После приёма

Глава 4. Служебная квартира

Внутренний телефон звонил до тех пор, пока Инна не сняла трубку.

— Вы отправили сообщение? — спросила Тамара без приветствия.

— Да.

— Отзовите.

— Нет.

— Вы не дали мне даже поговорить с опекуном.

— Разговор с Ольгой нужен. Отправленное сообщение ему не мешает.

— Вы указали Егора?

Инна посмотрела на номер обращения. На экране рядом с ним стояло «доставлено».

— Я не буду обсуждать с вами содержание до ответа службы.

— Это школа, Инна Сергеевна. Не ваша частная практика.

— Именно поэтому обращение зарегистрировано.

Тамара положила трубку первой.

После этого день не ускорился и не замедлился. У Инны были групповое занятие у пятиклассников, разговор с классным руководителем о драке в раздевалке и две назначенные консультации. На каждой двери, за каждым детским голосом ей мерещилось ожидание следующего директорского вызова. Но Тамара больше не звонила.

В двенадцать двадцать Инна спустилась к приёмной. Ольга уже сидела на стуле у окна, не сняв белый рабочий халат под пуховиком. Видимо, пришла прямо из амбулатории. Руки у неё были красными от мороза или частого мытья. Рядом стоял Егор, листал телефон. Тамары в приёмной не было.

— Я согласна говорить с вами отдельно, — сказала Инна Ольге. — Без руководителя секции.

Ольга подняла глаза.

— А он что, заразный?

— Миша просит не оставлять его с Егором Андреевичем и не возить в его машине. Пока оценивается безопасность, совместная встреча не подходит.

Егор убрал телефон.

— Оля, видишь? Я же говорил. Из обычного подросткового бунта уже делают дело.

— Я разговариваю с законным представителем, — сказала Инна.

— А я отвечаю за команду. Через два дня районные старты. Миша в эстафете.

— Он не обязан участвовать.

— Обязанность здесь ни при чём. Он готовился полгода и подводит троих ребят. Вы хотя бы понимаете, чему учите детей?

— Отказываться от поездки, которой они боятся.

Ольга встала. Она была ниже Инны, но держала подбородок так, будто готовилась принимать удар.

— Чего он боится? Скажите нормально.

— Я могу обсудить с вами его нынешнюю просьбу. Содержание приёма без необходимости пересказывать не буду.

— Я его опекун.

— Поэтому вам важно знать: он не хочет ездить с Егором Андреевичем, встречаться с ним один и идти сегодня на совместный разговор. Этого достаточно, чтобы временно остановить поездки.

— Недостаточно, — сказала Ольга. — У него бывает. Накрутит себя, потом неделю из дома не вытащишь. Егор шесть лет с ним занимается. Бесплатно.

— Не бесплатно, — поправил Егор с лёгкой улыбкой. — Фонд оплачивает тренеров. Для семей бесплатно.

Инна увидела, как Ольга быстро взглянула на него. Не благодарно — предупреждающе, словно он назвал сумму семейного долга при посторонних.

— Мы можем поговорить в моём кабинете, — сказала Инна. — Вдвоём.

— Мне через двадцать минут на уколы, — ответила Ольга. — Скажите одно: он опять наговорил про ту аварию?

Егор не шевельнулся.

Инна почувствовала, как приёмная стала тесной. Секретарь перестала печатать. Даже не подняв головы, она теперь слышала каждое слово.

— Я не подтверждаю содержание его разговора со мной.

— Значит, наговорил, — сказала Ольга. — Господи. Я думала, прошло.

— Оля, не здесь, — негромко произнёс Егор.

— А где? В машине у тебя? Или дома, где он дверь запирает и делает вид, что уроки?

Тамара появилась в дверях кабинета.

— Пройдёмте все ко мне.

— Все не пройдём, — сказала Инна. — Миши здесь нет, а разговор о его обращении уже идёт в присутствии человека, встречи с которым он просил прекратить.

— Вы сами начали его в приёмной.

— Я сообщила Ольге минимум. Вопрос об аварии задала она.

Ольга застегнула пуховик до подбородка.

— Мне некогда. Сегодня он идёт домой после школы. На базу не пойдёт. Довольны?

