Тряхнем стариной!

Глава четвертая

Врага надо встречать лицом к лицу. Тем более если лицо у меня теперь такое, что любого маньяка собьет с ног. А что? Вот я повернулась и рявкнула.

А потом захлопнула варежку и смущенно почесала свой позорный пучок. Потому что метрах в десяти от меня стояла самая обычная женщина, а на руках у нее заходился ревом самый обычный младенец.

Младенчика я толком не рассмотрела, поняла только, что он совсем крохотный, грудной еще, а вот женщина — ну, примерно так изображали крестьянок. Молодая, лет двадцати пяти, но — тут вполне возраст может нашему внешне не соответствовать. Волосы в косу заплетены, светлые, лицо круглое. Украшения — бусы и такой же наборный браслет. Длинная юбка цветастая, платок на голове, рубаха, что-то вроде жилетки, но! Одета похуже, чем я.

Я приосанилась.

— Не гневись, Яга, Костяная нога, темной ночи тебе, многой тьмы тебе, бабушка, — поклонилась мне женщина, улучив момент, когда младенец на секунду заткнулся. — Смиренно кланяюсь. Дар тебе принесла, дабы исполнила просьбу мою.

— Я? — Да что у меня реакция, как у тупого? Опять же: а что еще спрашивать? — Где дар-то? И чего хочешь?

Нормально вообще? Я и подумать не успела, а слова уже вырвались. Это плохо или хорошо?

— Есть злыдня, — сказала женщина, — все вокруг мужа моего увивается. Бают, что ведьма! Так разве есть ведьма, чтобы ты, бабушка, про нее не ведала?

Я хотела было сказать, что и про себя не особо-то знаю. Может, это и вариант? Мол, старая стала, впала в маразм, какой с меня спрос, один песок сыпется? Но сказала другое:

— Черта лысого…

— Ай, была я уже у него, — всхлипнула женщина. — Разве он чего может? Так, походил, погундел, а ты ведь в беде не оставишь! Женщина для женщины сделает лучше! Сама посуди, ну куда я без мужа-то? Землицу пахать надо? Надо! Жать надо? Надо! Коров подои да на выпас отправь, овец остриги, поросят покорми, кур ощипи, крышу перекрой, дрова заготовь, на ярмарку съезди, куда мне одной, да с шестью-то детьми?

Ну, говоря откровенно, глядя на эту дамочку, хотелось мне ей посоветовать на ярмарке времени зря не терять и на торговлю его не тратить. Не понравилась она мне — причитает как-то наигранно, вот как есть из тех, кто цыганками на вокзалах прикидывается и деньги выманивает. Но и любопытно стало: от меня-то что требуется? А она смотрела несколько… подобострастно? Неприятно, в общем. Но, может, это были мои какие-то внутренние ощущения. Я-то старая, а она молодая. И никакими шмотками это уже не поправить...

— Я тебе чем помогу? — сурово спросила я и — о, так вот зачем мне такие брови! — эти самые брови и сдвинула. Эффект превзошел все мыслимые ожидания. Даже младенчик кряхтеть перестал, хотя, может, он и без меня наорался.

— Так это, — заюлила женщина, даже отступая на пару шагов назад, но не сдавая позиции. Вот упрямая! — Не гневайся, бабушка! Отворожи там, придуши, в лес заведи, да не выведи! Не оставь деток сиротами!

Я задумалась. Нет, я против того, чтобы кто-то от жены гулял куда-то налево. И тут я эту женщину понимала! Измена — противное дело. Я бы точно что-нибудь выдрала, выцапарала или оторвала. Причем, если надо, обоим, но опять же: это в городе в двадцать первом веке. А тут мужик на вес золота. Особенно вон, в селе. Так что моя часть из той-прошлой-жизни преисполнилась невероятным сочувствием.

Зато другая моя часть, та, которая бабкина, всматривалась и — ого, какое у нее острое зрение! — видела что-то, что я пока объяснить себе не могла.

Бабка-то, выходит, не просто древняя, а еще и колдунья? Ведьма? Или просто пожила много и знает людей? И не только, неспроста же к ней вон звери как к судье какой ходят?

Ага! Смотрит на меня мадамка плаксиво, и лицо все такое несчастное, а в глазах торжество! Типа, вот, задурила я тебе, старой, голову, да вот разбежалась!

— И что в оплату дашь? — проскрипела я. Брови отлично работали — у дамочки аж руки задрожали.

— А вот, бабушка, — и она проворно подбежала ко мне, в ножки поклонилась и вручила младенчика и так же споро отскочила. — Как заведено, свеженький, молочком вскормленный!

