Сердце без короны

Глава 5. Лекция о теле королевы

«Королевское тело священно, но уязвимо. Тот, кто стоит к нему ближе всех, держит в руках либо сорочку для коронации, либо топор для плахи».

Я всё-таки не открыла книгу после заката. И это было по-настоящему оскорбительно для моей гордости.

Не сам его глупый запрет, разумеется, хотя он тоже безоговорочно заслуживал отдельного места в списке чужих бесцеремонных попыток распоряжаться моей жизнью. Постыднее было другое: я послушалась.

Положила тяжёлый том на край стола, отошла к окну, вернулась, честно попыталась сосредоточиться на конспектах и уже через пять минут поймала себя на том, что смотрю исключительно на старинный тёмный переплёт.

Я почти слышала в тишине комнаты его низкий голос: «Постарайтесь хотя бы упрямиться не в полном одиночестве».

Какая невыносимая самоуверенность. Какая манера произносить предостережения так, будто они уже наполовину исполнились. И какая, чёрт возьми, точная, почти неприличная уязвимость: я действительно не хотела оставаться одна, если решусь открыть эту книгу. Именно поэтому я так и не прикоснулась к ней в ту ночь.

Вместо этого я до полуночи просидела за столом, упрямо переписывая выдержки из расходов Тюдоров, а сама то и дело ловила себя на том, что рассеянно поглаживаю собственное правое запястье. На коже не осталось и следа. Ни тепла, ни одной разумной причины снова и снова прокручивать в голове воспоминание о том, как его большой палец лёг точно туда, где испуганно бился мой пульс.

Моя кожа в эту ночь оказалась гораздо хуже старой бумаги. Бумага хотя бы честно хранила в себе только то, что на ней написали чернилами.

Утром затяжной кембриджский дождь превратился в тонкую, холодную изморось. Древние каменные стены колледжа потемнели от сырости, а раскрытые зонты спешащих студентов казались сверху огромными мокрыми цветами.

Я пришла в библиотеку задолго до начала занятий. Бесс неподвижно стояла у стойки выдачи и методично просматривала архивные карточки. На моём лице она задержала взгляд ровно на ту крошечную долю секунды, которой ей вполне хватило, чтобы заметить и тёмные круги под глазами, и очертания тяжёлой книги в сумке.

— Ты вообще спала сегодня, Элинор? — негромко спросила она, не прерывая работы.

— Спать — сильно переоценённая привычка, — сухо отозвалась я.

— Книгу ночью открывала?

— Нет.

Бесс аккуратно отложила карточку в сторону:

— Вот и хорошо.

— Не спеши радоваться, это произошло вовсе не из-за моего внезапного благоразумия.

— Меня редко интересует красота чужого мотива, Элинор, если конечный результат не вызывает в моей библиотеке пожара, — ровно парировала она.

— Какое потрясающее определение процесса воспитания.

Бесс посмотрела на меня поверх очков:

— Я не Оуэн Дюбуа, Элинор.

— Я это уже заметила.

— Тогда будь добра, не отвечай мне так, будто он прямо сейчас стоит за моей спиной.

Я невольно чуть крепче сжала кожаный ремень сумки:

— А он... часто там стоит?

— Гораздо чаще, чем мне бы того хотелось, — глухо ответила она.

Она демонстративно вернулась к карточкам, бесповоротно завершая разговор. У Бесс вообще имелся раздражающий талант виртуозно сворачивать любые беседы. Раньше я считала это просто скверной чертой её характера, теперь же начала подозревать, что добрая половина её существа была целенаправленно выстроена из тяжёлых дверей, которые она хладнокровно захлопывала прямо перед моим носом.

Я поднялась по старой каменной лестнице в лекционную аудиторию. Оуэн Дюбуа уже был там.

Разумеется.

Он стоял у большой доски в тёмных брюках и ослепительно белой рубашке с аккуратно закатанными до предплечий рукавами. Оуэн Дюбуа — язвительный, высокомерный и раздражающе холодный — выглядел настолько собранным, выверенным до последней линии своего силуэта, будто проливной уличный дождь и банальная человеческая необходимость спать по ночам к нему лично не имели никакого отношения.

Его тёмно-рыжие волосы лежали идеально, манжеты были отогнуты с пугающей аккуратностью, а мелок в длинных пальцах казался обязательной частью какого-то древнего ритуала.

