное предание сохранило память, как о троекратном явлении на том месте Божией Матери. А окрестные жители ещё тогда пообещали устроить здесь церковь, но исполнили сие обещание в лице своих потомков уже в наши дни, когда близ источника была возведена деревянная церковь и построена купальня. Многим в целебных водах святого источника даруется облегчение от различных недугов; и особенную помощь получают бесноватые.
Обо всём этом и поведал поп с перекинутым через шею полотенцем, идя по дороге к источнику в обычной, выпущенной поверх брюк рубашке. И, словно в подтверждение его рассказа, возле самой купальни две женщины, назвавшиеся трудницами, вперебивку поведали историю, случившуюся не более, как двумя часами назад. Так же, как и эти паломники, одна приехавшая, окунувшись в святой источник, заорала не по-людски, настолько страшно, будто внутри её обнаружилась такая нечеловеческая сила, что у всех от услышанного рёва бесноватой встали дыбом волосы, и они ещё толком не могли прийти в себя.
И без того не собиравшемуся к этому источнику Глебову стало не по себе: сунься с такой весёлой компанией в воду, а вдруг в ней кто-то взаправду окажется, что тогда? Ведь не хотелось подниматься: глянь, а все как по команде потянулись на выход, что он, рыжий? И хлопай сейчас, как дурак, глазами: как бы это дышло куда не вышло! Можно и смотаться втихаря, но и остальным не лучше: даже «царь», что опять соседом по нарам оказался, нынче тоже незаметно заоглядывался.
Примером явился сам поп, уверенно шагнувший к невеликой по размерам, крашенной светло-голубым деревянной купальне, следом молчаливо потянулась и остальная часть мужеского сословия. И женской половине, терпеливо дожидающейся очереди под тускловатым освещением не могло, конечно, видеться, что внутри было почти потемнее тёмного, лишь снизу отблескивала вода этого старинного источника.
Пол на поверку оказался совершенно сырым и, раздеваясь, кто как мог, развешивали одежду на обыкновенные гвозди, а с самих стен смотрели на происходящее тоже поблескивающие иконки, тем самым придавая некую бодрость духа собравшимся. И опять не подкачал сопровождающий: раздевшись, он перекрестился и по трапику спустился в воду, которая оказалась всего-навсего не выше плеч.
«Во имя Отца, – ушёл он под воду, сразу появляясь оттуда с широко распахнутыми глазами и хватая воздух, – и Сына, – вновь погружаясь в святой источник, – говорил священник, – и Святого Духа», – закончил он действо и стоял, тяжело дыша и смотря перед собой.
Следом, без раздумий, ступил в купальню «царь»: тот, на удивление всё спокойно исполнив, поднялся с батюшкой наверх, чтобы одеться. Кстати, полотенцами они не вытирались, лишь промокнулись. Потихоньку, во главе с примолкшим доктором, остальные тоже стали следовать наглядному примеру: кругом шумно задышалось и закашлялось, послышались вскрики и всхлипы, а худой эпилептик после погружения не столько поднялся, как всплыл, почти недвижим, но всё исполнил исправно.
С тем же намерением не выглядеть «рыжим» и Сане пришлось провести эксперимент над собственной личностью: выяснилось, что это не больше, чем насмешка считать здешнюю воду холодной, та была просто ледяной. И неокрепший ещё толком организм переодетого правоохранителя разом пронзили, еле не лишив сознания, мириады живых невидимых игл.
«Кажись, капец», – не успело в голове пронестись, как в этот невероятный миг и пришла неведомая доселе радость, а всё самое что ни на есть сущее стало лёгким и невесомым, готовым вознести его обладателя в горние высоты. Разве что загорланить-запеть во все лёгкие и оставалось человеку. Но это было бы не то место и время, так что Саня не спеша выбрался наверх, где в необидной толкучке одевшись, и очутился на туманной сонной улице.
А на смену ожидаемо отправилась женская паломническая половина, которая тоже, не отставая от сильной части человечества, вскоре жизнерадостно заохалазавзвизгивала в деревянной купальне святого источника. Обратно все, обогреваемые дивеевским ночным теплом, возвращались по совершенно тёмной дороге притихшие и, главное, с чувством, какое случается, когда рядом одни родные, встретившиеся после долгой и вынужденной разлуки люди…
Глава седьмая
Как говорится, только и оставалось ахать дяде, на себя глядя: такой вид под всеохватно-колокольный звон открывался на монастырь у прибывших на утреннюю службу паломников, что просто дух захватывало и не отпускало!
