После приёма
- -
- 100%
- +
— Там написано?
— Только «паническая реакция» и «нужна оценка актуальной безопасности». Никаких слов про аварию.
— Тогда откуда она знает?
— Не знаю. И не стану придумывать ответ. Могли услышать часть разговора. Могли увидеть тебя у кабинета и догадаться о связи с фильмом. Могли прочитать сообщение у тебя в телефоне. Ты кому-нибудь писал?
— Нет.
— Егор видел твой телефон?
— Нет.
— Он спрашивал, что было у меня?
Миша опустил взгляд.
— Сначала про фильм. Потом сказал, что у меня опять началось. Что я иногда соединяю вещи неправильно.
— «Опять» — это о чём?
— Неважно.
— Хорошо. Пока не будем. Что происходило в машине вчера?
— Вы обещали про границы.
Инна придвинула стул, но не ближе к нему, а так, чтобы между ними не было стола.
— Обещала. Давай подробно. То, что ты рассказываешь мне как психологу, я не передаю учителям, одноклассникам и директору просто потому, что они спрашивают. Но полная тайна заканчивается там, где есть серьёзная опасность для тебя или другого человека. Если взрослый заставляет тебя ездить с ним, угрожает, бьёт, запирает, склоняет к тому, чего ты не хочешь, я должна искать помощь. Это не значит, что я обязана пересказать всю твою историю.
— А кому скажете?
— Зависит от опасности. Твоему законному представителю, если это безопасно. Службе, которая защищает детей. Полиции, если есть немедленная угроза. Иногда врачу. Я должна сообщить только то, без чего они не смогут действовать.
— Они потом всё равно всем скажут.
— Я не могу честно пообещать, что каждый взрослый сохранит сведения так, как должен. Могу обещать другое: я сама не добавлю лишнего и зафиксирую, кому что передала.
— И про аварию?
— Если нынешнюю угрозу можно остановить без твоего рассказа об аварии, я не стану использовать его как главный довод. Старое происшествие требует отдельной проверки. Ты не обязан повторять всё каждому, кто захочет услышать.
Миша подошёл к окну. На стекле над батареей оттаял полукруг. Во дворе младшие школьники строились перед входом, родители поправляли им шарфы.
— Егор сказал, что вы меня раскрутите. Так и сказал. Что психологам надо раскрутить историю, чтобы оправдать зарплату.
— Он знал, что ты говорил со мной в кабинете?
— Знал.
— Откуда?
— Сказал, вся школа видела, как я устроил представление.
— Про машину он говорил первым?
Миша кивнул.
— Какими словами?
— «Опять твоя машина». Потом сказал, что я был маленький и сидел сзади, а сзади ничего не видно.
Инна почувствовала холод, хотя батарея рядом с Мишей была горячей. Это уже не походило на догадку после паники в актовом зале. Но она заставила себя разделить факты. Миша сообщает, что Егор произнёс фразу. Записи разговора нет. Свидетелей нет. Само содержание ещё не доказывает аварию, но показывает: взрослый знает о воспоминании ребёнка и обсуждает его с ним наедине.
— Он сказал, что будет, если ты расскажешь ещё кому-то?
— Ничего.
— Миша.
— Он не угрожал.
— Я слышу. Что он сказал про тётю?
Миша резко повернулся.
— Откуда вы знаете?
— Вчера перед уходом ты сказал: если не придёшь на базу, будет хуже тёте.
Он провёл ладонью по оттаявшему стеклу, оставив прозрачную полосу.
— У неё в амбулатории сокращение. Санитарку уже убрали. Тётя делает её работу и свою. Егор сказал, фонд может оплатить ещё полставки, если люди надёжные. А ненадёжным помогать нельзя.
— Он связал это с твоими словами об аварии?
— Не прямо.
— Повтори как можешь, без догадок.
— Сказал: «Ольге сейчас нужна поддержка. Ты взрослый парень и понимаешь, что старые детские страхи могут сделать человека ненадёжным в глазах тех, кто помогает». Потом спросил, хочу ли я, чтобы тётя зимой осталась без работы.
— Когда это было?
— Неделю назад. На базе.
— Вы были одни?
— Да.
— После этого он заставлял тебя садиться в машину?
— Не тащил. Просто говорит: «Поехали». Если я откажусь, он позвонит тёте. Она спросит, почему я опять чудю. Потом сама приведёт.
