После приёма

От автора

Есть разговоры, после которых дверь кабинета открывается в тот же коридор, но человек выходит уже в другой мир. Он доверил кому-то слова, способные изменить отношения, работу и чужую версию прошлого. Тому, кто услышал, тоже придётся выбирать: хранить тайну, действовать или попытаться сделать и то и другое, не присвоив себе право решать за собеседника.

Эта история не о психологе, который по одной фразе безошибочно раскрывает преступление. Профессиональная помощь начинается не с догадки и не с красивого обещания полной тайны. Она начинается с честного объяснения границ, проверки нынешней опасности и уважения к праву человека не становиться доказательством в чужой борьбе.

В маленьком посёлке трудно отделить школу от работодателя, помощь от благодарности, а семейное влияние от обычной зависимости людей друг от друга. Поэтому особенно важно различать то, что известно, то, что лишь возможно, и то, что удобно считать правдой.

После приёма остаются записи, решения и последствия. Но голос человека, который пришёл за помощью, всё равно принадлежит ему.

Глава 1. Последний урок

Когда на экране перевернулась белая машина, Миша Лапин уронил стул.

Стул ударился спинкой о край сцены, отскочил и лёг между первым рядом и учительским столом. В актовом зале разом сделалось тише, хотя фильм продолжался: за кадром ровный мужской голос объяснял, что ремень безопасности удерживает тело при столкновении, а на замершем изображении по асфальту катился оторванный колпак. Потом кто-то из восьмиклассников хихикнул. Смех подхватили ещё двое, неуверенно, больше от облегчения, чем от веселья.

Инна Бережная сидела у боковой стены и видела Мишу в профиль. Он не наклонился поднять стул. Он стоял, прижав правую руку к животу, и смотрел не на экран, а на закрытые двери зала. Лицо у него было серым, губы раскрыты, словно он только что нырнул и никак не мог выбраться к воздуху.

— Лапин, ты куда? — окликнула классная руководительница.

Миша рванулся к выходу. Не побежал — в школьном зале взрослые особенно хорошо замечали бегущих, — но пошёл так быстро, что плечом задел колонку. Провод натянулся. Инна успела прижать стойку ладонью.

— Я провожу, — сказала она учительнице.

На экране заговорил инспектор в светоотражающем жилете. Классная руководительница поморщилась, глядя на лежащий стул, но кивнула. Фильм школе подарил фонд Устиновых вместе с новым проектором, и показ следовало довести до конца: три восьмых класса, два девятых, фотографии для отчёта, беседа о безопасном поведении на зимней дороге. В Речном Бору даже чужая забота приходила с расписанием.

За дверью Миши уже не было. Коридор второго этажа тянулся до кабинета физики, пустой и блестящий после влажной уборки. Из актового зала сквозь обитую дерматином дверь доносился голос инспектора. Инна услышала быстрые шаги на лестнице и пошла туда.

На площадке между этажами было холодно. Старую раму заклеили бумажной лентой, но из-под подоконника тянуло. Миша стоял лицом к окну, обеими руками вцепившись в батарею. За стеклом падал мелкий снег. На другом берегу речки горели трубы комбината, и дым не поднимался, а ложился над крышами длинной бурой полосой.

— Миша.

Он не обернулся.

— Не подходите.

Инна остановилась у верхней ступени. Между ними осталось шагов пять. Этого хватало, чтобы не теснить его, и не хватало, чтобы говорить громко.

— Хорошо. Я здесь постою.

— Мне нормально.

— Вижу, что тебе сейчас трудно дышать.

— Нормально мне.

Он втянул воздух ртом, коротко и шумно. Пальцы на батарее побелели. Инна посмотрела на часы над лестницей. До звонка оставалось одиннадцать минут. Скоро двери кабинетов откроются и площадку зальёт детьми. Просить Мишу идти в кабинет сейчас означало добавить ему ещё одно требование. Оставлять на лестнице тоже было нельзя.

— Я не буду спрашивать, что случилось, — сказала она. — Давай сначала сделаем так, чтобы ты не упал. Можешь сесть на ступеньку или прислониться к стене.

— Я не упаду.

— Тогда обопрись спиной. Батарея горячая, ладони потом будут болеть.

Это он услышал. Отнял руки, посмотрел на красные полосы поперёк ладоней и медленно отступил к стене. На его тёмной толстовке белела нитка мела. Видимо, осталась после последнего урока у доски.

