- -
- 100%
- +
— Опять?
Николя медленно опустил смычок.
— Я просто репетировал…
— Репетировал? — голос отца стал громче. — После всего, что происходит вокруг, ты тратишь время на музыку?
— Я хочу стать музыкантом, с грустью в голосе ответил Николя
Отец нервно усмехнулся и провёл рукой по лицу.
— Музыкантом… Николя, ты посмотри вокруг! Идёт война. Люди едва находят хлеб. Заводы работают день и ночь, мужчины гибнут, семьи остаются без домов, а ты думаешь о песнях!
— Музыка тоже важна…
— Важна? — резко перебил отец. — Музыка не прокормит тебя! Не защитит семью! Не спасёт от голода!
Николя вздрогнул. Отец редко повышал голос, и потому каждое слово звучало особенно тяжело.
— Я просто хочу заниматься тем, что люблю, — тихо сказал он.
— Любовь к музыке не поможет тебе выжить, — устало произнёс отец. — Сейчас нужны сильные руки, работа и дисциплина, а не мечты.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Отец покачал головой, развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.
Николя медленно сел на край кровати. Скрипка всё ещё лежала у него на коленях, но теперь он смотрел на неё так, будто видел впервые. В груди жгло от обиды, а к глазам подступали слёзы.
Через несколько секунд он уже не смог сдерживаться. Тихий плач наполнил комнату.
Вскоре дверь осторожно открылась, и вошла мать. Следом за ней появилась бабушка.
Мать сразу обняла сына за плечи.
— Не слушай всё слишком близко к сердцу, — мягко сказала она. — Твой отец очень устал.
Бабушка медленно подошла к Николя и погладила его по волосам.
— Война делает людей грубыми, мой мальчик, — тихо произнесла она. — Но это не значит, что они перестают любить.
Николя опустил голову.
— Он думает, что я занимаюсь глупостями…
— Нет, — возразила мать. — Он боится за тебя.
Некоторое время все молчали. За окном слышался далёкий вой сирены, а ветер тихо стучал ветками по крыше дома. Затем в коридоре послышались тяжёлые шаги. Отец остановился у двери, будто не решаясь войти, а потом всё-таки медленно переступил порог комнаты.
Николя поднял на него покрасневшие глаза. Мужчина долго молчал, после чего тяжело вздохнул.
— Прости меня, сынок.
Эти слова прозвучали тихо, но искренне.
Отец подошёл ближе и сел рядом.
— Я не должен был кричать, — сказал он. — Просто… война меняет людей. Каждый день мы живём в страхе, постоянно думаем о том, как пережить следующий месяц. Иногда злость становится сильнее нас.
Он посмотрел на скрипку в руках Николя и добавил:
— Но это не оправдание. Человек должен уметь держать себя в руках, даже в тяжёлые времена. Самоконтроль — это то, что помогает нам оставаться людьми.
Николя молча слушал.
— Я не хочу, чтобы ты отказывался от своей мечты, — продолжил отец уже спокойнее. — Просто я боюсь за твоё будущее. Очень боюсь.
Николя медленно кивнул.
Отец осторожно положил руку ему на плечо.
— Если музыка делает тебя сильнее, значит, продолжай играть.
В комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина уже не казалась тяжёлой. За окном всё ещё бушевала война, гремели заводы и выли сирены, однако в маленькой комнате под крышей вновь появилась надежда.
5. Ночная тревога.
Ночь была густой и тревожной, словно сама тьма держала город в сжатых кулаках. В квартирах скрипели половицы, ветер стучал в окна, и каждый звук казался предвестием беды. Николя лежал в кровати, сердце билось часто и тревожно.
Вдруг тишину разорвал резкий, визгливый сигнал тревоги. Он эхом отразился от стен, заставив дрожать стекла. За ним послышался гул — тяжелый, низкий, постепенно приближающийся. Николя вскакивал с кровати:
— Мама! Папа! Самолеты!
Семья мгновенно собралась и побежала в подвал. Николя спотыкался о разбросанную мебель, с трудом удерживая равновесие, а за его спиной раздавались первые взрывы. Земля содрогалась, окна дрожали, воздух был густым от дыма и пыли. Каждый взрыв казался ударом судьбы, каждый звук — напоминанием о том, что мир, каким он его знал, исчезает.