И что мне с ним делать? Сожрать его, что ли? Но спросила опять о другом.

— И не жаль тебе дите родное, а?

— Так оно же мне не родное, — заулыбалась женщина. Как видно, она посчитала вопрос улаженным и дело решенным практически окончательно. — Сирота это. Мать его нагуляла где-то, а сама родами и померла. Ты уж, бабушка, сама решай, можно на зелья его, а можешь, коли захочешь…

Ах ты ж стерва! Младенчик орать устал, а я — ну, я заорала! И хотела, что называется, благим матом…

А вышло, что не совсем и благим? Ну или как там вообще — благой мат? Интересно, что это значит, а интернета нет, когда надо.

Во-первых, парочку кустов я снесла. Не руками, а будто бы магией. Только что были, и вот уже нет. Только листья кружились. Во-вторых, дамочку тоже как ветром сдуло. Я и не заметила, куда усвистела. В-третьих, пыль от голоса моего зычного поднялась такая, что я пару минут ничего, кроме листьев и этой пыли, не видела. В-четвертых, ну, где-то с сосны все-таки что-то сорвалось и шурша полетело наземь, считая ветки.

— Кхе, — обиженно сказал младенец. Я осматривалась. Пыль медленно успокаивалась. Мне хотелось опять почесать репу, но руки уже были заняты.

— Вечно ты поспать не даешь, Яга, — проворчал кто-то из кустов и, судя по звуку, пошел спать куда-то в другое место. — Ходишь тут, орешь дурниной…

Яга, значит? То есть это не прозвище? Я — натуральная Баба Яга?

Правду говорить легко и приятно. Какой дурак это сказал? Он сам когда-нибудь пробовал? Вот так, чтобы пошел на работу красавцем или не очень, а очнулся Кощеем? Хотя Кощеем неплохо, яйца только надо беречь. А у меня ого-го телеса не первой свежести, а говоря откровенно, одной ногой я, наверное, на кладбище, а еще брови, младенец, говорящий кот, медведи с претензиями и мужик! На столе!

«Не о мужике тебе сейчас надо думать», — упрекнула я себя, разглядывая младенца. Вот что с ним делать, зачем я на эту кукушку не подумав наорала? Опыта выращивания детей у меня нет, а учитывая, на что я теперь похожа, младенчик при виде моей физиономии получит тяжелую психотравму на всю жизнь.

С другой стороны: зачем нужна такая вот мать, как та стерва? Ну даже если и не родная? И вообще, неизвестно, есть ли у нее дети или она как заправская попрошайка давила мне на совесть.

У Бабы Яги совесть есть? Я прислушалась, словно эта самая совесть где-то должна была мирно похрапывать. Но нет, насчет совести все было тихо. А вот злость на дуру безмозглую поднималась опять вместе со знакомой уже мне волной. Э, нет, на сегодня мне хватит…

Но Баба Яга! Она вон мухоморы жрет, младенцами закусывает, с водяными дружбу водит, живет в лесу… что я еще о ней знаю? Ага, она точно колдунья, и это не сказки. Плохо только, что я пока не пойму, как у меня эта магия толком включается. Сколько было уже потрясений, а сработало только на злость. А ведь я должна летать в ступе? Производить клубки до Тридевятого царства и изготавливать всякие варева? И гуси, гуси-лебеди должны у меня точно быть.

Ну, видимо, и мужик у меня на столе не зря набит овощами и фруктами. Что там кот говорил? Давай его в печь?

В печь жалко, подумала я, бредя к дому. Молодой еще. Агрессивно настроенный. А как он ко мне попал?

Я остановилась и с ужасом посмотрела на свои ноги. Сказки! В сказках одна нога у Бабы Яги была костяной! Младенец мешал, тревожить его мне не хотелось, но я извернулась и слегка задрала юбку. Нет, память не подводила, ноги у меня были обе еще обычные. Может, годами не вышла? То есть еще жить да жить?

И как жить? Собирать травы, выслушивать жалобы медведей, выносить кота и его тыгыдык — кот он и есть кот, однозначно по ночам тыгыдычит, — растить младенца… ну не есть же его, в конце-то концов? Нет, я был уверена, что на подобное я не способна. Не сказать, чтобы я отличалась чрезмерной добротой и всяким там человеколюбием, но человеколюбие в смысле кулинарии у меня не присутствовало. Нет-нет-нет. Тем более на детей.

Что там еще?