Инна не стала предлагать считать вдохи. Когда человеку не хватает воздуха, просьба следить за дыханием иногда звучит как ещё одно доказательство, что он не справляется. Она показала на подоконник.

— Назови про себя три вещи, которые видишь за окном. Можно не говорить мне.

Миша моргнул. Его взгляд дёрнулся к трубам, к школьному стадиону, к жёлтому автобусу у ворот.

— Теперь две вещи здесь.

Он посмотрел на огнетушитель и на стенд с планом эвакуации. Плечи чуть опустились.

— Одну вещь, которую слышишь.

Внизу хлопнула дверь. Потом в трубе за стеной прошла вода с низким гулом.

— Всё, — сказал Миша.

— Всё.

Он провёл рукавом по лбу. Волосы прилипли к коже, хотя на площадке было холодно.

— Меня обратно не ведите.

— Не поведу. До звонка можешь посидеть у меня. Потом решим, куда дальше.

— А если я не хочу говорить?

— Можешь не говорить.

Инна первой спустилась на одну ступень, чтобы оставить ему выбор: идти следом или остаться. Миша постоял, слушая приглушённый фильм, и двинулся за ней.

Кабинет психолога находился в конце первого этажа, между медицинским архивом и комнатой, где хранили старые карты и стенды. На двери висела табличка, напечатанная секретарём: «Педагог-психолог И. С. Бережная». Нижний угол отставал, и Инна каждое утро приглаживала его пальцем, хотя к обеду пластик снова выгибался.

Она отперла кабинет. Миша остановился на пороге.

— Здесь кто-нибудь есть?

— Нет.

— А камера?

— В кабинете камер нет. В коридоре есть, над пожарным шкафом.

Он оглянулся. Чёрный полукруг камеры действительно смотрел вдоль коридора, не захватывая внутренность комнаты. Инна включила только настольную лампу. Верхний свет был резкий, больничный. Под лампой лежали две стопки чистой бумаги, песочные часы и деревянная машина без одного колеса. Машину три года назад оставил первоклассник, и Инна так и не решила, считать ли её забытой вещью или подарком.

Миша сел не в мягкое кресло, а на обычный стул возле двери. Рюкзак оставил на коленях и обнял обеими руками.

— Воды?

Он качнул головой.

Инна налила себе из графина, чтобы предложение не осталось проверкой. Вода пахла железом. Она села за край стола, не загораживая выход.

За стеной загудел старый холодильник медицинского кабинета. Сверху, из актового зала, снова донёсся голос, но слов было не разобрать. Миша смотрел на деревянную машину.

— Это специально? — спросил он.

— Что?

— Машинка.

Инна перевела взгляд на игрушку.

— Нет. Её оставили давно. Если мешает, уберу.

Она взяла машину и положила в ящик. Миша проследил за её рукой. На костяшке большого пальца у него темнела свежая ссадина.

— Фильм тоже специально поставили?

— Сегодня неделя безопасности. Все классы смотрят один и тот же фильм.

— Устинов дал?

— Проектор купил фонд Устиновых. Откуда сам фильм, я не знаю.

— Они всё дают.

Это прозвучало без благодарности и без насмешки. Как «зимой темнеет рано».

Инна отпила воды. В посёлке трудно было найти вещь, к которой не имели отношения Устиновы. Комбинат менял окна в школе, возил пенсионеров в районную больницу, оплачивал форму лыжной секции и дизель для школьных автобусов. Если в амбулатории ломался стерилизатор, Ольга Устинова звонила поставщику быстрее районного управления. Если семья устраивала праздник, на площади ставили сцену и бесплатные палатки. Люди произносили «они дали» чаще, чем называли точную фамилию.

— Ты спросил про фильм, потому что испугался неожиданности? — сказала Инна.

Миша пожал плечами.

Звонок ударил резко, прямо над дверью. Миша вздрогнул и стиснул рюкзак. Коридор наполнился голосами, топотом, скрипом обуви. Кто-то дёрнул ручку кабинета.

— Инна Сергеевна, вы там? — крикнула девочка.

— Занята. Подойди завтра на большой перемене.

Шаги удалились. Миша посмотрел на дверь.

— Она видела, что я тут.

— Камера видела, что ты вошёл. Одноклассники видели, что мы ушли из зала. Я не стану рассказывать им наш разговор.