— На сегодня это безопасное решение. Я позвоню вам вечером и договорюсь об отдельном разговоре.

— Не звоните на работу.

— На личный номер.

— И туда не надо. Я сама позвоню, когда смогу.

Она пошла к лестнице. Егор задержался, посмотрел на Тамару, потом на Инну.

— Команда поедет без него, — сказал он. — Только не рассказывайте потом, что его исключили в наказание.

— Я запишу, что участие отменено по просьбе ребёнка и решению опекуна.

— Конечно, запишите. Вы теперь всё записываете.

Он ушёл вслед за Ольгой.

Тамара молча вернулась в кабинет и закрыла дверь. Инну больше не пригласила.

После уроков Миша не пришёл. Из окна Инна увидела, как он вышел с Артёмом, и оба направились к магазину, а не к базе. В семнадцать десять районная служба прислала короткий ответ: обращение принято, первичный звонок опекуну запланирован на следующий рабочий день, до оценки рекомендовано исключить встречи один на один. Рекомендация не была приказом, но теперь существовала не только в Инниной записке.

Она распечатала ответ, зарегистрировала копию и убрала в сумку. Журнал тоже унесла. Отдельный шкаф никто не опечатал, письменного требования вернуть документы Тамара не прислала.

На улице уже стемнело. Речной Бор зимой жил короткими переходами между островками света: школа, магазин, амбулатория, проходная комбината, окна пятиэтажек. За ними начинались сугробы и чёрная стена леса. Автобус до старого микрорайона ходил раз в сорок минут. Инна могла пройти пешком за двадцать пять, но сегодня купила хлеб, молоко, яблоки и упаковку пелёнок для отца; пакет резал пальцы.

Служебный дом стоял за школьным стадионом. Три этажа, серый кирпич, трубы по фасаду. В нём жили два молодых учителя, завхоз с семьёй, водитель школьного автобуса и Инна. Квартиру ей дали одиннадцать лет назад, когда она вернулась из района после развода. Тогда директором был Пётр Семёнович, школа сама искала психолога, а жильё казалось временной удачей на пару лет. Потом умерла мать, отец перенёс инсульт, цены на аренду выросли, и временная удача превратилась в единственную конструкцию, на которой держалась их жизнь.

У подъезда лежала деревянная доска: ледяная ступенька раскололась, завхоз обещал починить весной. Инна поднялась на второй этаж и ещё на лестнице услышала телевизор.

Сергей открыл после второго звонка. Правой рукой он держался за косяк, левую прижимал к животу. После инсульта левая ладонь слушалась хуже, два пальца постоянно подгибались.

— Ты зачем встала? — спросила Инна.

— Чтобы открыть. В дверь обычно так и делают.

— Мог подождать.

— До весны?

Он отступил, пропуская её. На нём были спортивные брюки и синяя рубашка, застёгнутая не на те пуговицы. Инна поставила пакет на кухне, вернулась и молча перестегнула.

— Сам собирался, — сказал Сергей.

— Вижу.

— Пуговицы сегодня в сговоре.

В комнате на диване лежали резиновая лента, мяч с шипами и тетрадь с упражнениями. Значит, Лида приходила и занималась с ним. Три раза в неделю она помогала мыться, готовила обед и следила за гимнастикой. Четыре часа стоили столько, сколько Инна когда-то тратила на продукты за неделю. Отказываться от неё было нельзя: однажды Сергей упал в ванной, пока Инна вела родительское собрание, и пролежал на полу почти два часа.

— Лида ушла когда? — спросила Инна.

— В четыре. Сказала, шаг лучше.

— Давление мерили?

— В тетради.

— Таблетки?

— Выпил. Я не ученик у тебя на приёме.

— Ученики тоже так говорят.

Инна разобрала покупки. Хлеб оказался мягким, Сергей одобрительно кивнул. Она поставила греться суп, разложила вечерние таблетки по крышке от контейнера. Восемь месяцев назад названия лекарств пугали её. Теперь руки сами находили нужные блистеры: давление, кровь, холестерин, желудок.

— Что в школе? — спросил отец.

— Обычный день.

— Поэтому ты хлеб ножом от упаковки режешь?

