Сердце без короны

Глава 4. Закрытый фонд

«Quod est inferius est sicut quod

est superius».

(«То, что внизу, подобно тому, что

вверху»).

За открывшейся дверью не оказалось тайного лабиринта. Почему-то все эти годы я представляла себе именно его: узкий, уходящий вглубь проход, ещё одну массивную дверь и крутую лестницу вниз, по которой Бесс спускалась вечерами с загадочным видом.

Но за порогом обнаружилась комната. Небольшая, вытянутая, с неестественно низким потолком и единственным окном, наглухо закрытым плотными шторами цвета старого выдержанного вина.

Воздух здесь был значительно тяжелее и гуще, чем во всей остальной библиотеке: он осязаемо пах вековой кожей, пчелиным воском, архивной пылью, высохшими розами и чем-то неуловимо горьким, напоминающим полынь. На массивном столе под круглой зелёной лампой лежали аккуратно сложенные белые хлопчатобумажные перчатки. Вдоль стен плотно стояли узкие шкафы со множеством мелких выдвижных ящиков. На некоторых виднелись инвентарные номера, но на большинстве не было ровным счётом ничего.

Конечно. Бесс доверяла официальным описям лишь в тех редких случаях, когда посторонний человек всё равно не смог бы понять, на что именно он смотрит.

Она вошла в комнату первой и зажгла лампу. Мягкий зелёный свет мгновенно лёг на сукно стола, на край её тёмного рукава и на связку ключей в ладони. Комната сразу перестала быть похожей на обычное архивное хранилище. Она выглядела как место, где вещи убрали с глаз долой не ради пресловутого порядка, а просто потому, что на них было невозможно и опасно смотреть каждый день.

Я замерла у самого порога, не решаясь сделать шаг.

— Всё это время, — тихо сказала я, — ты прятала моё прошлое именно здесь, за этой дверью.

Бесс даже не обернулась на мой голос:

— Не всё.

— Просто чудесно, — я покачала головой. — Стало быть, существует ещё одна запертая дверь, о которой мне соизволят рассказать лет через десять.

— Если ты продолжишь говорить со мной в таком тоне, Элинор, я искренне начну жалеть, что не подождала с этим разговором ещё пару лет.

— Нет, Бесс, не начнёшь, — твёрдо отрезала я.

Она наконец повернулась ко мне — устало, строго, почти привычно. Но за этим взглядом теперь скрывалось нечто иное. Не простое сожаление, нет: Бесс презирала подобные дешёвые эмоции. В её глазах читался трезвый расчёт человека, который слишком долго удерживал крышку закрытой, а теперь ясно видел, что коробка всё равно бесповоротно распахнулась.

— Входи, Элинор, — негромко сказала она. — И ради бога, ничего здесь не трогай голыми руками.

— Разумеется.

Я медленно переступила порог и сразу остановилась возле ближайшего шкафа. Дерево мебели было настолько старым, что казалось почти чёрным от времени. На латунной ручке верхнего ящика виднелись мелкие царапины, будто кто-то много лет открывал его ногтем, механически, даже не глядя.

В углу комнаты стоял высокий кожаный футляр для старинных карт, туго перевязанный выцветшей тесьмой. А на нижней полке соседнего стеллажа покоились три коробки, обтянутые плотной тканью. Одна — угольно-чёрная. Вторая — мышино-серая. И третья — клетчатая.

Я узнала её ещё до того, как Бесс протянула к ней руку. Не саму ткань, конечно, и не рисунок — его-то я как раз никогда в жизни не видела. Но внутри меня мгновенно что-то болезненно сжалось и встало на место с пугающей, неотвратимой точностью: вот она, та самая клетчатая ткань, о которой мне годами рассказывали так сухо и буднично, будто речь шла об очередной скучной строке в архивной описи.

Бесс аккуратно достала коробку обеими руками и бережно поставила её на сукно стола под зелёный абажур.

— Это было в корзине вместе с тобой, — тихо произнесла она.

Я подошла ближе, чувствуя, как перехватывает дыхание. Плотная крышка коробки открылась практически беззвучно. Внутри лежала ткань — сильно выцветшая от времени, грубого плетения, с чередующимися красно-коричневыми и тёмно-зелёными полосами. А поверх неё покоились небольшой бумажный пакет, плоская коробочка из потемневшего от сырости картона и сложенный в несколько раз лист бумаги, помещённый в прозрачную защитную обложку.