— А Тамаре Николаевне?

Инна не ответила сразу. Пятнадцатилетние особенно хорошо слышат паузы перед удобной ложью.

— Сначала я объясню тебе границы, — сказала она. — Обычно содержание разговора остаётся здесь. Но если я пойму, что тебе или кому-то ещё прямо сейчас грозит серьёзная опасность, мне придётся позвать тех, кто может защитить. Я постараюсь заранее сказать тебе, что именно передам и зачем. Обещать, что ни при каких обстоятельствах никому ничего не скажу, я не могу.

— Значит, скажете.

— Я пока не знаю, о чём ты хочешь говорить.

— А если о прошлом?

— Прошлое тоже может быть связано с тем, что происходит сейчас. Но я не побегу пересказывать директору каждое твоё слово.

По коридору прошла Тамара Николаевна Устинова. Инна узнала её шаги: каблуки стучали неторопливо, с короткой остановкой возле каждой открытой двери. Директор здоровалась с классами, спрашивала, закрыты ли окна, поднимала с пола фантики. Шаги приблизились к кабинету, но не остановились. Миша проводил их взглядом, будто мог видеть через стену.

— Я не буду, — сказал он.

— Хорошо.

— Вы даже не спросите?

— Ты пришёл сюда не по записи. Я могу спросить, нужна ли тебе сейчас помощь. На содержание разговора ты имеешь право не соглашаться.

Он насупился, словно это тоже оказалось неправильным ответом. Потом расстегнул рюкзак и начал искать что-то внутри. Вытащил учебник алгебры, смятую шапку, пластиковый пенал. На дне лежала светоотражающая подвеска в виде жёлтой ладони — такие утром раздавали в фойе от имени фонда. Миша взял её двумя пальцами и бросил на стол.

— Всем раздали. Чтобы нас машинами не давили.

Инна ничего не сказала.

— Он тогда тоже всем помогал, — продолжил Миша. — После аварии. Автобус новый школе купил. Памятник водителю оплатил. Маме водителя деньги дал.

— Кто — он?

Миша посмотрел на неё исподлобья.

— Устинов.

— Егор Устинов?

Он кивнул. Это имя знали все. Егор был младшим братом директора, начальником хозяйственного отдела комбината и руководителем бесплатного лыжного клуба. На фотографиях он всегда стоял рядом с детьми, присев, чтобы быть одного с ними роста. Инна встречала его в школе несколько раз: высокий, спокойный мужчина с обветренным лицом, умеющий помнить имена чужих родителей.

— О какой аварии ты говоришь?

Миша сгрёб вещи обратно в рюкзак. Пенал зацепился за молнию, карандаши высыпались на пол. Он нагнулся слишком быстро, ударился виском о край стола и выругался шёпотом.

Инна не бросилась помогать. Подняла только карандаш, укатившийся к её ноге, и положила рядом с собой.

— На лесной дороге, — сказал Миша, собирая остальные. — Шесть лет назад. Когда погиб Виктор Палыч.

Инна помнила аварию. Тогда она ещё работала в районном центре и приезжала в Речной Бор раз в неделю. Школьный автобус нашли у старого переезда, носом в кювете. Водителя Виктора Зорина сперва отвезли живым, но до районной больницы не довезли. По официальной версии, он вечером взял служебную машину без разрешения, не справился на льду и ударил легковую машину, которая съехала с дороги. В посёлке две недели спорили, зачем трезвому человеку понадобился автобус после смены. Потом фонд купил школе новый, у вдовы появился отремонтированный дом, а разговоры сделались тише.

— Ты видел аварию? — спросила Инна.

Миша сел прямо. Теперь он дышал ровно, но лицо оставалось бледным.

— Я был там.

— Где именно?

— В машине.

В коридоре засмеялись. Кто-то пробежал, шлёпая мокрыми подошвами. Инна почувствовала, как её пальцы сильнее сжали стакан, и поставила его на стол.

— В автобусе?

— Нет.

— В легковой машине?

Миша кивнул.

— Кто был за рулём?

Он молчал так долго, что холодильник за стеной успел выключиться. Тишина после его гула показалась отдельным звуком.

— Егор, — сказал Миша. — Егор Устинов.