— Вчера ты хотел ехать с ним?
— Нет.
— Ты сказал ему «нет»?
— А смысл?
Инна дала тишине остаться между ними. За дверью дети сдавали телефоны классной руководительнице, спорили, чей экран треснул раньше. Обычное школьное утро шло в двух метрах от разговора, который мог разрушить несколько жизней, и это было самым страшным: мир не остановился, чтобы обозначить важное.
— Что ты хочешь от меня сейчас? — спросила она.
— Чтобы он отстал.
— Это слишком общее. Давай назовём действия.
Миша сел. Несколько секунд рассматривал свои ботинки.
— Я не хочу ездить с ним. Вообще. И на тренировки не хочу.
— Хорошо.
— Но тёте нельзя говорить почему.
— Ей придётся знать, что ты прекращаешь занятия, если она твой законный представитель. Причину можно ограничить: тебе плохо рядом с тренером, ты не согласен ездить с ним один. Без рассказа об аварии.
— Она не разрешит. Лыжи бесплатные. Форма бесплатная. В район он нас бесплатно возит.
— Бесплатное занятие не становится обязательным.
— У нас становится.
Инна достала чистый лист.
— Тогда разделим задачу. Первое: сегодня ты не едешь с ним. Второе: мы находим способ прекратить личные поездки и встречи один на один. Третье: решаем, какой минимум сообщить тёте и, возможно, службе защиты. Четвёртое: история аварии остаётся отдельно, пока для безопасности не понадобится иначе. Так подходит?
— Вы напишете заявление?
— Не сейчас и не без объяснения тебе. Но если я вижу принуждение и угрозу благополучию семьи, я не могу ограничиться нашим устным планом навсегда.
— Значит, всё равно предадите.
— Для тебя это может выглядеть предательством. Я не хочу прятать это за красивыми словами. Но хранить тайну так, чтобы ты продолжал ездить к взрослому, которого боишься, тоже не помощь.
Миша сжал губы. Инна ждала, что он встанет и уйдёт. Вместо этого он протянул руку к листу.
— Дайте.
— Зачем?
— Я напишу, что хочу. Чтобы вы потом не сказали другое.
Она отдала ему лист и ручку. Миша положил бумагу на колено. Писал медленно, закрывая строку ладонью, будто рядом сидел сосед по парте. Потом перечитал и протянул Инне.
На листе было четыре предложения.
«Я не хочу ездить в машине с Егором Устиновым. Я не хочу ходить к нему на тренировку один. Не рассказывайте про аварию тёте и директору. Помогите сделать так, чтобы тётю не уволили из-за меня».
Подписи не было.
— Я сохраню это отдельно, — сказала Инна. — Подписывать не обязан. Можно сфотографировать тебе, чтобы у нас были одинаковые слова.
Миша сфотографировал лист своим телефоном.
— Сегодня после уроков куда ты пойдёшь?
— Домой.
— Один?
— С Артёмом из нашего класса. Он рядом живёт.
— Егор знает?
— Напишу, что заболел.
— Это даст один день. Завтра нужен другой способ.
— Завтра пятница. Потом старты.
— Ты не обязан ехать на старты.
Телефон Миши загорелся. Он показал экран, не отдавая аппарат. Сообщение от Егора Андреевича: «После уроков зайди к директору. Решим твою проблему спокойно».
Инна прочитала дважды.
— Ты хочешь идти?
— Нет.
— Тогда не пойдёшь один. Я письменно попрошу, чтобы любые разговоры о твоём состоянии проходили с тётей или выбранным специалистом, не с директором и тренером вдвоём.
— Тамара вас уволит.
— Это не твоя ответственность.
— Все так говорят, пока их не увольняют.
Прозвенел первый звонок. Миша убрал телефон и встал.
— Можно я потом скажу, что вы меня задержали?
— Можно сказать правду: ты был на консультации. Содержание объяснять не нужно.
Он взялся за ручку, но задержался.
— Вы вчера ходили на базу?
Инна могла спросить, откуда он знает. Вместо этого сказала:
— Да. Стояла у остановки. Внутрь не заходила. Спросила у ребят, закончилась ли подготовка. Они сказали, что Егор повёз тебя домой.
— Он вас видел.
— Возможно.