Бесс молча надела белые хлопчатобумажные перчатки. Я язвительно усмехнулась, пытаясь скрыть за иронией сильную дрожь в пальцах:

— Мне тоже выдадут пару, или я приглашена сюда исключительно на роль благодарной, безмолвной публики?

— Пока — публики.

— Как великодушно с твоей стороны.

Она полностью проигнорировала мою шпильку и осторожно открыла картонную коробочку. Внутри лежала роза. Точнее — то, что от неё осталось за эти два десятилетия. Засушенная, хрупкая, почти чёрная, с тонким, надломленным в двух местах стеблем и плотно сжавшимися, иссохшими лепестками.

Её цвет под прямым светом зелёной лампы оказался не чёрным, а густо-бордовым, почти бурым по краям. Но детское слово всё равно было точнее взрослой осторожности: выглядела она чёрной.

— Точно такая же, как в той книге, что он мне дал, — прошептала я.

— Похожая, — поправила Бесс.

— Бесс, не начинай.

— Эта роза была непосредственно в твоей корзине, Элинор. А та, что лежит в книге Оуэна, — нет.

Имя прозвучало в маленькой комнате слишком отчётливо, веско. Зелёная лампа на столе едва слышно, монотонно гудела. За плотной шторой дождь бил в стекло мелко и упрямо, напоминая стук по крышке закрытого ящика.

Бесс аккуратно взяла бумажный пакет и медленно вытряхнула из него на тёмное дерево стола алую ленту.

Я замерла, не в силах отвести от неё взгляд. Лента была совсем узкой, из плотного шёлка, с едва различимым сложным тканым узором по краям. Не новая — на сгибах ткань заметно потемнела от времени, а кое-где нити разорвались и истрепались. Но её цвет держался поразительно, неестественно живо для вещи, которая провела больше двадцати лет в запертой коробке.

Этот алый оттенок ни капли не поблёк от времени. Он не стал блекло-розовым, не ушёл в ржавчину или бурость. Лента лежала на тёмном дереве стола настолько ярко, сочно, что в комнате, казалось, стало немного светлее.

— Это было на мне? — тихо спросила я, разглядывая шёлк.

— Рядом с тобой.

— Ты никогда не говорила мне, как именно она выглядит.

— Я говорила тебе про ленту.

— Ты говорила «какой-то кусок ткани», Бесс. А это далеко не одно и то же.

— Я намеренно старалась выбирать максимально будничные, скучные слова, Элинор, — Бесс на секунду поджала губы. — Слова, которые ты не станешь носить в голове годами.

— Как заботливо с твоей стороны. Вместо реальных вещей я все эти годы носила в себе звенящую пустоту.

Бесс резко сжала губы, и я поняла этот жест: ответ был полностью готов, но она в последний момент решила его не озвучивать. Очень мудро с её стороны. Не уверена, что этот ответ мне бы понравился.

Я перевела взгляд на лист бумаги в защитной пластиковой обложке.

— Покажи мне страницу.

Бесс взяла её в руки последней. Фрагмент старинной бумаги был неровным, с рваными краями, словно его когда-то в спешке выдрали из переплёта, а потом долго и мучительно спасали от воздействия воды или огня. Края листа сильно потемнели, в одном месте бумага истончилась практически до полной прозрачности. Чернила местами расплылись от влаги, превратившись в серые кляксы, но отдельные строки по-прежнему читались вполне отчётливо.

Я низко наклонилась к столу.

Канун первого ноября...

Алая лента...

После рождения дочери...

Король...

И чуть ниже, у самого повреждённого, обгоревшего края листа, размашистым старинным почерком было выведено:

Оуайн дю Буа...

Я перечитала это имя трижды подряд. Старое, непривычное написание, чужой язык, давно мёртвая рука. И всё равно эти буквы с пугающей лёгкостью складывались в образ того самого человека, который несколько часов назад уверенно стоял у кафедры, держал мою книгу за противоположный край и смотрел прямо мне в глаза.

— Откуда, чёрт возьми, этот лист? — спросила я, поднимая взгляд на Бесс.

— Из старинной книги, которую я за все эти годы так и не смогла найти полностью, сколько ни искала в закрытых каталогах.

— Но этот фрагмент ты почему-то предпочла надёжно спрятать именно здесь.

— Я сразу решила, что обычный архив — далеко не лучшее и не самое безопасное место для страницы, найденной рядом с подброшенным младенцем у служебного входа.