Инна удержалась от следующего вопроса. Перед ней сидел не свидетель на допросе. Он пришёл после фильма, не собирался рассказывать и мог путать время, место, лица — особенно если ему тогда было девять. Память не видеозапись; она меняется, достраивает пропуски, иногда бережёт человека, иногда обманывает. Но паника была нынешней. И вопрос про директора тоже был нынешним.

— Ты сказал, что был в его машине. Как ты туда попал?

Миша потёр ссадину на руке.

— После тренировки. Он подвозил.

— Кого ещё?

— Никого.

— Ты был пристёгнут?

— Сзади. Да. Кажется.

Он закрыл глаза. Инна увидела, как под веками двигаются зрачки.

— Не заставляй себя вспоминать сейчас, — сказала она. — Посмотри на меня.

Миша открыл глаза.

— Я помню.

— Я тебе верю, что ты помнишь это именно так. Но сейчас мне важно другое: тебе кто-нибудь угрожает из-за того, что ты видел или помнишь?

— Не угрожает.

Ответ пришёл слишком быстро.

— Тебя заставляют куда-то ездить? Встречаться с кем-то? Говорить определённые вещи?

Он сунул карандаши в пенал, не закрывая его.

— Я сам хожу на тренировки.

— К Егору Устинову?

— У нас другого тренера нет.

— Ты хочешь туда ходить?

— Какая разница?

— Для меня есть.

— Для вас всё имеет разницу, пока бумагу не подписали.

Он попал точнее, чем мог знать. В прошлом мае Инна подписала общий отчёт по девятому классу, поставив галочки напротив фамилий детей, которых видела только на групповом занятии. «Признаков неблагополучия не выявлено». На личную беседу не хватило двух недель перед отпуском, а директору требовался закрытый отчёт. Миша тогда учился в восьмом и тоже стоял в списке. Инна сказала себе, что обязательно поговорит с теми, кто вызывал сомнения, в сентябре. Сентябрь прошёл.

— Иногда взрослые подписывают бумаги, не сделав достаточно, — сказала она. — Это не делает твой ответ неважным.

Миша впервые посмотрел прямо на неё.

— Вы про себя?

— В том числе.

Он будто хотел спросить ещё, но в этот момент на столе завибрировал его телефон. Миша взглянул на экран и перевернул аппарат. Инна успела увидеть только имя: «Егор Андреевич».

Телефон затих. Через несколько секунд пришло сообщение. Миша не открыл его.

— Он знает, где ты сейчас? — спросила Инна.

— Я должен после школы быть у базы.

— Сегодня тренировка?

— Подготовка. В субботу районные старты.

— Ты сказал ему, что задержишься?

— Он сам всё знает.

— Что значит «всё»?

Миша резко встал. Стул проехал по линолеуму.

— Ничего. Я пойду.

— Подожди. Я не буду удерживать тебя. Мне нужно понять только одно: безопасно ли тебе сейчас идти на эту базу.

— Да.

— Ты боишься Егора?

— Нет.

— Ты хочешь ехать с ним в машине?

На этот вопрос Миша не ответил. Он закинул рюкзак на плечо и потянулся к ручке двери.

— Миша, если ты сейчас уйдёшь, я не стану бежать за тобой по школе. Но после того, что ты сказал, я не могу просто забыть разговор. Мне надо будет проверить, есть ли у тебя нынешняя опасность. Я не говорю, что перескажу историю аварии. Я говорю, что хочу убедиться: взрослый не заставляет тебя садиться к нему в машину и молчать под угрозой.

Рука Миши осталась на ручке.

— А если заставляет?

— Тогда мы будем искать способ прекратить это с минимальным числом людей, которым нужно знать. Не в одиночку и не за твоей спиной.

— «Мы» — это кто?

— Пока ты и я. Если понадобится ещё кто-то, я сначала объясню тебе кто и зачем.

— Вы не сможете.

— Что именно?

— Сначала объяснить.

Он открыл дверь. Коридор уже опустел: начался следующий урок. У пожарного шкафа горел красный огонёк камеры.

— Миша.

Он обернулся.

— Сегодня ты можешь не ехать с ним. Я могу позвонить твоей тёте и сказать, что после плохого самочувствия тебе нужно домой. Без деталей.

— Тётя на смене.

— Тогда попрошу школьный автобус довезти тебя до остановки у амбулатории.

— Автобус Устиновых.

— Школьный. За рулём Николай Степанович. Маршрут записан в журнале.

Миша посмотрел на камеру, потом снова на Инну.