И вот тут, совершенно некстати, я вдруг отчётливо увидела саму себя со стороны. Мой любимый шерстяной свитер в эту секунду показался слишком простым, джинсы — чересчур будничными, а волосы я наспех собрала в небрежный пучок, воткнув в него первый попавшийся под руку простой карандаш вместо заколки.

Внутри вспыхнуло глухое возмущение. Сначала — им самим. А затем — своей собственной реакцией.

Какая, чёрт возьми, мне разница, как он выглядит?

Но я заметила. Заметила, как плавно двигаются мышцы на его руках, когда он выводит мелом очередную букву. Заметила белую пыль на подушечках пальцев. Заметила, что его безупречная отстранённость не заставляет меня чувствовать себя неловко. Нет. Она лишь обнажает под кожей нечто куда более опасное: ощущение, будто между нами уже существовала какая-то странная, неравная близость.

Он — весь собранный, точный, тёмный.

И я — со слишком быстрым пульсом и острой памятью о его пальцах на моём запястье.

Я искренне ненавидела это ощущение. Почти так же сильно, как втайне хотела, чтобы он прямо сейчас это заметил.

На доске его безупречным каллиграфическим почерком было выведено:

ТЕЛО КОРОЛЕВЫ. ВЛАСТЬ. ОБРЯД. СВИДЕТЕЛИ. ДОСТУП.

Оуэн плавно повернулся к аудитории. Его взгляд скользнул по мне, на секунду задержался на кончике простого карандаша, торчавшего из моего пучка, затем опустился к сумке на плече, в которой покоилась его книга, и наконец поднялся к моим глазам.

На моё запястье он принципиально не посмотрел.

И именно из-за этого я во всех деталях вспомнила, как он его сжимал.

— Госпожа Вейл, — негромко сказал он, и в его бархатистом голосе послышалась тонкая ирония. — На этот раз вы соизволили прийти задолго до начала лекции.

— Исключительно потому, профессор, что хотела занять место, с которого мне будет лучше всего видно, как именно вы превращаете сухую историю в своё личное предупреждение, — с вызовом ответила я, проходя в зал.

— В таком случае я настоятельно рекомендую вам самый первый ряд.

— Боюсь, оттуда слишком хорошо видно самого преподавателя, — сощурилась я.

Его серо-зелёный взгляд снова на миг коснулся моих губ. Это не было улыбкой. Это было то самое едва заметное движение, после которого воздух между нами мгновенно становился душным.

— Не самая убедительная отговорка, Элинор, — тихо сказал он.

— Какая есть.

— Этот карандаш в волосах — тоже обязательная часть вашего личного научного метода?

— Если ваша лекция сегодня окажется скучной, профессор, я благодаря ему хотя бы смогу прямо на полях записать жалобу на ваше имя.

— Что ж, в таком случае мне придётся сегодня очень постараться, — тихо ответил он.

Он произнёс это абсолютно ровным тоном, но в этой подчёркнутой ровности сквозило нечто слишком близкое к прикосновению. Я решительно прошла к третьему ряду скамей. Моя принципиальность всегда нуждалась в подобных мелких жестах.

Оуэн начал лекцию ровно в полдень, без дежурных приветствий.

— При дворе Тюдоров тело монарха никогда не принадлежало только ему самому, — произнёс он, плавно прохаживаясь перед доской. — Это звучит цинично, но сказать мягче — значит соврать вам. Тело короля Тюдоров было делом церкви, тайного совета, потенциальных наследников и придворных врачей. Но с телом королевы всё обернулось ещё сложнее. Особенно в период после родов.

В аудитории мгновенно стало тише. Он говорил ровно, полностью лишив голос драматических ударений. И именно от этой академической сухости каждое слово ложилось внутрь гораздо глубже.

— Рождение ребёнка при королевском дворе — это никогда не приватная семейная сцена, — продолжал профессор. — Это важнейшее государственное событие. Даже если в этот момент за тяжёлой дверью покоев стоят испуганные женщины с лекарственными травами и свечами. Кто имел законное право войти в эту запертую комнату? Кто стоял у постели роженицы? Кто первым во всём королевстве услышал, что родилась дочь, а не долгожданный сын? Кто подал королеве чистую сорочку? Кто поправил тяжёлое покрывало? Кто завязывал и развязывал её ленты?

Мел в его пальцах с резким стуком коснулся поверхности доски. Он крупно написал:

ЛЕНТЫ.