Инна посмотрела вниз. В правой руке действительно был маленький канцелярский нож, которым она вскрывала коробку лекарств. Хлеб лежал рядом нетронутый.

— Устала.

— Это я определил. Что случилось?

Она убрала нож в ящик. Рассказывать о Мише нельзя, но и изображать лёгкую служебную размолвку не получалось.

— Конфликт с Тамарой. По работе.

— Она наконец узнала, что ты умнее?

— Она давно знает. Поэтому и конфликт.

Сергей сел за стол медленно, сначала придвинул стул здоровой рукой, потом проверил расстояние коленом. Инна не помогала, пока он не попросил. Так велел врач, но каждый раз ей приходилось удерживать себя физически.

— Серьёзно? — спросил он.

— Может быть.

— Уволить может?

Инна разлила суп. Пар запотел нижний край окна.

— Теоретически.

— А практически?

— Не знаю.

Сергей взял ложку правой рукой. До инсульта был левшой, и теперь каждый обед выглядел как урок для взрослого человека, которого никто не спросил, хочет ли он переучиваться.

— Из-за ребёнка? — спросил он.

Инна подняла глаза.

— Почему ты решил?

— Ты работаешь в школе. Не из-за кактуса же.

— Подробности не могу.

— Не надо подробностей. Ты что-то должна сделать, а Тамара не хочет?

— Примерно.

— Сделала?

— Да.

— Тогда ешь.

Будто вопрос был закрыт. Инна села напротив, но аппетита не было. На холодильнике магнитом держалась квитанция за лекарства: часть препаратов выдавали бесплатно, одного нужного на складе не оказалось второй месяц. Рядом висел лист с расписанием Лиды и суммами. В нижнем углу отец собственноручно написал: «не забыть батарейки в тонометр», буквы уходили вниз.

— Квартира школьная, — сказала Инна.

— Я помню. Хотя инсульт и был.

— Если меня уволят, её придётся освободить.

— Не завтра же.

— В договоре написано: в течение месяца после прекращения трудовых отношений.

— Значит, месяц.

— Где мы снимем жильё за месяц? На первом этаже или с лифтом. Рядом с амбулаторией. Чтобы Лида могла приходить. Здесь аренда почти вся моя зарплата, если вообще кто-то сдаёт зимой.

— Продадим гараж.

— Гараж не наш. Ты его Косте отдал за ремонт машины ещё до инсульта.

Сергей нахмурился. Несколько секунд он искал это воспоминание.

— Точно. Плохой был гараж.

— Нормальный гараж был.

— Тогда жалко.

Он попытался улыбнуться, но левая сторона лица отстала. Инна отвернулась к плите, хотя давно привыкла. Не к лицу — к тому, как быстро за шуткой мог открыться страх.

— Можно снять комнату у Нины Павловны, — сказал Сергей.

— На третьем этаже без лифта.

— Буду тренироваться.

— Ты до второго поднимаешься с остановкой.

— Значит, на третьем будет две.

— Папа, это не смешно.

— А я не смеюсь.

Он положил ложку. Супа съел половину.

— Ты хочешь, чтобы я сказал: не рискуй, дочка, мне нужны таблетки и удобный туалет? Так?

— Я ничего не хочу, чтобы ты говорил.

— Хочешь. Иначе не стала бы считать при мне лестницы.

Инна почувствовала раздражение, слишком сильное для его слов.

— Я считаю, потому что кто-то должен. Ты не можешь просто сказать «месяц» и сделать вид, что за это время появится квартира.

— Не появится. Будем искать.

— На что?

— На деньги.

— Какие?

— Твои, мои. Пенсия есть.

— Твоя пенсия не покрывает даже Лиду.

Сергей медленно отодвинул тарелку.

— Тогда уберём Лиду.

— Нет.

— Я справлюсь.

— Ты в ванной упал.

— Один раз.

— Одного достаточно.

— Вот и ребёнку, наверное, одного достаточно.

Инна замерла.

Сергей провёл большим пальцем по краю стола. Левую руку он спрятал под столешницей, как делал при чужих.

— Я не знаю, что там у тебя, — продолжил он. — И знать не должен. Но если ты пришла домой перечислять, чем я тебе обязан, скажи прямо.