— Поэтому и сказал про психологов.
Миша вышел. Инна сняла табличку с двери и вернулась к листу. Четыре предложения были яснее любого заключения. В них не было обвинения в старой аварии. Была нынешняя просьба ребёнка не оставлять его наедине со взрослым и страх, что за отказ накажут опекуна.
Инна положила лист в прозрачный файл и убрала в сумку рядом с журналом. Потом включила компьютер и открыла форму служебной записки. В строке адресата набрала имя директора, удалила и вместо него написала: «В районную службу сопровождения несовершеннолетних».
До отправки оставалось решить, сколько слов необходимо для защиты и какое слово станет лишним.
Глава 3. Звонок директора
Инна успела написать три строки, когда внутренний телефон коротко звякнул.
— Инна Сергеевна, Тамара Николаевна просит вас подняться, — сказала секретарь. — Сейчас.
На экране оставалась незаконченная фраза: «Несовершеннолетний сообщил о нежелании оставаться наедине и перемещаться в автомобиле со взрослым руководителем секции». Инна перечитала её. Здесь не было ни аварии, ни имени Егора, ни слов Миши о тётиной работе. Только нынешнее положение и конкретное действие, которого ребёнок боялся.
— Передайте, что буду через десять минут.
— Она сказала сейчас.
— У меня запись, которую нужно сохранить.
Секретарь помолчала, словно Инна нарушила не распорядок, а закон природы.
— Хорошо. Я передам.
Инна сохранила документ в служебной папке под нейтральным названием, распечатала черновик и выключила монитор. Лист Миши и журнал лежали в сумке. Оставлять её в кабинете не хотелось. Идти к директору с сумкой тоже означало показать, что она больше не доверяет школьным замкам. Инна надела ремень через плечо и вышла.
В коридоре начинался урок. Дежурный девятиклассник собирал с подоконника забытые стаканчики, учительница русского языка торопливо несла пачку сочинений. Обычная суета защищала лучше закрытой двери: при свидетелях взрослые чаще вспоминали, что у слов есть форма и последствия.
Приёмная директора была переставлена к приезду районной комиссии, хотя никакой комиссии сегодня не ждали. На низком столике лежали свежие буклеты комбината: новые окна в школе, автобус для секции, ремонт амбулатории. На каждом снимке стояли люди с одинаковыми синими шарфами. Фамилия Устиновых встречалась чаще названия посёлка.
Секретарь кивнула на дверь.
— Заходите. Егор Андреевич тоже там.
Инна остановилась.
— Меня приглашали к директору.
— Ну да. Он по секции.
— Тогда попросите Егора Андреевича выйти. Индивидуальные обращения учеников я с руководителем секции не обсуждаю.
Дверь открылась прежде, чем секретарь ответила. Егор стоял на пороге в тёмном свитере, рукава были закатаны до локтей. На правом запястье белела тонкая полоса старого шрама. Инна заметила её и сразу рассердилась на себя: теперь любое телесное повреждение казалось уликой, хотя шрамы бывают у каждого второго человека, который чинит лыжи, колет дрова или неудачно открывает консервную банку.
— Я как раз ухожу, — сказал он. — Не беспокойтесь, ваших тайн я не спрашивал.
— Хорошо.
Он улыбнулся секретарю, забрал с вешалки куртку и прошёл мимо Инны. От него пахло морозом и машинной отдушкой. В приёмной остались мокрые следы тяжёлых ботинок.
Тамара сидела за широким столом. Перед ней лежала красная папка с гербом района, сбоку — телефон экраном вниз. На стене висела фотография первого школьного выпуска: одинаковые тёмные платья, белые фартуки, молодая Тамара в первом ряду. Её брат Егор был моложе на одиннадцать лет и на снимок не попадал.
— Закройте дверь, — сказала директор.
— Я оставлю приоткрытой.
— Почему?
— Потому что разговор касается ученика, а секунду назад здесь был взрослый, с которым он не хочет оставаться наедине. Мне важно, чтобы не возникло разных версий того, кто входил и выходил.
Тамара посмотрела на щель, за которой секретарь печатала на клавиатуре.
— Закройте дверь, Инна Сергеевна. Мы обсуждаем служебные сведения.
Инна закрыла, но не села.
— Вы вчера заходили в мой кабинет в моё отсутствие и открывали ящик с журналом?