Мама дорогая, знала бы, что так выйдет, читала бы сказки, а не «Песнь Льда и Огня»! Ну и зачем мне теперь информация о Вестеросе? Яйца драконов высиживать? Так их тут, наверное, нет. Или есть?

Стемнело. На небо выкатилась луна, здоровая, как центрифуга на выставке, и сияла как медный грош. Луна такая же, как и там, где я раньше жила… И лес такой же, только нетронутый. Это понятно, никто здесь природу не губит, вот, живут все, всем хорошо. Ну, кроме того мужика, которого я мариную, ему точно несладко. Сосны пропали, теперь попадались все какие-то елки, палки, невнятная лиственная растительность, трава стала гуще и выше. А потом я повернула голову вправо и меня осенило, что я свой дом обошла кругом.

Я прислушалась. Тихо как-то — подозрительно. Где мужик? Кот насвоевольничал?

Нет, нормально вообще? Волки, медведи, водяной, зайцы, лисы, младенец... Как-то многовато вопросов, которые надо вот так вот срочно решать.

Глава пятая

В дом я пробиралась, ступая осторожно и чуть ли не на цыпочках. Получалось так себе. Хрустнули ступени на крыльце, щелкнуло у меня в колене из-за неверного шага, а я ойкнула, пошатнулась и повисла на перилах, которые, естественно, покосились. Да что такое?!

Охая и подвывая, я занесла себя на крыльцо и заставила открыть дверь. Душераздирающий скрип мог разбудить и мертвого, но в доме почему-то было тихо. Мужика не слышно, даже мыши не шуршали. И темно так, хоть глаза выколи. Но меня не темнота волновала и глаза к ней постепенно привыкали. Но вот куда бы сесть, положить младенца, усадить свою старую пятую точку, чтобы и колену было хорошо, и поясница не жаловалась? Память не подкидывала ничего… Не было, что ли, у бабки диванчика?

Мама дорогая, и как бабка-то жила? В этих руинах? И водопровода, небось, тоже нет, теперь ни отмыться от ряски, ни умыться перед сном, и зубы почистить бы… Тут ко всему прочему басом заорал младенец, который до этого висел у меня под мышкой. Ну не умею я детей носить! От вопля шарахнулись какие-то тени, и в свете луны целый выводок летучих мышей сорвался с крыши и завертелся вокруг дома.

— Что, старая, нагуляла аппетит? — вспыхнули в темноте где-то под потолком два желтых прожектора.

Я хотела заорать, но только рот и раскрыла. Житейская мудрость подсказывала, что тратить силы на ор нет смысла, вон, младенец и так надрывался. Его-то я не перекричу. Кстати, о ребенке…

— А-а, а-а, а-а, а, — подхватила я его и принялась укачивать. Но поток звука не прекращался. Может, он есть хотел? Или пеленки поменять надо? Мои познания в таких мелких детях ограничивались общими сведениями, то есть рекламой, сериалами и краткими рассказами коллег про «а мой вот».

— Свеженький, — дал оценку ребенку котище и в секунду оказался ближе, на столе. Глазищи кота пристойно освещали внутренность избы. Точно, если я — Баба Яга, то это моя изба на курьих ножках. Хм, никаких ног я у дома не заметила, может, что-то не так в детстве поняла? Но, кажется, в мультиках ноги у избы были…

А кот продолжал бубнить:

— Опять Серый шастает, добра не будет. Вытоптал поляну с травками, катался на спине, волчара, чтоб ему пусто было! А мухоморы ты зря водянику отдала, на засол нынче совсем нет и на настойку не хватит. А вот явится за настойкой Анчутка, а настоечки-то нету. Осерчает черт, закручинится, перстней и серег золотых не принесет. Про заморские страны боле не расскажет! А кто виноват, Яга?!

Он еще что-то бормотал, обвинял, корил, да так скрипуче, что у меня голова болеть начала. Еще и ребенок, и летучие мыши под притолокой. В общем, терпению бабкиному пришел конец. Ну что будет, если я признаюсь, что я не Яга? Ведь действительно не смогу я ни мухоморы варить, ни змей пасти, ни русалок обратно в озеро тащить. День-два и раскусят меня. И как бы не закусили тогда!

— Да не Яга я! Я – Женька! — вякнула я поперек коту. И почему-то не Евгенией Леонидовной представилась, а именно что Женькой. Наверное, слишком суровая морда была у этого черного зверюги.

— Тьфу ты, старая, совсем из ума выжила! — заревел кот, глаза у него стали совсем как плошки. — Ты, что ль, не утерпела? Яблочком молодильным соблазнилась? Неспелым? Дура ты сосновая, ведьма ты плешивая!

