Сердце без короны

— Вы решили сделать этот глубокий вывод о моей натуре исключительно по моей наружности, госпожа Вейл? — тихо спросил он.

— Исключительно по вашим потайным ключам, профессор, — я сделала полшага к нему.

Он промолчал. И по этой внезапной, тяжёлой паузе я мгновенно поняла, что мой выпад попал гораздо точнее, чем я сама изначально планировала.

Оуэн шагнул ко мне вплотную. Сделал это не резко, но старый коридор вокруг нас двоих сразу показался невыносимо узким.

— Старинные ключи нравятся далеко не только тем людям, которые любят запирать окружающих в клетки, госпожа Вейл, — тихо произнёс он, наклоняясь ко мне. — Иногда, Элинор, эти ключи тяжёлым бременем достаются тем, кто на собственном опыте знает, что происходит, когда важную дверь оставляют открытой для всех подряд.

— Какая удобная философия. Любую привычку вмешиваться в чужую жизнь при желании можно назвать красивым словом «забота».

— Я никогда не называл это заботой, — отрезал он.

— Тогда чем же, чёрт возьми?

Оуэн вместо ответа снова медленно опустил взгляд на моё правое запястье. И я искренне возненавидела себя за то, что кожа мгновенно, до дрожи среагировала на этот мимолётный жест.

— Необходимостью, — тихо ответил он.

— Опять ваша пресловутая обязанность?

— Вы поразительно быстро учитесь, Элинор.

— А вы, профессор, слишком плохо скрываете свои любимые дежурные слова.

— А вы, госпожа Вейл, откровенно плохо скрываете тот факт, что эти мои слова задевают вас за живое гораздо сильнее, чем вам бы хотелось показать, — парировал он, не сводя глаз с моего лица.

Я упрямо подняла взгляд выше, встречаясь с его серо-зелёными глазами. Он стоял слишком, недопустимо близко для обычного разговора между преподавателем и студенткой после лекции. Достаточно близко, чтобы я могла во всех мельчайших деталях видеть тонкую мелковую пыль на его длинных пальцах, крошечную тёмную нитку у самого края манжеты и серебряное кольцо, которое он носил на руке так, будто оно было для него вовсе не дорогим украшением, а какой-то старой, непоправимой ошибкой.

— Меня задевает вовсе не ваше слово, Дюбуа, — тихо сказала я.

— Нет?

— Меня до глубины души задевает конкретный человек, который знает ответы на мои вопросы и при этом упрямо продолжает держать меня у самого порога.

— А что, если там, дальше за этим порогом, вовсе не порог, Элинор? — тихо, с какой-то затаённой угрозой спросил он.

— Тогда почему на той старинной странице выведено моё собственное прошлое? — я подалась вперёд.

Он не ответил. В его фирменном молчании всегда осязаемо что-то стояло: жёсткий запрет, холодный расчёт или то, что на какую-то безумную секунду становилось пугающе похожим на искреннее желание наконец сказать мне всю правду в лицо.

Я сама сделала решительный шаг к нему, сокращая расстояние между нами до нескольких дюймов. Глупость, безумная глупость с моей стороны, конечно. Но после вчерашнего ночного запрета на чтение книги и сегодняшней подробной лекции о тех избранных людях, которых монарх пускал к телу королевы, мне до боли не хотелось быть той, кто трусливо отступит первой в этом тёмном коридоре.

— Кто конкретно такой этот Оуайн дю Буа? — спросила я шёпотом, глядя ему прямо в глаза.

Оуэн Дюбуа медленно опустил взгляд на мои губы.

Всего одного короткого мгновения мне вполне хватило, чтобы внутри всё скрутилось в тугой, горячий узел. Он почти сразу же поднял взгляд обратно к моим глазам, но прежний идеальный порядок между нами уже был нарушен. Мой вопрос остался невидимо висеть в холодном воздухе коридора, а вместе с ним — воспоминание о его железной хватке на моём запястье, его вчерашнее слово «воспитание», алая шёлковая лента на тёмном сукне стола и фраза «чья рука имела право», только что произнесённая им перед полной аудиторией.

— Не здесь, Элинор, — очень тихо, глухо сказал он.

— Вы всегда говорите мне свои дежурные фразы: «не здесь», «не сегодня», «не после заката», — в моём голосе прорезалось отчаяние. — У вас в арсенале существует вообще хоть один ответ, который не начинается с очередного высокомерного отказа?

— Существует, — Оуэн наклонился ко мне чуть ближе.

Он не коснулся меня. Но расстояние между нами стало настолько ничтожным, что уже не имело никакого значения.

— Вы злитесь на меня вовсе не из-за того, Элинор, что я подхожу к вам так близко, — вкрадчиво произнёс он.

Я упрямо не сделала ни малейшего движения назад, продолжая дышать с ним одним воздухом:

— А из-за чего же тогда, по-вашему? Из-за того, что вы уверены, будто я это замечу?

— Нет, — его серо-зелёные глаза потемнели. — Из-за того, что вы это уже слишком отчётливо заметили.

В этот напряжённый момент мне сильнее всего на свете захотелось резко схватить его за этот безупречный, жёсткий белый воротник рубашки и доказать, что он далеко не единственный в Кембридже человек, который умеет виртуозно нарушать установленный порядок.

Вместо этого я лишь выдавила из себя холодное:

— Ваше мужское самомнение, профессор, — это далеко не историческое доказательство.

— Разумеется, нет, — тихо ответил он. — Но иногда, Элинор, оно поразительно сильно экономит нам обоим драгоценное время.

— Вы просто невыносимы, Дюбуа.

— Это тоже далеко не полноценный научный ответ, — парировал он.

— А вы его сегодня честно заслужили? — сощурилась я.