— Начнём с того, зачем я вас вызвала.
— Это связано. Вахтёр видела, как вы входили. После вашего ухода закладка оказалась на записи о Мише Лапине.
— Вы обвиняете директора в краже документов?
— Нет. Я спрашиваю, открывали ли вы ящик.
— Журнал принадлежит школе.
— Записи психолога хранятся в школе, но доступ к ним не становится общим. Вы открывали ящик?
Тамара сняла очки и протёрла их краем серой салфетки.
— Я искала журнал посещений. У нас отчётность за четверть. Если вы храните служебные документы вперемешку, это ваша ответственность.
— Какой именно журнал вы искали?
— Не устраивайте мне допрос.
— Тогда зафиксирую ваш ответ: вы открывали ящик в поисках документа для отчётности. Содержание записей не обсуждали.
— Сядьте.
Инна села напротив. Сумку оставила на коленях.
Директор надела очки и раскрыла красную папку. Внутри оказалась распечатка из электронной системы: даты, фамилии детей, причины обращений. Возле Мишиной фамилии стояли слова «острая реакция после мероприятия».
— Вот ваша запись, — сказала Тамара. — Никаких тайн я не читала. Вы сами оставили причину обращения в общей системе.
— Эту строку видят директор и администратор расписания. В ней нет машины.
— Опять машина, — тихо произнесла Тамара.
Инна не отвела взгляда.
— Я не называла машину сейчас. Я сказала, что в строке нет этого слова.
На лице директора ничего не изменилось. Она передвинула распечатку на два пальца, выровняла по краю папки.
— Вчера вы спросили по телефону, откуда мне известна фантазия Лапина. Я отвечу. Полина из восьмого класса слышала, как он кричал в актовом зале. Дети повторяют всё с каждой переменой. К вечеру половина школы уже знала, будто Миша ехал в какой-то машине. Не надо превращать сплетню в заговор.
— Фамилия Полины?
— Зачем?
— Чтобы проверить источник. В актовом зале Миша сказал только «он был за рулём». Слово «машина» произносилось позже в моём кабинете.
Тамара подалась назад. Кресло тихо скрипнуло.
— Вы хотите опрашивать детей о слухах? После того что уже сделали с мальчиком?
— Что именно я сделала?
— Поддержали болезненную фантазию. Вместо того чтобы вернуть его на урок, закрылись с ним почти на час, задавали наводящие вопросы, а вечером явились к базе. Теперь он отказывается от стартов и пишет Егору странные сообщения.
— Какие сообщения?
— Значит, не знаете.
— Я знаю одно сообщение Егора Мише: приглашение после уроков прийти сюда и «решить проблему спокойно». Миша не согласен на такую встречу.
— Вы читаете его переписку?
— Он сам показал экран.
— А потом написал тренеру, что заболел. Хотя сидит сейчас на алгебре. Это вы научили его лгать?
Инна почувствовала знакомое желание объяснить всё сразу. Сказать, что ложь была придумана до разговора с ней, что она как раз назвала её решением на один день, что бесплатная секция не даёт взрослому права вызывать ребёнка. Но каждое оправдание отдавало Тамаре ещё одну подробность приёма.
— Я не обсуждаю содержание консультации, — сказала она. — Сообщаю служебно только необходимое: Миша не согласен на личную встречу с Егором и не хочет ехать с ним в автомобиле. Любой разговор о секции должен проходить в присутствии законного представителя или независимого специалиста, выбранного с учётом безопасности ребёнка.
— Вы сейчас отстраняете тренера?
— У меня нет таких полномочий. Я сообщаю о несогласии ученика и предлагаю временную меру.
— На каком основании?
— На основании его прямой просьбы.
— Покажите просьбу.
— Нет.
— Тогда её не существует.
— Я зафиксировала обращение. Подлинник не передам вам без необходимости.
— Вы носите документы ученика в сумке? — Тамара посмотрела на ремень. — После вчерашнего самовольного визита на базу?
— Я стояла на общественной остановке и спросила у подростков, закончилась ли подготовка. В кабинет вы вошли без меня. До выяснения доступа я обеспечиваю сохранность записей.
— Нарушая правила хранения.
— Временно. Сегодня составлю акт и попрошу опечатать отдельный шкаф.
Тамара закрыла папку.