— Я не это делаю.

— Делаешь. Квартира из-за меня нужна. Лида из-за меня. Лекарства. Первый этаж. Если ты промолчишь, значит, ради меня. Удобно получается: решение твоё, а виноват я.

— Ты не виноват.

— Тогда не делай меня причиной.

В кухне щёлкнул холодильник. По трубе сверху прошёл шум воды. Дом был старый, слышал соседей и давал им слышать себя. Инна вспомнила приёмную, кабинет директора, вентиляционную решётку над своим шкафом. В посёлке стены всегда знали чуть больше, чем люди собирались им доверить.

— Я уже отправила сообщение, — сказала она.

— Какое?

— Которое должна была.

— Тогда чего ты меня пугаешь квартирой?

— Потому что сама испугалась.

Сергей снова взял ложку.

— Это можно.

— Спасибо за разрешение.

— Пожалуйста. Я отец, у меня полномочия.

Инна наконец отломила кусок хлеба. Он был тёплым из магазина и пах дрожжами.

— Тамара может не увольнять сразу, — сказала она. — Сначала проверка, выговор. У неё есть основания придраться к старым отчётам.

— Настоящие основания?

— Да.

— Что сделала?

— Подписала общий отчёт о классе. Там стояло, что состояние каждого ребёнка оценено. На самом деле было групповое занятие, с некоторыми лично не говорила.

— Зачем подписала?

— Нужно было сдать к пятнице. Так делали до меня и после меня. Формулировка считалась обычной.

— Но неправда?

— Если читать буквально — неправда.

— А читать как надо?

— Буквально и надо.

Сергей кивнул. Он не утешил её словами, что все так делают. За это Инна была благодарна и одновременно злилась.

— Исправить можешь?

— Старый отчёт — нет. Могу признать нарушение и больше не подписывать такие.

— Значит, признаешь.

— Тогда Тамара использует это против всего, что я говорю сейчас.

— Использует и без признания.

Инна посмотрела на него. До инсульта Сергей работал диспетчером котельной. Он умел по шуму насоса определить неисправность, по голосу начальника — понять, когда тот уже выбрал виноватого. Дома это знание часто превращалось в упрямство. Сегодня оно прозвучало как простая механика.

— Ты не спрашиваешь, права ли я сейчас, — сказала она.

— Ты не рассказываешь, что случилось. Как я проверю?

— Никак.

— Вот и не спрашиваю. Спрашиваю про твою часть. Старую бумагу подписала зря. Новое сообщение, говоришь, должна была отправить. Это две разные вещи. Тамара постарается сложить их в одну. Ты не помогай.

Инна улыбнулась краем рта.

— Тебе бы психологом работать.

— Зарплата маленькая.

— Зато квартира.

Они оба посмотрели на стены. Обои у окна отошли тонким лепестком. На двери кухни остались карандашные отметки роста Инныной племянницы, приезжавшей летом. Чужое жильё умело обрастать такими подробностями, что договор найма казался нелепой ошибкой.

После ужина Инна помогла отцу сделать упражнения. Он десять раз сжимал мяч, поднимал колено, переносил вес с ноги на ногу у спинки стула. На восьмом повторе вспотел и выругался. На десятом объявил, что реабилитация придумана людьми, которые сами никогда не болели.

Потом они проверили таблетки и давление. Цифры были выше обычного. Инна предложила вызвать дежурного фельдшера, Сергей отказался и потребовал перемерить через пятнадцать минут. Второй результат оказался ниже.

В половине девятого позвонила Ольга.

Инна вышла в прихожую и прикрыла дверь кухни.

— Миша дома? — спросила она.

— Дома. Заперся.

— Он в безопасности?

— Смотря что вы называете безопасностью. Не в машине, если вам это главное.

— Сейчас это важно. Районная служба завтра свяжется с вами.

— Уже связалась. Робот прислал сообщение. Вы быстро.

— Я сообщила только о нынешнем риске. Про аварию не писала.

На том конце стало тихо. Инна слышала телевизор и звук льющейся воды.

— Он вам рассказал, что видел? — спросила Ольга.

— Я не буду подтверждать его слова без необходимости.