Служба началась в зеленоватой громадине Троицкого храма. Едва не вся монастырская территория, окружённая чудными праздничными цветниками, была заполнена духовно-страждущими, прибывшими из разных краёв-областей всё ещё необъятной матушки-родины, а также, выражаясь по-современному, гостей из ближнего зарубежья. Невольно казалось, что всё это являло частичку твоего собственного дома, настолько кругом было уютно и тепло, вдобавок ещё и кем-то надёжно оберегаемо. Не было ни спешки, ни суеты и прочих схожих глупостей, от века ставшими нашими неустанными жизненными поводырями.
Большинство паломников сразу проходили в храм, поднимаясь по широченно-высоким ступеням и охватываемые мгновенным холодком непередаваемого волнения, предчувствия чего-то нового; давно, быть может, с самого рождения ожидаемого.
На самом дворе тоже оставались: отдыхаемо сидели на скамеечках, уйдя в свои думы-мысли, а один паломник вообще, как вкопанный, остановился, вероятно, находясь уже в другой, одному ему ведомой и, судя по изумлённому выражению лица, прекрасной жизни.
А за Преображенским собором, сразу за монастырскими воротами, начиналась канавка Божией матери, где Царица Небесная, по заверению самого преподобного батюшки, незримо появляется каждый божий день, и который также во время оное рек, что все, хоть однажды побывавшие в Дивееве, будут в раю. И это, передаваемое с самого начала поездки из уст в уста, опять было услышано Саней Глебовым на скамеечке у одного из киосков, где он решил временно отсидеться: с вечера не выспался, и ныне представитель несгибаемых внутренних дел откровенно дремал, вполуха слушая шёпот-разговор двух благообразных, очень опрятных старушек.
Похоже, все приехавшие с ним без остановки утянулись в храм, с раннего утра не выказав не только ни капельки усталости, а наоборот: были настолько радостны, ровно в кои-то веки дождавшиеся чего-то главного, ещё неизведанного. Даже доктор стал как вся эта странная компания, не говоря уже о «царе» или самом попе, который так и летел, направляясь на утреннюю службу. Ведь нудно же один бубнёж непонятный слушать: что им там всем, мёдом намазано?
Однако и дремать не хотелось, хотя всё кругом к подобному мероприятию располагало. Никто никому не мешал, благодать одна и только. Кстати, нельзя не отметить, что во всём происходящем нашлась и капелька пользы отдыхающему: впервые не хотелось ни о чем думать и переживать.
Подступало к душе молодого парня то самое состояние, что так безукоризненно выверено русским гением: «…но есть покой и воля». И дышалось ему, правда святая, и вольно, и покойно. А ноги уже сами незаметно подняли и несли к широченным гладким ступеням – туда, к открытым храмовым воротам, – не в новую ли уж жизнь, парень, голова твоя садовая, чего-нибудь да думает?..
Ступалось при входе и далее отчего-то осторожно, оглядываемо. Одно было, скажем, во вчерашнем вечере ввалиться с дороги в полутьме, – и ни с чем не сравнится, когда нынче, в свете, перед распахнутым взором открывается изумительная по силе внутрихрамовая картина неведомой доселе красоты и всего того, что здесь находилось, жило, двигалось и питало живую душу желаемой ею пищей; глаза человеческие невольно разбегались по сторонам, не успевая не то, что запоминать, даже мало-мальски разглядеть мир, где всех страждущих по вере их ожидало спасение. Во-первых, сразу за храмовым порогом каждый входящий неминуемо встречался с огромной иконой, откуда прямо вживую виделся суровый и в то же время единственно-милосердный, родной взгляд самого батюшки Серафима, так что сердце человеческое невольно подпрыгивало в груди и начинало биться радостно и тревожно.
И влево и вправо всё запружено народом, но нет той самой обычной нервозности, какая, однако же, чего греха таить, бывает у нас порой при службе. Вообще, в этой золотой внутренней необъятности монастыря с громадами надмирных окон, выше которых было разве что одно пение певчих, любой из присутствующих на какой-то неуловимый миг ощущал себя точно стоящим на воздухе, такая чудная сила витала в этих, уходящих в поднебесье стенах. Всё блистало золотом, небесной роскошью, от обилия икон приливало к голове спокойствие; а очень чувствительной натуре легко могло почуяться среди этой сказки и еле уловимое пение райских птиц… И венчала эту неземную картину сень над ракой с мощами преподобного Серафима, Саровского чудотворца, всемирного светильника нашей веры.