— Давайте без спектакля. Исправьте формулировку в системе. Вместо «острой реакции» поставьте «эмоциональная реакция на учебный фильм, сведения не подтверждены». И отдельно напишите, что рассказ о машине носит характер детской фантазии, возникшей после просмотра.
Инна услышала, как в приёмной зазвонил телефон. Секретарь ответила, назвала школу, попросила подождать. Голос проникал сквозь дверь ясно, без необходимости прислушиваться.
— В общей записи нет рассказа о машине, — сказала Инна. — Поэтому исправлять там нечего. Я не могу назвать фантазией сведения, которые не проверяла и которые не обязана оценивать как следователь.
— Вы психолог. Отличить воспоминание от фантазии — ваша работа.
— Нет. Я могу оценить состояние ребёнка, риск и то, как он рассказывает. Установить, кто был за рулём шесть лет назад, должны не школьный психолог и не директор.
— Значит, рассказ всё-таки был.
Ловушка была простой, и всё равно Инна в неё вошла. Она сказала больше, чем собиралась: не содержание, но существование рассказа. Тамара ждала продолжения, положив ладони на закрытую папку.
— Вы сами вчера назвали фантазию про машину, — ответила Инна. — Сейчас я не подтверждаю и не опровергаю содержание приёма. Я отказываюсь оформлять предложенный вами вывод без оснований.
— А основания есть. У мальчика после смерти сестры были приступы. Он путал даты, рассказывал, что мать придёт за ним. Ольга водила его к врачу в районе. Егор помогал семье, возил на занятия, оплатил лыжную форму. Теперь вы за два разговора делаете из него угрозу.
— Миша сам не хочет оставаться с ним и ездить в его машине.
— Подростки каждую неделю не хотят идти на тренировку. Если взрослые будут оформлять каждый каприз как угрозу, мы закроем все кружки.
— Тогда присутствие тёти на разговоре никому не повредит.
— Ольга работает. В отличие от некоторых, она понимает цену чужой помощи.
Фраза прозвучала почти буднично. Инна мысленно повторила её дословно. Цена чужой помощи. Не «ценит помощь», не «благодарна», а понимает цену.
— Это связано с её работой в амбулатории?
— Это связано с ответственностью взрослых.
— Фонд комбината оплачивает там полставки?
— Какое отношение это имеет к школе?
— Такое, что Миша боится последствий для тёти, если перестанет ходить в секцию.
Тамара впервые отвела взгляд. За окном трактор сгребал снег к школьному забору. Жёлтая мигалка проходила по потолку через равные промежутки.
— Вот что бывает, когда ребёнку позволяют строить связи между несвязанными вещами, — сказала она. — У Ольги сокращение, потому что район урезал расходы. Егор ищет деньги, чтобы сохранить людей. А вы внушаете мальчику, будто его поведение решает судьбу взрослого.
— Я ничего такого ему не внушала.
— Но записали.
— Я не обсуждаю, что записала.
— Вы обязаны поставить меня в известность, если видите риск.
— Поставила. Ребёнок не согласен на встречи один на один и поездки с руководителем секции. До оценки ситуации прошу исключить их.
— Риск чего конкретно?
— Давления.
— Какими действиями?
— Этого минимума достаточно, чтобы не устраивать встречу сегодня.
— Для меня недостаточно. Вы бросаете обвинение в адрес сотрудника партнёрской организации и прячетесь за тайной.
— Я предлагаю временную меру, а не объявляю человека виновным.
Тамара открыла ежедневник и провела ручкой по строке.
— В двенадцать тридцать придёт Ольга. Вы объясните ей, что сорвали подготовку к районным стартам. Егор тоже будет.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Совместная встреча с человеком, которого ребёнок просит не подпускать, не подходит для выяснения безопасности. Я могу поговорить с Ольгой отдельно и сообщить минимум: Миша просит прекратить индивидуальные поездки и встречи. Историю приёма пересказывать не буду.
— Я назначаю служебное совещание.
— Тогда письменно укажите тему, состав и основание. Я отвечу письменно, какие сведения могу сообщить.
— Вы решили воевать бумагами?
— Я решила не спорить потом о том, кто что сказал.
В дверь постучали. Секретарь просунула голову и сообщила, что приехал поставщик столовой. Тамара отпустила её движением руки.