Я мгновенно перестала писать.

Вчерашняя алая шёлковая лента из потайной комнаты встала перед моими глазами настолько ясно, будто Бесс прямо сейчас снова вытряхнула её из бумажного пакета. Яркая полоска ткани на тёмном дереве. Сильные пальцы Оуэна на моём запястье. И его вкрадчивый голос: «Эта лента слишком хорошо помнит».

— Лента при дворе — не украшение, если она лежит достаточно близко к телу, — негромко сказал Оуэн, плавно подходя ближе к нашему ряду. — Это знак доступа. Знак доверия. Иногда — знак власти. Завязать ленту на платье королевы, распустить шнуровку, подать перчатку, поправить воротник — всё это кажется мелкими бытовыми деталями только до тех пор, пока историк не задаст главный вопрос: чья рука имела на это право?

В аудитории стояла такая тишина, что я слышала, как кто-то осторожно перевернул страницу в блокноте.

— При жестоком дворе Тюдоров далеко не всякая рука могла коснуться королевской одежды без последствий, — продолжал Оуэн. — Истинная власть монарха часто проявляется вовсе не там, где он во всеуслышание отдаёт громкий приказ. Иногда она гораздо отчётливее видна там, где один человек стоит достаточно близко к другому, чтобы иметь право лично поправить ему воротник.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. У меня в памяти с пугающей силой вспыхнуло воспоминание о том, как его большой палец вчера медленно, с едва заметным нажимом провёл по моей коже перед тем, как отпустить руку.

Это не было приказом. Это было точное, осязаемое прикосновение, от которого я отступила слишком поздно — сначала внутри себя, а уже потом на самом деле.

Оуэн смотрел в зал, но на какую-то долю секунды мне показалось, что он безошибочно знает, о чём именно я думаю.

— Но при королевском дворе близость никогда не оставалась просто близостью, — продолжал он, и его голос звучал без малейшего намёка на мягкость. — Близость — это прежде всего твоё законное место в комнате. Твоё право войти. Твоё право увидеть то, что скрыто от остальных. Твоё право прикоснуться — и остаться после этого живым.

Слово «близость» он произнёс сухо, жёстко. И это было правильно — в его устах любая фальшивая мягкость звучала бы откровенно дёшево.

— Анну Болейн в популярной литературе часто описывают исключительно через фигуру Генриха VIII. Соблазнила. Околдовала. Не удержала. Всё это чрезвычайно удобные, плоские глаголы. После рождения дочери Елизаветы гораздо важнее становится другое: кто входил в покои к Анне, кто видел её в минуты слабости, кто говорил о ней за закрытыми дверями и кому было стратегически выгодно, чтобы рождение здоровой дочери прозвучало для всего королевства как её сокрушительное поражение.

Я смотрела на Оуэна и чувствовала, как внутри закипает злость. Он говорил об Анне Болейн именно так, как мне самой всегда хотелось, чтобы о ней говорили в научном мире: без фальшивого кружева ненужных слов. Но в его низком голосе всё равно сквозило то, что категорически не принадлежало рамкам обычной лекции.

Он говорил так, будто читал лекцию не о давно мёртвой королеве, а о конкретной комнате, в которую сам когда-то входил. Будто доподлинно знал, кто стоял у той постели. Кто видел алую ленту. И кто держал в руках ту самую вырванную страницу.

Я решительно подняла руку. Оуэн заметил этот жест далеко не сразу — намеренно выдержал паузу.

— Да, госпожа Вейл?

— Вы рассуждаете так, профессор, будто точный список людей, которых пустили в покои к королеве, гораздо важнее самого подробного официального описания хода родов.

— Иногда, Элинор, это действительно важнее, — ровно ответил он.

— Почему?

— Потому что любое официальное описание можно без труда переписать в угоду королю. А вот подлинный список свидетелей подделать гораздо труднее. При дворе Тюдоров подделывали почти всё: официальные письма, выражения лиц на приёмах и даже внезапные болезни. Именно поэтому настоящий историк всегда спрашивает не только «что случилось», но и «кто увидел это своими глазами», «кто первым рассказал об этом миру» и, главное, «почему король позволил смотреть на это именно ему».