— Я пешком.

— До дома сорок минут, и темнеет через час.

— Я не домой.

— Куда?

Он прикусил губу. Телефон снова завибрировал в кармане.

— Мне всё равно надо на базу. Если не приду, будет хуже.

— Кому хуже?

Миша шагнул в коридор.

— Тёте.

Дверь он не хлопнул. Аккуратно придержал, чтобы язычок замка не щёлкнул, и пошёл к лестнице. Инна вышла следом только до порога. Остановить его силой она не имела права. Позвать директора — значит передать управление человеку, которого Миша боялся узнать участником разговора. Позвонить тёте можно, но сначала надо было понять, не поставит ли этот звонок мальчика под ещё большее давление.

Он прошёл под камерой и исчез за поворотом.

Инна вернулась в кабинет, закрыла дверь и села. На столе лежала жёлтая светоотражающая ладонь. Рядом — карандаш, который она подняла с пола. Миша забыл его, хотя собрал остальные.

Она достала журнал приёмов. В графе времени написала: «15:18». В графе причины обращения остановилась. «Острая реакция после учебного фильма» было правдой, но не всей. «Сообщение о давней аварии» превращало чужую тайну в строчку, которую могли потребовать секретарь, директор, комиссия. Оставить пустое место означало сделать вид, что разговора не было.

Инна написала: «Паническая реакция. Требуется оценка актуальной безопасности». Ни имени Егора, ни старой аварии.

Под записью поставила подпись и закрыла журнал.

Телефон на столе зазвонил почти сразу. На экране высветилось: «Тамара Николаевна».

Инна посмотрела на дверь. От кабинета директора до неё было меньше минуты неспешным шагом. Миша ушёл пять минут назад.

Она ответила.

— Да, Тамара Николаевна.

— Инна Сергеевна, — голос директора был мягким, почти домашним. — Зайдите ко мне после урока. И принесите журнал.

— Какой именно?

На другом конце возникла короткая пауза.

— Тот, в котором вы записали фантазию Лапина про машину.

Глава 2. Граница тайны

До лыжной базы Инна дошла за двадцать две минуты.

Она не собиралась искать Мишу и тем более входить на территорию. После звонка директора у неё оставался последний урок с шестиклассниками, потом совещание, на котором Тамара Николаевна без единого слова о Лапине распределяла дежурства на новогоднем вечере. Журнал лежал в закрытом ящике стола. Инна не принесла его, а директор не повторила просьбу при остальных. Они обменялись двумя взглядами через длинный стол, и этого хватило, чтобы совещание стало продолжением телефонного разговора.

В половине шестого Инна вышла из школы. Дом был направо, база — налево. Она позвонила отцу, сказала, что задержится на сорок минут, и пошла налево.

Уже темнело. Снег под ногами скрипел сухо, будто в него подмешали песок. За школьным стадионом начинались частные дома, потом дорога расходилась: одна ветка вела к комбинату, другая — к старому лесному переезду. Лыжная база стояла между ними. Низкое деревянное здание, два фонаря, забор из металлической сетки. На воротах висел синий щит с белой елью и надписью: «Спортивный клуб “Север”. При поддержке фонда семьи Устиновых».

Инна остановилась у автобусной остановки напротив. Из ворот выезжал серый внедорожник. За рулём сидел Егор Устинов. На пассажирском месте никого не было, а задние стёкла были затемнены. Машина притормозила перед дорогой. Инне показалось, что Егор посмотрел прямо на неё, но свет фонаря отражался в лобовом стекле, и лица она почти не видела.

Внедорожник повернул к посёлку.

Через минуту из калитки вышли трое подростков с лыжами. Миши среди них не было. Инна спросила у девочки в красной шапке, закончилась ли подготовка.

— Сегодня не тренировка, — ответила та. — Только крепления проверяли.

— Миша Лапин был?

Девочка пожала плечами. Парень рядом с ней сказал:

— Был. Егор Андреевич его домой повёз.

Инна почувствовала, как холод пробрался под воротник.

— Давно?

— Только что. А что?

— Ничего. Спасибо.

Она отошла к остановке и набрала Мишин номер из школьной карточки. Абонент оказался недоступен. Позвонить Ольге Лапиной было разумно, но Инна помнила его слова: если не приду, будет хуже тёте. Не зная, в чём заключалась угроза, она могла одним звонком открыть разговор тому самому взрослому, от которого Миша пытался защитить тётю.