Когда дверь открылась, Инна снова ясно услышала принтер, голоса из коридора и даже стук ложки о чашку. Кабинет директора не был звуконепроницаемым. Её собственный кабинет граничил с архивом, где иногда работали люди. Возможность услышать разговор ещё не называла слушателя, но делала утечку проще, чем взлом ящика.
— Я жду исправленную запись до конца дня, — сказала Тамара. — И журнал верните на место. Если вы откажетесь, я оформлю это как нарушение должностных обязанностей.
— Пришлите требование письменно.
— Вы его получили.
— Устное требование я тоже зафиксирую.
Инна встала.
— И ещё, — сказала Тамара. — Не связывайтесь с районом за моей спиной. Любое сообщение от школы идёт через директора.
— Сообщение о безопасности ребёнка не требует вашего разрешения.
— Вы уверены?
— Да.
Уверенность была профессиональной, не человеческой. Человеческая часть Инны уже считала: зарплата, квартплата, лекарства, помощница три раза в неделю. Тамара знала эти числа если не точно, то достаточно хорошо.
— Тогда подумайте, готовы ли вы отвечать за последствия ложного сигнала, — сказала директор. — Не только для себя.
Инна вышла, не спросив, кого именно та имела в виду.
В своём кабинете она закрыла дверь и первым делом записала время начала и конца разговора. Потом восстановила реплики по порядку, отделяя точные слова от смысла. Точные брала в кавычки: «исправьте формулировку», «детская фантазия», «не связывайтесь с районом», «не только для себя». Там, где могла ошибиться в одном слове, писала без кавычек.
Служебная записка заняла две страницы. Инна указала, что директор подтвердила вход в кабинет и поиск журнала, потребовала оценить не проверенные сведения как фантазию, отказалась принять временное ограничение встреч без раскрытия подробностей и назначила совместный разговор с Егором вопреки несогласию ученика. В конце добавила просьбу зарегистрировать документ и обеспечить отдельное хранение записей психолога.
Она распечатала три экземпляра. Один подписала для канцелярии, второй оставила себе, третий предназначался районной службе вместе с минимальным сообщением о риске.
На лестнице её догнала секретарь.
— Инна Сергеевна, Тамара Николаевна просила ничего пока не регистрировать. Она сама к вам спустится.
— Записку уже видели?
— Нет. Она догадалась.
— Тогда зарегистрируйте, пожалуйста.
Секретарь держала ладонь на папке входящих, но не открывала её.
— Вы же понимаете, мне здесь работать.
Инна понимала. Именно поэтому не стала класть бумагу на стол и уходить.
— Поставьте время получения на моём экземпляре. Содержание оценивать не нужно.
— Она потом спросит, почему я приняла.
— Потому что это ваша работа. А моя — не оставлять такой разговор без записи.
Секретарь посмотрела в сторону директорской двери, потом раскрыла журнал. Присвоила номер, вписала дату и короткое название: «О хранении документации и служебном взаимодействии». На копии Инны поставила штамп. Рука у неё дрогнула, и край прямоугольника вышел бледным.
— Всё?
— Всё. Спасибо.
Когда Инна вернулась к себе, на телефоне было два пропущенных от отца и сообщение от незнакомого номера: «Не делайте из Миши больного. Ольга».
Она перезвонила отцу.
— Ты чего два раза?
— Хотел проверить, работает ли телефон, — сказал Сергей. — Работает.
— Пап.
— Таблетки выпил. Чайник выключил. В дверь не открывал. Теперь отчёт принят?
— Принят.
— Голос у тебя как после педсовета.
Инна посмотрела на штамп секретаря. Прямоугольник был кривым, номер читался ясно.
— Почти угадал.
— Домой придёшь?
Вопрос был обычным, но сегодня в нём слышалось другое: останется ли у них дом, если она продолжит. Инна не позволила себе отвечать на то, чего отец не спрашивал.
— Приду. Куплю хлеб.
После разговора она открыла форму сообщения в районную службу. Убрала упоминание старой аварии, которого и так не было в черновике. Убрала предположение о связи фонда с работой Ольги: пока это был страх Миши, а не установленное условие. Оставила взрослого руководителя секции, нежелательные поездки, встречи один на один, сообщение ребёнка о давлении через благополучие опекуна и назначенную вопреки отказу встречу.