— Какая внезапная, поразительная осторожность.

— В ту ночь, Элинор, предельная осторожность была единственным разумным решением, которое спасло тебе жизнь.

Я внимательно посмотрела на неё, чувствуя подвох:

— Ты говоришь так, будто в той ночи было что-то ещё. Что-то, о чём ты умалчиваешь прямо сейчас.

Бесс медленно сняла перчатку с правой руки и аккуратно поправила край защитной обложки. Не потому, что она действительно нуждалась в поправке. Просто её пальцам в эту секунду необходимо было хоть какое-то механическое движение, чтобы скрыть дрожь.

— В ту ночь, — тихо ответила она, — у служебного входа оказались ты, корзина и вещи, которым там не место. Этого мне хватило.

— Нет, Бесс. Этого набора с лихвой хватило бы для того, чтобы вызвать полицию, скорую помощь, дежурного декана или социальные службы. Но точно не хватило бы для того, чтобы целых двадцать два года фанатично хранить эти вещи в потайной комнате без единой инвентарной подписи.

— В ту же ночь тебя тайно осмотрел надёжный врач, — глухо произнесла она.

— Великолепно. Стало быть, официальная медицина была допущена к тайнам моего происхождения гораздо раньше, чем я сама.

Бесс вскинула на меня тяжёлый, предупреждающий взгляд:

— Если ты собираешься кричать на меня, Элинор, делай это значительно тише. Стены в этом крыле старые, но далеко не глухие.

— Я не кричу.

— Пока — нет.

Я резко отвернулась от неё, переводя взгляд на алую ленту. Она лежала слишком близко от моих пальцев. Узкая полоска шёлка, иссохшая роза, повреждённый лист бумаги — и вся моя жизнь, аккуратно запертая в коробку, к которой у меня никогда не было ключа.

Повинуясь слепому, упрямому импульсу, я решительно протянула к ней руку голыми пальцами.

— Элинор, нет! Не смей! — резко крикнула Бесс.

Мои пальцы не успели коснуться алого шёлка всего на несколько миллиметров. Моё запястье мгновенно оказалось перехвачено чужой ладонью.

Оуэн Дюбуа появился в маленькой комнате настолько внезапно и бесшумно, что я не услышала ни скрипа двери, ни звука его шагов. На плечах его рубашки темнели следы дождя, волосы у висков тоже потемнели, а серебряное кольцо холодно блеснуло в зелёном свете лампы, когда его пальцы сомкнулись на моём запястье.

Хватка была точной — не больной, но такой крепкой, что любое сопротивление в первую секунду стало невозможным.

— Не трогайте её голыми руками, Элинор, — негромко сказал он.

Его бархатистый голос был пугающе, неестественно спокойным для человека, который только что без спроса вошёл в закрытый фонд и силой схватил меня за руку.

Я медленно опустила взгляд на его пальцы. Его большой палец лежал точно там, где кожа на моём запястье была особенно тонкой, и я слишком ясно почувствовала это прикосновение: обжигающее тепло ладони, скрытую силу и едва заметное властное движение, когда он крепче зафиксировал мою руку.

Внутри меня мгновенно вспыхнуло глухое возмущение — не оттого, что он посмел ворваться, а оттого, насколько надёжной показалась мне эта жёсткая хватка и исходящее от его кожи тепло.

— Вы всегда имеете привычку входить в запертые служебные комнаты без малейшего приглашения, профессор Дюбуа? — спросила я, упрямо глядя ему прямо в глаза.

— Только в тех случаях, когда в этих комнатах собираются совершить непростительную глупость, — парировал он, не разжимая пальцев.

— Как удобно. Стало быть, вы всегда приходите исключительно туда, где заранее чувствуете себя полноправным хозяином?

— В вашем конкретном случае, госпожа Вейл, — да.

Я резко дёрнула рукой, пытаясь высвободить запястье из его захвата. Он не отпустил. Сделал это не грубо — просто хладнокровно не дал мне отнять руку, удерживая её на месте. И на одну пугающую, постыдную секунду мне действительно не захотелось, чтобы он меня отпускал. От этой мысли я разозлилась на саму себя так быстро, что дышать стало немного легче.

— Немедленно уберите руку, профессор Дюбуа, — процедила я сквозь зубы.

— Только после того, как вы отойдёте от стола на безопасное расстояние, — ровно ответил он.