— Я не директор. Я его вырастила.

— Поэтому поговорите с ним о том, чего он хочет сейчас: не ездить с Егором, не встречаться один. Не требуйте повторять старую историю.

— Вы не понимаете. После аварии он просыпался и говорил разное. То Егор был за рулём, то мать, то он сам. Ему было девять. Сестра умерла за год до этого, он ждал её у окна. Врач сказал, память может смешивать страхи.

— У вас сохранились заключения врача?

— Вот. Уже собираете дело.

— Нет. Я хочу не делать выводов по пересказу.

— А Егор делал для него всё. Лыжи купил, в район возил. Когда у меня ночные смены, забирал из школы. Если Миша теперь испортит ему жизнь…

— Миша не отвечает за взрослого. И не обязан принимать помощь, если рядом с человеком ему страшно.

— Легко говорить. Вы завтра уйдёте домой, а мне здесь жить.

Инна посмотрела на вешалку, на ключ от служебной квартиры в маленькой керамической чашке.

— Я тоже живу здесь.

— Тогда должны понимать.

— Понимаю, что зависимость от помощи мешает отказаться. Но это не делает отказ неправильным.

Ольга выдохнула.

— В амбулатории убирают ещё одну ставку. Фонд обещал взять расходы до весны. Егор договаривался. Если они передумают, я останусь на полставки. Как мне жить?

— Он говорил, что фонд передумает из-за Миши?

— Нет. Не говорил. И не надо записывать так, будто говорил.

— Я не буду. Спрашиваю, чтобы различить ваш страх и чьё-то условие.

— У нас условия вслух не говорят.

Это была первая фраза Ольги, произнесённая без раздражения. Почти шёпотом.

— Завтра вам позвонит специалист, — сказала Инна. — Расскажите ему ровно это. Без аварии, если не хотите. Про работу, помощь фонда и страх последствий.

— И что будет?

— Не знаю. Но до оценки не позволяйте Егору забирать Мишу одного.

— Он и не придёт. После сегодняшнего.

— Если придёт, позвоните мне или в службу.

— Вам Тамара квартиру дала, — неожиданно сказала Ольга. — Помните об этом, когда учите меня независимости.

Связь оборвалась.

Инна осталась в прихожей. Отец выключил телевизор. За тонкой дверью было тихо.

На полке рядом с ключами лежал договор служебного найма в синей папке. Инна достала его и перечитала пункт о выселении. Один месяц. Без обязанности предоставить другое помещение, если трудовой договор прекращён по инициативе работодателя за виновные действия работника.

Она сфотографировала страницы и отправила себе на почту. Затем открыла объявления об аренде. В Речном Бору сдавались две квартиры: однокомнатная на четвёртом этаже и дом на окраине с печным отоплением. Обе стоили больше половины её зарплаты. Районный центр предлагал больше вариантов, но оттуда пришлось бы каждый день ездить сорок километров, а Сергею менять врача и помощницу.

Инна выписала номера. Не потому, что собиралась звонить ночью, а потому, что страх становился меньше, когда имел адрес и цену.

Сергей появился в дверях, держась за стену.

— Подслушивал? — спросила она.

— В туалет шёл. Но стены помогли.

— Прости.

— За что?

— Что втянула тебя.

— Я здесь живу. Меня невозможно не втянуть в квартиру.

Он заметил договор на полке.

— Уже выселяют?

— Нет.

— Тогда убери. Завтра будешь бояться завтра.

— Очень мудро.

— Запиши в свой журнал.

Инна вернула папку на место, но номера квартир оставила в блокноте. Потом проводила отца до комнаты и дождалась, пока он ляжет.

Перед сном она проверила служебную почту. От Тамары пришло письмо с темой «Нарушение порядка хранения документации». Директор требовала к восьми утра вернуть журнал в кабинет и предоставить письменное объяснение. К письму был приложен скан должностной инструкции.

Следом пришло другое сообщение, без темы. Отправитель — школьная канцелярия. Внутри находился один файл: прошлогодний сводный отчёт о психологическом благополучии восьмого класса. Внизу стояла Иннина подпись.

Напротив фамилии Лапина значилось: «Индивидуальная беседа проведена. Признаков актуального неблагополучия не выявлено».