Инна записала время в телефон: 17:36, серый внедорожник выехал с базы; со слов двух подростков, Егор повёз Мишу домой. Потом пошла обратно, повторяя себе, что видела только машину и услышала только чужие слова. Не Мишу на заднем сиденье. Не угрозу. Не преступление.

У школы ей снова позвонил отец.

— Ты заблудилась? — спросил Сергей.

После инсульта он произносил некоторые слова медленно, будто доставал их из тесного ящика. «Заблудилась» прозвучало по слогам, но насмешка осталась прежней.

— Уже иду.

— Хлеб купи. Наш твёрдый, как директорский лоб.

— Папа.

— Я фамилию не назвал.

Инна улыбнулась против воли. Потом увидела в окне первого этажа движение. В её кабинете горел верхний свет.

Она точно выключила лампу. Ключ был в кармане пальто, второй хранился у завхоза, запасной — в директорском сейфе. Инна поднялась на крыльцо, приложила пропуск и вошла.

Вахтёрша Валентина Петровна вязала за стойкой серый носок.

— Кто в моём кабинете?

— Тамара Николаевна заходила. Сказала, вы журнал забыли для отчётности.

— Она сейчас там?

— Уже ушла. Минут десять как.

Инна прошла по пустому коридору. Дверь кабинета была закрыта, замок не повреждён. Внутри пахло пылью от верхнего светильника. На столе всё стояло как прежде, только жёлтая подвеска исчезла. Возможно, Миша забрал её, когда уходил. Инна не помнила.

Она открыла ящик. Журнал лежал на месте. Закладка, тонкая зелёная лента, была вытянута наружу и зажата крышкой. Инна оставляла её между страницами текущей недели.

Теперь лента лежала на записи о Мише.

Инна закрыла журнал, сфотографировала стол и ящик, хотя фотография ничего не доказывала. Затем написала на листе дату, время и слова вахтёрши. Лист сложила вчетверо и положила в сумку, не в кабинетный шкаф.

Миша позвонил в 20:14.

Инна сидела на кухне и резала отцу яблоко тонкими дольками. Телефон лежал экраном вниз, и от вибрации пополз по клеёнке. Она увидела номер и вышла в коридор.

— Ты дома? — спросила она вместо приветствия.

— Да.

На фоне работал телевизор. Кто-то говорил о погоде в районе.

— Один?

— Тётя пришла.

— Ты можешь говорить свободно?

— Нет.

— Тогда отвечай только «да» или «нет». Ты доехал с Егором Андреевичем?

Тишина.

— Да.

— Он угрожал тебе в машине?

— Нет.

— Он говорил о нашем разговоре?

Миша снова замолчал. Потом очень тихо сказал:

— Завтра до уроков. У вас.

Связь оборвалась.

В семь сорок утра Инна уже была в школе. Она проверила решётку вентиляции над шкафом, дверь в медицинский архив и камеру в коридоре, хотя не знала, что надеялась найти. Снег за ночь залепил нижние окна. Дворник толкал широкую лопату вдоль крыльца, и её скрежет проходил по стенам.

Инна достала из стола журнал, переложила в сумку и оставила ящик открытым. Если директор снова придёт за ним, пусть увидит пустое место. Служебные записи должны храниться в школе, но до выяснения, кто читает их без предупреждения, оставлять журнал было опаснее, чем временно забрать.

Миша появился без пяти восемь. Вошёл быстро и сам закрыл дверь.

— Запирать не будем, — сказала Инна. — Но повешу табличку, чтобы не входили.

Она поставила снаружи «Идёт консультация» и вернулась. Миша был в той же толстовке. Под глазами залегли тени, волосы ещё блестели от растаявшего снега.

— Он сказал, вы уже всё рассказали.

— Кому?

— Тамаре. Что я придумал про машину.

— Я ничего ей не рассказывала.

— Она сама вам звонила.

— Да. И произнесла почти те же слова: «фантазия Лапина про машину». Я не подтвердила, что ты говорил о машине. Не назвала Егора. Не отдала ей журнал.

Миша недоверчиво смотрел на сумку у её стула.

— А где журнал?

— Со мной. Вчера директор заходила сюда без меня и открывала ящик. Я не могу доказать, что она читала запись, но журнал оставлять там не стала.