— Я и без ваших высокомерных наставлений прекрасно знаю, как нужно обращаться со старинными хрупкими тканями.

— Нет, Элинор, — его голос стал тише. — Конкретно об этой ткани вы не знаете абсолютно ничего.

Бесс с глухим стуком закрыла картонную коробочку с засушенной розой.

— Оуэн, — позвала она.

В её голосе не было ни капли удивления. Значит, она прекрасно знала, что он может войти сюда в любой момент. Или целенаправленно ждала его появления. Или эта потайная комната вообще изначально принадлежала вовсе не ей одной. Прекрасно. Ещё одна восхитительная мелочь, которую мне «забыли» сообщить.

— Бесс, — сказал Оуэн, даже не повернув головы в её сторону и продолжая неотрывно смотреть на меня, — вы совершили ошибку. Вы не должны были показывать ей алую ленту без моего личного присутствия.

— Не вам решать, профессор, что именно я должна или не должна делать в стенах этой библиотеки, — жёстко оборвала Бесс.

— Если речь заходит о ней — мне в том числе, — отрезал он.

— Нет, — твёрдо вмешалась я.

Оуэн наконец перевёл взгляд на моё лицо. Посмотрел невероятно внимательно, в упор, без своей привычной холодной, язвительной насмешки, с которой у кафедры превращал каждую мою фразу в тонкую шпильку. В этом взгляде сейчас сквозило нечто совершенно иное. Не мягкость — Оуэн Дюбуа, казалось, в принципе не был создан для такого понятия. Но он смотрел на меня так, будто на долю секунды полностью забыл, что именно собирался сказать. Или, напротив, помнил это слишком хорошо.

— Нет? — тихо повторил он.

— Если вы оба собираетесь увлечённо обсуждать мою судьбу в третьем лице, потрудитесь для начала отпустить моё запястье.

Его взгляд медленно опустился к моей руке. Длинные пальцы разжались далеко не сразу. Одно короткое, плавное движение — и его большой палец с едва ощутимым нажимом скользнул по моей коже, прежде чем он окончательно отступил на шаг. Возможно, это вышло случайно. Конечно, случайно. «Случайно» — вообще чертовски удобное слово для людей с безупречным, железным самообладанием.

Я поспешно убрала руку и крепко сжала пальцы в кулак, будто таким нехитрым способом можно было мгновенно стереть физическое ощущение его горячего прикосновения. Но стереть его было невозможно. Между нами, помимо древних тайн, теперь отчётливо завис первый ясный, неоспоримый след взаимного притяжения.

— Благодарю, — сухо бросила я. — Это было потрясающе похоже на высокомерный воспитательный момент.

— Вовсе нет, госпожа Вейл, — Оуэн подался чуть вперёд, и его голос прозвучал опасно тихо. — Это была попытка не дать вам сделать ошибку, которую нельзя будет исправить.

— Вы невыносимо самоуверенны, профессор.

— А вы слишком быстро проверяете чужие предупреждения на прочность.

Бесс с глухим стуком положила обе ладони в белых перчатках на сукно стола:

— Довольно.

Случился редкий, почти невозможный случай: мы с Оуэном одновременно замолчали и повернулись к ней. Она коротко кивнула ему на лежащую на столе алую полоску шёлка:

— Объясните ей всё.

— Прямо всё? — тихо переспросил Оуэн, и его лицо мгновенно посерьёзнело.

— Достаточно, — отрезала Бесс.

— Это совершенно разные вещи, Бесс.

— Оуэн.

Он коротко, тяжело выдохнул и перевёл взгляд на алую ленту. Лицо его словно окаменело, став жёстким и хищным. Сейчас он был похож не на лощёного лектора у кафедры, а на человека, который слишком хорошо знает истинную цену предмету, лежащему перед ним на столе.

— Эту ленту ни в коем случае нельзя надевать на шею после заката солнца, Элинор, — отчётливо произнёс он. — Её категорически нельзя оставлять на открытом воздухе в ночь кануна первого ноября. И её нельзя завязывать узлом, если поблизости находится старинная книга, из которой когда-то давно был вырван этот фрагмент страницы.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

Он поднял на меня свои холодные серо-зелёные глаза:

— Потому что эта ткань не просто идеально сохранилась за века, Элинор. Она всё это время ждала.

— Неживая ткань не умеет ждать, профессор.

— Обычно — да, не умеет.

— Тогда скажите мне нормальным, человеческим языком, без метафор.