Когда лекция наконец закончилась, студенты начали торопливо собирать вещи. Оуэн спокойно отвечал на редкие вопросы у кафедры: говорил коротко, точно, с той безупречной, ледяной вежливостью, после которой люди уходили, не получив ни единого лишнего слова. Я упрямо дождалась, пока последний студент отойдёт от него. После чего медленно подошла к кафедре сама.

— Хорошая лекция, профессор, — ровно сказала я.

Оуэн в это время аккуратно убирал раскрытые книги в свою кожаную папку.

— Какое поразительное великодушие с вашей стороны, госпожа Вейл, — негромко отозвался он, не поднимая глаз.

— Не спешите привыкать к похвале. Это был исключительно сухой научный отзыв, ничего личного.

— О, поверьте, я бы не на шутку испугался, если бы вы внезапно решили перейти к личным отзывам, — он наконец поднял на меня свои серо-зелёные глаза.

— Не думаю, профессор, что вас вообще можно легко напугать.

— Вы просто слишком легко верите этому приличному костюму-тройке, Элинор, — тихо сказал он.

— А вы, судя по всему, слишком старательно и фанатично его носите, — парировала я.

Он закрыл замок папки и внимательно посмотрел на меня в упор:

— Вы открывали ночью книгу?

— Нет.

На его лице не изменилась ни одна чёрточка.

— Поразительно, — ровно прокомментировал он.

— Я тоже склоняюсь к мысли отметить этот день красным в календаре, — съязвила я. — Не обольщайтесь, Дюбуа. Я просто, как уже говорила вам вчера, откровенно не люблю проверять древние проклятия в полном одиночестве.

— Чрезвычайно разумный подход к жизни.

— Прекратите говорить со мной этим снисходительным тоном. Мне невыносимо быть разумной строго по вашему расписанию.

Угол его тонких губ едва заметно дрогнул:

— До вашего личного расписания, Элинор, я ещё даже не дошёл.

— Пока ограничились только списком строгих запретов?

— Поверьте, этот список сейчас гораздо короче, чем мог бы быть на самом деле, — негромко ответил он.

Он молча взял свою папку со стола и уверенным шагом вышел из аудитории. Я упрямо двинулась следом.

Длинный университетский коридор был полутёмным, мрачным. Дождь непрерывно стекал по стёклам. На стенах в тяжёлых рамах висели тёмные портреты бывших деканов, которые смотрели на редких проходящих студентов с выражением глубокого разочарования. В подобных коридорах Кембриджа особенно легко верилось в то, что этот университет веками строили для медленного, методичного воспитания в людях абсолютного упрямства.

Оуэн шёл впереди быстро, размашисто, но всё же не настолько стремительно, чтобы я не могла его догнать. И эта его негласная задержка шага тоже раздражала.

— Оуайн дю Буа, — негромко, но отчётливо позвала я его по имени.

Он мгновенно остановился как вкопанный. Сделал это не резко — просто весь его уверенный шаг будто закончился на долю секунды раньше.

Я быстро подошла к нему почти вплотную.

— Старое, древнее имя, — тихо сказала я, глядя на его прямую спину.

— Да, — Оуэн медленно обернулся ко мне.

— Чьё конкретно это имя, профессор?

— Я же просил вас: никогда не произносите его здесь, Элинор, — его голос стал пугающе тихим.

— Но здесь же пусто, — я огляделась по сторонам.

— Вы поразительно плохо усваиваете истинный смысл простого слова «посторонний».

Я ещё раз оглядела коридор. Серый шум дождя, потемневшие портреты на стенах и один высокомерный преподаватель, который умел появляться в потайных комнатах.

— Вчера в закрытом фонде вы лично сказали мне, что в этой библиотеке присутствует кто-то ещё. Кто-то, кто не является человеком.

— Я чётко сказал вам это в пространстве закрытого фонда, Элинор, — отрезал он. — Вам следовало бы в принципе гораздо меньше записывать в свои блокноты и намного внимательнее слушать то, что вам говорят.

— Как безумно жаль, профессор Дюбуа, что вы не являетесь моим научным руководителем, — я язвительно улыбнулась. — Вам бы, без сомнения, пришлась по вкусу эта легальная форма административной власти над чужой жизнью.

Оуэн после моих слов повернулся ко мне полностью. На манжете его правой рубашки я вдруг заметила чёткий белый след от мела — неровную, смазанную полоску у самого запястья. Это была слишком простая, какая-то уязвимая деталь для человека, который во всём остальном выглядел безупречно.