Так не отсюда ли, не от этой самой земли, где ежедневно незримо ступают Стопочки Самой Царицы Небесной, грядёт, приближается час, о коем так пророчески вещалось гоголевским провидением в «Тарасе Бульбе»: «…будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера!» Чуют всё это дальние и близкие народы – крепко чуют! – только лишь нам самим, русским, и надобно осознать это, как надлежит, да собраться с силами, Богом данными. И лишь тогда, по провидческой прозорливости русского гения, «подымется из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..»
…Служба, вправду, торжественная – другой здесь, видно, и не дано бывать, шла своим чередом; а ещё, Глебов это заметил не сразу: стало народу поболе сбиваться к левой стороне храма, к блестящим, как золото, маленьким воротцам, ограждающим прямой доступ к мощам батюшки. У золотых воротец становилось жарче, и монашка, стоящая напротив, внезапно подняв глаза свои застенчивые, какие бывали лишь у деревенских девушек, увидела, кого ей надо было, и молчаливо подозвала к воротцам.
Сначала Глебов даже подумал, что кличут его, на что он, было, вскинулся сгоряча, но рядом продвигался через расступающуюся толпу человек, неловко спотыкаясь; и этим человеком опять оказался едва не нарушенный ими «царь». Его и здесь в «дамки» выводили! И все услышали, как монашка просительно наказала ему, чтоб, находясь на месте её, всем бы говорил, что вход к мощам преподобного батюшки будет не от воротец этих золотых, а с улицы надобно, с северной стороны храма. И «царь» послушно встал на её место, терпеливо объясняясь с теснящимися к воротцам.
Между тем, этой службой неожиданным образом захватило и Саню Глебова. Собственно, он и не заметил этого, но внутри точно от какого-то необыкновенного источника ощутимо начало убаюкивать саму душу, а его горячую натуру, слегка окружив, затуманило.
Позже Глебов решил выйти на улицу, чтоб немного, как говорится, опнуться, а ещё по привычке глянуть на исчезнувшего из поля зрения «царя». Недалеко от киоска были обнаружены свои да наши в лице доктора-говоруна, что сиял-таки начищенным пятаком и взахлёб рассказывал не столько о случившейся беседе с монахом, сколько о его личном, теперешнем понимании нашего житья-бытья. Оказалось, по его докторскому разумению, не стоило бояться жить, да понапрасну задумываться, и вся недолга.
Не отличавшийся на сегодня излишней скромностью Глебов на сей раз благоразумно промолчал и о собственном достижении: словно давившая нутро невидимая, но основательная плита освободила-таки незаконно занятую территорию и оставила его обладателя в покое.
Всё здешнее село, состоящее в основном из деревянных, местами каменных строений, необъяснимым образом казалось знакомым как будто с самого рождения. Тихо и уютно кругом, даже собаки, если и имели честь обосноваться в этих краях, не обнаруживая своего присутствия, не взлайвали; отчего-то не виделась и мелкая глупо-куриная живность. Но возле универмага, не обращая внимания на окружающий мир, перешла на другую сторону улицы пара непомерно гордых гусей, осторожно прошуршала старенькая машина, а ещё прошествовали из-за высоченно-высоких деревьев со стороны святого источника матушки Александры две немолодые женщины, – и вновь вековая тишина обняла это надмирное зелёное село.
Утренняя служба закончилась; паломников приглашали потрапезничать: деревянные столы были приготовлены сразу на улице, некоторые под простыми навесами. Вкуснее этой еды не бывало даже в детстве. Действительно, живое ощущение родного не покидало тут ни на минуту любого и каждого. Да и день дивеевский снова освещал чисто и светло, с бесконечной радостью.
Но опять не ко времени завибрировал у Глебова поставленный на «беззвучный режим» мобильный телефон, о котором и думать уже не думалось, на время забылся. Даже вспоминать не хотелось, что есть ещё другая, лично его, Сани Глебова жизнь, в которой, по выражению их начальника, «надо на всё забить, а на остальное – с прибором положить».