— Эта алая лента слишком хорошо и детально помнит, Элинор.

Я не сразу нашла, что ему ответить. Фраза звучала безумно, нелепо. Почти красиво — а значит, с моей точки зрения, максимально подозрительно. Я глубоко презирала красивые, обтекаемые фразы там, где требовалась жёсткая научная точность. Но в его низком голосе в эту секунду не было ничего, за что я могла бы зацепиться и назвать это блефом. Он произнёс это сухо, жёстко, будто сам искренне хотел, чтобы его слова звучали гораздо глупее, чем были на самом деле.

— Что именно она помнит? — тихо спросила я.

Оуэн вместо ответа медленно опустил взгляд на мою шею. Этот взгляд был настолько осязаемым, точным, что я почувствовала его кожей почти физически — там, где эта алая полоска шёлка могла бы лечь на открытую кожу. Там, где её сейчас не было. Я заставила себя не сделать шаг назад и не отступить под его напором.

— Вы смотрите совершенно не туда, профессор.

— Как раз именно туда, куда нужно, Элинор, — тихо ответил он.

Бесс резко, с угрозой в голосе произнесла:

— Оуэн!

Он нехотя перевёл взгляд на неё. Между ними в воздухе мгновенно пронеслось нечто тяжёлое, не требующее лишних слов: старая, глухая договорённость, давний спор, какая-то древняя общая вина — вина, которая не имела ко мне прямого отношения, но почему-то была бесцеремонно выложена передо мной на стол вместе с этой лентой и розой.

— Она обязана знать правду, Бесс, — жёстко сказал он.

— Да. Но точно не в такой форме.

— А как тогда? — Оуэн раздражённо вздёрнул подбородок. — Предлагаете ещё двадцать два года выдавать ей информацию жалкими, дозированными кусками?

Бесс едва заметно побледнела. Я увидела это и почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение от того, что Оуэн тоже заметил её слабость.

— Перестаньте пользоваться тем фактом, что вы оба знаете гораздо больше меня, — твёрдо вмешалась я.

Он снова повернул голову ко мне:

— Я ничем не пользуюсь, Элинор.

— Пользуетесь. Каждым своим словом, каждой тщательно выверенной паузой, даже тем, как вы бесцеремонно входите в запертые комнаты.

— Вы поразительно внимательны ко мне, госпожа Вейл.

— А вы слишком привыкли к тому, что ваше появление всегда производит на окружающих неизгладимое впечатление.

На этот раз он улыбнулся почти по-настоящему. Это была странная, нехорошая улыбка — не злая, а гораздо хуже. Такая, от которой внутри одновременно вспыхивало яростное желание немедленно выиграть этот чёртов спор или сделать шаг вперёд и сдаться окончательно. Оба варианта раздражали меня одинаково сильно.

— На вас производит? — тихо, с вызовом спросил он, глядя мне в губы.

— Не льстите себе, профессор.

— Я искренне стараюсь.

— Плохо выходит.

Бесс точным движением длинного пинцета подхватила алую ленту со стола и аккуратно убрала её обратно в бумажный пакет. Этот жест оборвал нашу пикировку лучше любого громкого окрика.

Яркий алый цвет мгновенно исчез с тёмной деревянной поверхности стола, и в комнате, казалось, стало намного холоднее. Я с ужасом поймала себя на мысли, что мне откровенно не понравилось это исчезновение шёлка. Не потому, что лента была красивой. Она была красивой — но пугающей, опасной, почти вызывающей красотой. Но дело было не только в ней. Пока она лежала между нами на сукне, Оуэн стоял значительно ближе ко мне.

Глупая, дикая мысль. Я возненавидела себя за неё почти так же сильно, как его безупречное лицо.

— Фрагмент страницы, — я заставила свой голос звучать твёрдо. — Что именно означает эта строчка: «после рождения дочери»?

Оуэн мгновенно перестал улыбаться, а Бесс плотно закрыла пакет с лентой.

— Чисто теоретически, в тексте речь может идти об Анне Болейн, — осторожно произнесла Бесс.

— Может?

— Страница слишком сильно повреждена временем, Элинор.

— Зато имя на ней осталось абсолютно целым, — я указала пальцем на защитную обложку.

— Не целым, — негромко поправил Оуэн, делая полшага ко мне. — Старым.

— И это, по-вашему, должно мне хоть что-то объяснить?