В подвале было темно и тесно, но там было безопасно. Они обнялись, прислушиваясь к бесконечным разрывам бомб, к реву самолетов, к стуку сердца каждого из них. Ночь тянулась, растягивалась на вечность.
Когда наконец наступило утро, город выглядел как другой мир. Многие дома лежали в руинах, улицы завалены обломками, над городом поднимался сизый дым. Но дом Николя остался нетронутым, словно островок спокойствия среди хаоса.
На следующий день, вернувшись на завод, Николя сразу заметил отсутствие своего друга Марио. Он ходил между станками, пытался сосредоточиться на работе, но мысли ускользали к пустому месту рядом с ним. Весь день Николя размышлял: что могло случиться с Марио?
За скромным ужином он решился спросить отца:
— Папа, а что случилось с Марио?
Отец посмотрел на сына с тревогой и тихо сказал:
— Они… они уехали из города.
Он старался не расстраивать Николя, но сам точно не знал, что произошло.
Николя долго сидел, обдумывая услышанное. Его детское понимание мира постепенно смещалось к взрослому осознанию: возможно, Марио больше нет. В голове мелькали самые мрачные мысли. Он представлял себе пустой завод, тишину, где раньше звучал смех друга, и сердце сжималось от боли.
И всё же в этой грусти возникла искра воображения. «Может, он не исчез… может, он стал свободным…» — думал Николя. Ему казалось, что Марио расправил крылья, поднялся в небо и теперь летит над городами и морями, сквозь облака, туда, где нет страха, где нет войны. В этой мысли была надежда, мягкая и тихая, но настоящая. Он почувствовал, как часть детского мира смягчается, а взрослая перспектива учит его верить в чудо.
И в этот момент Николя тихо напевал песню, которую сам придумал:
Марио взлетел над городом,
Тихо скользя над крышами домов.
Крылья раскрыты, свет на горизонте,
Словно мечта, что зовет его вновь.
Через облака, через моря,
Он летит, где ветер поет.
Ни забот, ни тревог уже нет,
Лишь простор и светлый полет.
Закат за окном золотит крыши,
А он мчится сквозь синь небес.
Марио — птица, и весь мир ему дружен,
Каждый рассвет встречает он весело.
Летит он туда, где мечты оживают,
Где каждый путь открывает мечту.
И сердце Николя тихо шепчет:
«Марио свободен… он с тобой и в мечту».
6. Первый концерт.
Война оставляла на людях свои неизгладимые следы. Каждый день был похож на предыдущий: ранний подъем, изнурительная работа на заводе, череда однообразных действий, постоянный шум станков и стук металла, а затем усталость, от которой казалось, невозможно было уклониться. Люди шли домой с ослабевшими плечами и тяжестью в груди. В их глазах отражалась тревога, но иногда и искорка надежды, которая, несмотря на все лишения, все же не угасала.
Николя шел по холодному коридору завода вместе с мамой. Его маленькие пальцы сжимали её руку, чувствуя одновременно тревогу и странное волнение. Они поднялись на второй этаж, где располагался кабинет начальника. Дверь открылась, и перед ними предстала просторная комната с высоким потолком, строгими, но аккуратно расставленными мебелью, и мягким светом лампы, который создавал необычное ощущение уюта.
Начальник завода сидел за массивным деревянным столом. Его лицо было изможденным, с морщинами, вырезанными годами забот и тревог. Но в глазах светилась доброта и понимание. Он улыбнулся, видя, как мама Николя слегка напряглась.
— Заходите, пожалуйста, — сказал он мягким, но уверенным голосом. — Прошу вас, присаживайтесь.
Мама Николя тихо кивнула, а мальчик слегка потянулся вверх, стараясь казаться взрослее, чем он есть.
— Я хочу поговорить с вами о маленьком, но важном событии, — продолжил начальник, скользнув взглядом по Николя. — Заводской коллектив сильно устал. Мы все устали — от работы, от постоянного напряжения, от этого времени. Чтобы поддержать дух людей, мы решили устроить небольшой концерт. Полчаса музыки и песен… чтобы хоть на мгновение забыть о заботах.