Текст телефонного сообщения: «Суши сухари» – был предельно понятен, вызвав обратное желание рекомендовать абоненту отправиться туда, где ещё и альпинистам не довелось побывать.
Но, поразмыслив, Глебов сообразил, что перспектива гореть синим огнем тогда обретала вполне реальные черты. С его краснолицым напарником ещё никто добровольно не решался свить для себя верёвки из песка. А при внимательном изучении мобильника выяснилось, что от того абонента уже были непринятые звонки, на которые воспитанные люди, как правило, отвечают. Не лучше ли будет по приезде просто по-хорошему объясниться с Рыжим: понятней некуда, что этот «царь» ни сном, ни духом ничего не ведает, а их, как дважды два, и подавно не узнал, зачем зря голову ломать.
Пусть себе живёт, не кашляет: что ни говори, даже Саню, считай, с того света вернул. Отчего-то это всё из головы у Глебова не идёт, прямо как накатило. Будто он на самом деле в должниках у этого «царя» оказался. А ведь долг у нас всегда был платежом красен, разве не так? Конечно, остатняя таблетка остается ещё на своем законном месте: известное дело, бережёного и бог бережёт, а не бережёного – тюрьма стережёт. И от этой мысли пришлось нехорошо, опасливо поёжиться.
К этому времени все разошлись по своим нуждам, лишь Санин сосед Игорь Русанов невольно задержался у автобуса, небольшая оказия вышла. По дороге его точно случайно перехватил мужчина и сразу спросил: «Что же ты про государя забыл?» Игорь, отступив, смотрел с удивлением на возникшего перед ним незнакомца и молчал: происходящее опять напоминало сон наяву. И, главное, пусто кругом было. А тот снова вопросил: «Отчего ты молчишь?» Пришлось ответить: «Простите, я вас не знаю». А мужчина на своём стоит: «Ты знаешь меня». Тогда Игорь Русанов про себя сильно взмолился: «Господи, помоги! Что ему от меня надо?»
И мужчина стал говорить удивительные слова: «Да ведь не зря же я тебя поднял со смертного одра! Вспомни, как я со всей Семьей к тебе приходил, и ты венцов наших касался руками. Меня зовут царь Николай». И вдруг без какого-либо перехода спросил: «Почему ты молчишь и не действуешь?» – «Не знаю, – совсем уже напрямую, принимая происходящее за реальность, сознался Игорь, – как действовать и что говорить, – не знаю». А в ответ ему было сказано: «Знаешь, и даже больше того знаешь». И Игорю Русанову оставалось откровенно признаться: «Если что-то и знаю, то мне ещё батюшка Дмитрий велел молчать, а тетрадку сжечь. Он и так меня за ненормального принял». Тогда император Николай и говорит: «Остерегайся всех, кто будет отводить тебя от святого дела! Они идут против воли Божией и царской, но скоро за это дадут ответ. А ты дома запишешь всё, что было с тобою в детстве, и что я открыл тебе. Сложи руки, благословляю тебя». А на слова Игоря: «Вы же не священник», он ответил: «Что ты смотришь на мою одежду, мы можем по-разному приходить». От его слов исходили спокойствие и теплота. И, благословив Игоря Русанова, мужчина стал исчезать у него на глазах, как бы наверх уходить, пока не растворился в воздухе. А Игорь, скоро пришедший в себя, осознал, что это было последнее к нему явление императора Николая Второго, святого царственного мученика.
И к нему, начавшие оживать, уже полностью, благодатно вернулись силы, наполняя его, как юношу, ожиданием всего нового и прекрасного, ещё не испытанного. И не для праздных ушей были дальше слова, читаемые лишь человеческой душой: кому какое дело до застигнутого будто столбняком, ещё одного из многочисленных паломников, – ничем не примечательного, ещё не старого мужчины, стоящего в отрешённом молчании недалеко от Преображенского собора, на пути к канавке Божией Матери.