— Нет. Это должно заставить вас раз и навсегда запомнить: никогда не произносите его при посторонних.

— Вы мне это уже говорили сегодня у кафедры.

— А вы уже успели меня не послушаться, — парировал он.

— Я произнесла его в закрытом потайном фонде, профессор. Здесь из посторонних — только вы один.

— Вы глубоко ошибаетесь, Элинор.

От этого его тихого слова в маленькой комнате мгновенно воцарилась гробовая, звенящая тишина. Я инстинктивно повернула голову и посмотрела на тяжёлую дверь за своей спиной. Она была плотно прикрыта. За ней находился пустой служебный коридор, дальше — просторный читальный зал, обычные столы, обычные студенты, самая нормальная, привычная жизнь, в которой бланки заявок заполняются с ошибками, кофе строго запрещён, а профессора богословия с треском проигрывают Бесс у стойки выдачи.

— Кто ещё находится здесь, в этой комнате? — тихо спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Не человек, — ровно ответил Оуэн.

Бесс на мгновение плотно закрыла глаза. А когда открыла их — снова стала той самой железной, непроницаемой хранительницей фонда.

— Не сегодня, Элинор.

Я резко повернулась к ней всем телом:

— Нет!

— Элинор!

— Нет, Бесс! Ты привела меня в эту комнату явно не для того, чтобы в очередной раз сказать своё дежурное «не сегодня». Я стою в потайном помещении перед вещами, которые лежали рядом со мной в корзине в ночь моего появления. На старинной странице выведено имя человека, который появляется в запертом фонде без стука. На столе лежит лента, которую мне запрещают трогать голыми руками, потому что она, видите ли, «помнит». Не смей трусливо закрывать этот разговор на самом интересном месте!

Оуэн очень тихо, почти интимно добавил за моей спиной:

— На самом опасном месте, Элинор.

Я резко обернулась к нему:

— Вас я вообще не спрашивала, профессор!

— Зато вы смотрите строго на меня каждый раз, когда задаёте вопросы ей, — парировал он, не сводя с меня глаз.

Это было настолько пугающе точно, что я на секунду буквально лишилась дара речи. Бесс заметила мою заминку. Разумеется, заметила — Бесс вообще замечала абсолютно всё, кроме, по её собственному упрямому мнению, острой необходимости рассказывать мне правду вовремя.

Я глубоко вдохнула и выпрямилась.

— Хорошо. В таком случае отвечайте вы, профессор Дюбуа. Что конкретно произойдёт, если я прямо сейчас возьму и надену эту алую ленту на шею?

Оуэн медленно подошёл к столу и бережно взял в руки пластиковую обложку со старинной страницей. Его длинные пальцы двигались поразительно аккуратно, почти нежно — со старой бумагой он обращался в сто крат бережнее и трепетнее, чем со мной. И это тоже почему-то задело и разозлило меня.

— Если вы наденете её прямо сейчас, средь бела дня, — возможно, не произойдёт ровным счётом ничего, — тихо ответил он.

— Возможно?

— До заката солнца она практически безопасна для вас.

— Как невероятно утешительно.

— А вот после заката — нет. И особенно сильно её опасность возрастает ближе к кануну первого ноября.

— Что именно означает ваше «нет»? — я сделала шаг к нему.

Он посмотрел на фрагмент страницы в своих руках, а затем перевёл прямой, тяжёлый взгляд на меня:

— Вы начнёте отчётливо слышать то, чего физически нет в этой комнате, Элинор. Вы начнёте видеть вещи, которые не принадлежат нашему времени. А если в этот момент рядом с вами окажется старинная книга, напрямую связанная с этой вырванной страницей... потайная дверь может распахнуться окончательно.

Я скептически усмехнулась:

— Дверь. Ну конечно. У нас же в Кембридже двери — такая поразительная редкость.

— Не эта дверь, Элинор, — очень просто, без тени рисовки ответил он.

И от этой его пугающей простоты вся моя ирония мгновенно застряла в горле.

— Куда именно она ведёт? — тихо спросила я.

Оуэн ответил далеко не сразу. Я отчётливо видела, как он мучительно решает, сколько именно информации мне можно выдать прямо сейчас. И делал он это вовсе не потому, что пытался беречь мою хрупкую психику. Скорее потому, что прекрасно понимал: любое лишнее, неосторожное слово в этой комнате может мгновенно сработать как спусковой крючок невидимого механизма.