Он улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ:

— Нет.

За поворотом коридора послышались чьи-то громкие шаги. Оуэн плавно отступил от меня на два шага назад — снова сделал это первым, снова поразительно вовремя и снова с таким ледяным самообладанием, что я едва не возненавидела его в эту секунду всей душой.

Едва.

Двое студентов вышли из пролёта каменной лестницы, увлечённо переговариваясь. Заметив Оуэна, они мгновенно выпрямились и поспешно поздоровались, густо покраснев до самых ушей: они явно никак не ожидали обнаружить строгого преподавателя в пустом полутёмном коридоре наедине с аспиранткой на таком близком расстоянии. Оуэн ответил на их приветствие спокойно, ровно, без малейшей тени смущения. Студенты быстро прошли мимо нас, и звуки их шагов растворились.

Оуэн теперь держал свою папку в руках совершенно иначе — как человек, который только что хладнокровно закрыл старинную книгу на нужной ему странице.

— Сегодня вечером, Элинор, — отчётливо сказал он, — я настоятельно повторяю вам: ни в коем случае не оставайтесь в залах библиотеки после официального закрытия.

— Вы начинаете скучно повторяться, профессор.

— А вы, госпожа Вейл, судя по всему, поразительно редко слушаетесь чужих предупреждений с первого раза, — парировал он.

— Мне всегда наивно казалось, что это упрямство делает меня в чужих глазах гораздо интереснее, — я вскинула брови.

— Это делает вас в моих глазах исключительно предсказуемой, — ровно ответил он.

— Осторожнее со словами, профессор Дюбуа. Ещё немного ваших шпилек, и я могу обидеться.

— Нет, Элинор, не обидитесь, — тихо, но твёрдо сказал он. — Вы вместо этого пойдёте и лично всё проверите.

Он снова с пугающей точностью попал прямо в цель. На этот раз я предпочла промолчать, лишь сильнее сжав зубы. Оуэн посмотрел на меня чуть дольше, чем того строго позволял пустой открытый коридор.

— Не открывайте книгу, — сказал он уже тише.

— После заката?

— Вообще.

— О, это уже какой-то совершенно новый пункт вашего списка строгих запретов?

— Он был там вписан с самого начала, Элинор.

— И вы просто случайно забыли мне об этом вовремя сообщить?

— Я до последнего искренне надеялся, госпожа Вейл, что вы способны сделать хотя бы один правильный вывод самостоятельно.

— Я его сделала.

— И какой же, если не секрет? — он слегка наклонил голову.

Я медленно опустила взгляд на его правую руку, на тот самый смазанный белый след от мела у манжеты:

— Вы боитесь этой старинной книги гораздо сильнее, профессор, чем меня самой.

Оуэн ответил далеко не сразу. Его взгляд стал серьёзным — без игры, без привычной язвительной защиты.

— Я боюсь вовсе не книги, Элинор, — тихо сказал он наконец. — Я боюсь того места, куда она вас приведёт.

В коридоре опять воцарилась удушающая, звенящая тишина. В этой тихой фразе промелькнуло нечто настолько живое, что это мимолётное проявление эмоций сделало Оуэна Дюбуа в моих глазах в сто крат опаснее любой его прежней ледяной насмешки.

— Как потрясающе трогательно, — я заставила себя выдать очередную колкость, чтобы скрыть внутреннюю дрожь. — Вы умеете изображать фальшивую заботу обо мне почти убедительно.

Его лицо мгновенно словно закрылось наглухо, превратившись в непроницаемую маску. Я сразу же поняла, что сгоряча наговорила лишнего, ударив по живому, но извиняться не стала из гордости. Оуэн чуть склонил голову в вежливом приветствии:

— Что ж, в таком случае, Элинор, оставайтесь при своей удобной версии.

— С огромным удовольствием.

— Но книгу всё равно не открывайте.

— Профессор Дюбуа! — в моём голосе снова вскипела ярость.

— Да?

— Если вы прямо сейчас ещё хоть один раз выдадите мне приказ вместо нормального ответа, я пойду и открою эту проклятую книгу сегодня ночью исключительно из принципа.

Оуэн подошёл ко мне на полшага ближе — быстро, бесшумно, без прежней медленной академической вежливости.

— Нет, Элинор, не откроете, — очень тихо сказал он.

В этом одном его слове сейчас не было ничего от привычной кафедры или старомодного профессорского воспитания. В нём сквозила лишь тёмная, колоссальная собранность человека, который привык удерживать тяжёлую дверь, пока все остальные вокруг ещё спорят о наличии нужного ключа.

Моё сердце сильно, болезненно ударило о рёбра. Я упрямо подняла взгляд выше:

— Вы не можете мне это запретить, Дюбуа.

— Запретить? — Оуэн чуть склонил голову. — Нет. Запреты вообще редко удерживают тех, кто уже услышал зов.

У меня пересохло в горле.

— Тогда чем вы собираетесь меня удерживать?

Он посмотрел на меня так близко и так прямо, что вся моя заранее приготовленная злость на секунду лишилась слов.

— Дверью, — тихо сказал он. — Ключом. Собственным телом у порога, если понадобится.

— Как величественно, — выдохнула я. — Почти по-королевски.

— Не почти, — ответил он слишком тихо.

Одно короткое слово. И в нём вдруг оказалось больше тьмы, чем во всех его прежних предупреждениях.

— Если бы речь шла о книге, Элинор, я бы запер её в шкаф, поставил печать и забыл номер полки.

— А если речь обо мне?

Оуэн не улыбнулся.

— Тогда всё значительно хуже, — сказал он. — Вы умеете сами открывать замки.

Эта короткая фраза оказалась опаснее любого приказа. Она не ласкала, не обещала, не просила