«Господи, Боже мой, удостой меня быть орудием Мира Твоего, – растекались в Игоревой душе молитвенные слова. – Чтобы я вносил любовь туда – где ненависть, чтобы я прощал – где есть ссора, чтобы я говорил правду – где господствует заблуждение, чтобы я воздвигал веру – где давит сомнение, чтобы я возбуждал надежду – где мучает отчаяние, чтобы я вносил свет во тьму, чтобы я возбуждал радость – где горе живет. – И так маятно желалось, чтобы не было ни конца, ни края этому святому небесному откровению. – Господи, Боже мой, удостой, не чтобы меня утешали, но чтобы я утешал, не чтобы меня понимали, но чтобы я других понимал. Не чтобы меня любили, но чтобы я других любил. – И верилось в этом богоспасаемом надмирном месте, что от самого ещё рождения знались эти, душу спасающие слова одной древней молитвы: – Ибо кто даёт, – тот получает, кто забывает себя – тот обретает, кто прощает – тот простится, кто умирает – тот просыпается к вечной жизни».
Глава восьмая
Конечно, стыд глаза не ест, но и сытым не делает: опять казалась незаслуженной обеденная трапеза, подаваемая с душевной простотой и искренностью молчаливыми трудницами. И снова, на дорожку дальнюю, елось-пилось паломниками за дощатыми столами на славу, а следом ожидалась, перед поездкой к источнику батюшки Серафима, – манила канавка Божией Матери.
Сам батюшка наказал вырыть канавку, то есть дорожку, по которой ежедневно проходит, по заверению преподобного, Божия Матерь, обходя Свой удел. Святой старец говорил, что канавку сама Царица небесная Своим пояском измерила; канавка эта до небес высока.
О значении святой канавки, в действительности, представляющей собой замкнутую в кольцо широкую тропу за Троицким собором монастыря, преподобный говорил: «Кто Канавку эту с молитвой пройдёт, да полтораста Богородиц прочтёт, тому всё тут: и Афон, и Иерусалим, и Киев!»
Как будто что-то непонятное и даже страшное слышится в этих словах, а на самом деле в них великий смысл. Идти по той тропе, где шествовала Пречистая Пресвятая Дева, идти по Её следам, это значит – вступить, и никак иначе, – в сферу небесной славы, чувствовать себя под непосредственным покровом Небесной Владычицы. А ещё – представлять, что Она, Честнейшая Херувим, здесь, пред тобою, слышит твоё приветствие и отвечает милостивым к тебе вниманием и Своею любовию, – не достаточно ли этого, чтобы утолилась здесь всякая скорбь, и сердце исполнилось бы всякой радостью? Ибо пролегает святая канавка между чистотой веры и грязью мира сего. А значит, между жизнью и смертью. Потому по ней шли и будут вековечно идти паломники, монахи, священники и архиереи, повторяя путь Богоматери, и будут идущие всегда умиротворённо спасаемы, набравшиеся духовных сил для жизненного пути в непредсказуемое нынешнее время.
А после батюшкиной канавки, уже в автобусе по дороге к источнику, некоторых из паломников, включая и Саню Глебова, вдруг толкнуло во внезапный сон – короткий, но довольно бодрый, освежающий.
Какой там конец осени, – все солнца мира воедино собрались в здешнем благоденствии! Из подрулившего на стоянку автобуса только путешествующие успели высыпать, – и на́ тебе! – первый фокус-покус! Как будто лично для Глебова, заставив парня остановиться, и был заготовлен: в другом разе обязательно бы на смех подняли! Тот самый щит, что виделся в сонном видении перед отъездом, – прямо перед ним и оказался! Место это было узнано с ходу: с отсвечивающего солнечными всплесками щита строго и сурово, защищаемо смотрел сам батюшка Серафим! Вот кем была позвана сюда маетная Санина душа, – никакого сомнения и быть не могло!
Кругом в частую, тут и там, невпроворот стояли как машины, так и автобусы всеразмерные, велосипеды и иная движущаяся техника, заполнившая все подъезды-выезды этого удивительного, загадочного места.
Всё спокойно, свободно, оживлённо-радостно; слышна и не нашенская речь-наречие. И нескончаемо, словно трудолюбивыми муравьями, неслись-тащились от источника многочисленными страждущими ёмкости от объёмно-пластмассовых цветных бидонов и вплоть до маленьких светлых бутылочек со святой целебной водой.
Первоначально паломники побывали в просторной и светлой часовне преподобного старца: в ней – не покидаемое ощущение, что кто-то здесь свой уже давно каждого из пришедших дожидался. Когда выходили наружу, будто светом невидимым любой-всякий провожался в дорогу, так что иные, останавливаясь, несколько тревожно и ищуще оглядывались по сторонам.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.