— Ну почему плешивая? — только и нашла что возразить я. Насчет яблочек ничего не знала, но волосы-то у меня были. И что, что концы посеченные?

— Раз не плешивая, то пустоголовая, — шипел кот. — Яженька она! Говорил же я тебе, старая, не ведись на ласковые речи. Что затаил на тебя злобу воевода Кудымского царя.

— Может, и говорил, — не стала я отнекиваться. Кто ж его знает, как оно на самом деле было.

— Не простил он тебя, ведьма, когда отказала ты ему в проходе в Черный лес, в дом не пригласила, в баньке не парила… Так, как был — с подарками да словами льстивыми — с крыльца спустила! Было дело?

— Наверное, было, — вздохнула я, ощущая себя так, будто меня снова, нерадивую ученицу, раскатывает грозный директор школы. Я же не всегда была паинькой, были периоды смелого подросткового бунта.

— А потом явился этот молодец, тьфу! Молодцов надо на лопату и в печь, а не уши перед ними развешивать, за стол-то садить. Говорил я, что яблоко недоспелое! А то ли ты не знаешь, ведьма Яга, что будет, ежели недоспелое яблоко-то съесть?

— Не знаешь, — буркнула я и насупилась. Но кота мои жуткие брови не пугали. Он цыкнул зубом, прошелся кругом, яростно хлеща себя по бокам длинным толстым хвостом.

— Так сколько годков тебе, Яженька? — как-то ласково мяукнул этот хвостатый тиран.

— Тридцать, — почему-то брякнула я правду.

— Тридцать значит, сущий младенец, — тихо пропел кот, а потом как рявкнул: — А должно быть триста! Память твоя дурья, Яга! Кто яблочко молодильное неспелое отведает, тот памяти на годы лишится, а молодости не получит! Поспешишь — людей насмешишь!

— Это как-то ой, — сказала я и на ощупь нашла лавку. Понятное дело, что бабулька не только памяти лишилась, но и чего-то еще. Точнее, вместо бабки теперь я была — хотя и от Яги что-то осталось, но памяти я не ощущала от слова «совсем», разве что мышечную и реакции остались. Ходить-то я не разучилась, говорить, что и как нужно, и даже магию применять, ну или чем я шарахнула по неприятной девице.

В целом ситуация получалась не особо радужная. Кроме леса, Черного леса, полного всякой нечисти и странных зверей, был еще какой-то воевода, которому я дала от ворот поворот. И зачем он мог к бабке приезжать? Тоже услугами ведьмы воспользоваться? Но бабка, то есть я, отказала. Может, гадость какую хотел получить, или просто из вредности. Бабе Яге ведь полагается быть вредной? А потом этот воевода бабке подарочек прислал с курьером…

А бабка-то старая, страшная, а на мужиков заглядывалась! Ого-го! Ничто женское ей, судя по всему, было не чуждо. А то, что потом в печь, так это уже практичный подход. Налюбовалась, повздыхала и можно есть. Нечего добру-то пропадать.

Мне снова весело стало. Я захихикала каким-то особенным вредным холодным смехом. От него и тьма закопошилась, и кот на дыбы встал, и младенец совсем затих и не отсвечивал.

— Ты это, Яженька, не кручинься, — осторожно промяукал кот. — Не напасть это, так, оступочка. Вернем мы тебе память, книги ведовские прочтешь, с Кощеем потолкуешь. Авось этот злыдень что подскажет… Иль Индрика попытать, лесавок поймать да в клеть посадить, авось что прошепотят.

— Кощей? Индрик? — круглыми глазами смотрела я на кота.

— Э-э, Яженька, тяжко будет, бабонька, — покачал головой он. — Но не сокрушайся! Ты главное дыши.

И кот захекал, показывая, как мне дышать. Этакая дыхательная гимнастика для успокоения нервов. Но все не так просто, пылищи в комнате было немало, так что я мигом закашлялась. А кашлять, когда у тебя необъятная грудь, да и сам ты весь необъятный, такое себе удовольствие. Заколыхалось все.

— Кхе-кхе, да как же тут дышать, если нечем?! — простонала я.

— А я говорил, что домовые распоясались. А ты мне что? — заважничал кот, поучая.

— Что? — послушно спросила я. В принципе, несложно было догадаться, какую функцию кот выполнял при Бабе Яге. Секретарь-референт с истинно кошачьим гонором, то есть кот всегда прав, а если не прав, то «давай съедим этого наглеца, Яга».