Инна помнила тот декабрь. Отчёт требовали закрыть перед проверкой, трое детей болели, Миша уехал на соревнования. Она провела групповое занятие и поставила одинаковые отметки всем, рассчитывая поговорить с отсутствующими позже. С Мишей так и не поговорила.

Теперь формулировка выглядела не привычной школьной ложью, которую никто не читает, а её личным утверждением: я видела этого ребёнка и всё проверила.

Она скачала файл, сохранила письмо и записала факты без оправданий. Беседа не проведена. Отметка неверна. Подпись моя.

Из комнаты Сергей позвал её по имени. Инна закрыла ноутбук и вошла.

— Воды, — сказал он.

Она подала стакан. Отец выпил несколько глотков и вернул.

— Если из-за меня промолчишь, — произнёс он медленно, — я всё равно узнаю. Ты молча посуду громче ставишь.

— Спи.

— Это не ответ.

— Я уже не промолчала.

— Тогда хорошо.

Он повернулся к стене. Инна выключила ночник и постояла в темноте, пока дыхание отца не стало ровнее.

На кухне телефон коротко завибрировал. Тамара прислала ещё одно письмо: «Объяснение по недостоверному отчёту также прошу представить до 10:00».

Инна не ответила. Она открыла новый документ и написала первую строку: «В отчёте за прошлый учебный год мною указана индивидуальная беседа с М. Лапиным, которая фактически не проводилась».

Потом остановилась.

Признать свой проступок было страшнее, чем спорить о чужом. Но если она начнёт защищаться ложью, между ней и Тамарой останется только разница в масштабе.

Инна дописала объяснение до конца и поставила дату.

Глава 5. Общий отчёт

К восьми утра журнал снова лежал в металлическом шкафу.

Инна принесла его в непрозрачной сумке, хотя от дома до школы было триста шагов. На вахте дежурила Валентина Петровна. Она посмотрела на сумку, на Инну и попросила расписаться в книге прихода. Обычно сотрудники проходили мимо, бросая приветствие, но сегодня напротив Инниной фамилии уже была проведена карандашная черта.

— Тамара Викторовна велела всех отмечать, — объяснила вахтёрша. — Не только вас.

Страница была пустой, кроме подписи завхоза, пришедшего в семь двадцать. Инна записала время и поднялась. В коридоре пахло мокрыми варежками и хлоркой. До первого звонка оставалось сорок минут, но на втором этаже уже хлопали двери: сегодня начиналась районная проверка питания, и повара таскали из столовой папки с накладными.

У кабинета психолога стоял завхоз Павел Ильич. В руках у него был новый навесной замок в прозрачной упаковке.

— Это зачем? — спросила Инна.

— Распоряжение. После вчерашнего.

— После того, как директор открыла мой шкаф своим ключом?

Павел Ильич покосился к лестнице.

— Мне сказали заменить личинку в двери.

— Кому отдадите ключи?

— Один вам, второй директору. Как всегда.

— Тогда что изменится?

Он пожал плечами. На прозрачной упаковке был нарисован золотой замок, хотя внутри лежал обычный серый цилиндр.

— Я не решаю, Инна Сергеевна. Подпишите, что журнал вернули.

Он протянул лист. В акте уже было напечатано: «Документация, вынесенная с территории учреждения с нарушением установленного порядка, возвращена без видимых повреждений». Ниже оставили место для двух подписей.

— Я подпишу только факт возврата, — сказала Инна.

— А это что?

— Здесь ещё написано про нарушение. Его я своей подписью не устанавливаю.

Павел Ильич нахмурился, словно она усложняла замену замка нарочно. Инна зачеркнула середину фразы, надписала от руки: «Журнал возвращён в запертый шкаф, страницы на месте», поставила время и расписалась. Завхоз вздохнул, добавил свою подпись и забрал лист.

На столе лежал белый конверт без марки. Внутри было распоряжение директора: до окончания служебной проверки все индивидуальные записи должны храниться в шкафу, вынос документов запрещён, доступ директора сохраняется в соответствии с локальным положением. Инне предписывалось представить объяснения по прошлогоднему отчёту к десяти утра.