Он сделал паузу, будто выбирая слова.
— Мне сказали, что ты умеешь играть на скрипке и петь. Не мог бы ты выступить для наших рабочих?
Николя почувствовал, как сердце чуть сильнее забилось в груди. Он кивнул, едва сдерживая улыбку. Мама обняла его за плечи, и в её глазах блеснула гордость.
Дома мальчик сразу побежал к бабушке:
— Бабушка, будем репетировать! Мне нужно подготовиться к концерту!
Бабушка засмеялась, но с трепетом в голосе сказала:
— Конечно, дорогой, давай начнем прямо сейчас.
Отец Николя присоединился к разговору за ужином:
— Я буду искренне рад посмотреть на твое выступление, сынок. Это здорово, что ты найдешь силы для музыки даже в такое трудное время.
Наступил день концерта. Николя стоял с краю, ощущая, как дрожь пронизывает всё тело. Сердце колотилось так, что казалось, его слышат все вокруг. Он слышал гул рабочих, их тихие разговоры и смех, и это одновременно пугало и завораживало. Мальчик глубоко вдохнул, чувствуя, как волнение смешивается с волнением ожидания.
Когда прозвучала его очередь, он вышел на импровизированную сцену. Скрипка в руках была теплая от прикосновений, а песня, которую он написал о Марио, была готова ожить. Первые ноты дрожали, словно сам Николя сомневался, сможет ли справиться, но затем мелодия потекла ровно, свободно, и его голос наполнил зал.
Рабочие замерли, слушая мальчика. В каждом аккорде звучала искренность, в каждой строчке — маленькая история о дружбе и надежде. Когда последняя нота растаяла в воздухе, зал взорвался аплодисментами. Николя почувствовал, как внутри него взрывается радость и гордость. Сердце наполнялось теплом, глаза блестели от слез счастья, и он вдруг понял: несмотря на усталость, холод и тяготы войны, музыка может дарить свет даже в самых мрачных днях.
После выступления начальник подошел к маме Николя с двумя банками тушенки.
— Это за его выступление, — сказал он, улыбаясь. — И за воспитание, которое вы ему дали. Мальчик большой молодец: делает тяжелую работу и находит силы для музыки. Ему стоит сходить в дом культуры и попробовать записаться в оркестр.
Вечером, за ужином, мама достала эти банки и поставила перед Николя.
— Это полностью твоя заслуга, — сказала она, поглаживая его по голове. — И я думаю, тебе стоит сходить со мной в дом культуры в ближайший выходной, чтобы попробовать себя в оркестре.
Николя сиял от счастья. В сердце его снова зажглась маленькая искра надежды, которая, как он понял, может гореть даже тогда, когда мир вокруг кажется таким тяжелым и усталым.
После ужина мама Николя осталась с бабушкой на кухне. Лёгкий вечерний свет керосиновой лампы мягко освещал стол, на котором ещё стояли две банки тушенки, символ его маленькой победы. Мама опустила руки на стол и вздохнула, прежде чем заговорить.
— Мам, — начала она тихо, почти шёпотом, — я думаю, нам нужно поддержать Николя в том, чтобы он сходил в дом культуры и попробовал себя в оркестре.
— В оркестр? Ты уверена? Он ведь совсем маленький… Там чужие дети, взрослые музыканты… Может, ему будет тяжело одному…
Мама улыбнулась, хотя глаза её слегка блестели от волнения.
— Я понимаю, мам, — сказала она мягко. — Я тоже волнуюсь. Но именно поэтому я хочу, чтобы он пошёл. Но работа на заводе изнуряет его . Ему так важно почувствовать себя частью чего-то настоящего, чего-то своего. Новый коллектив, новые лица… Да, сначала будет страшно и непривычно, но он заслужил это. Он заслужил место, где его смогут услышать, оценить и поддержать.
Бабушка нахмурилась, обдумывая слова дочери:
— Но вдруг он почувствует себя одиноким. Ведь он привык к дому, к нам…
Мама осторожно взяла бабушку за руку и сжала её, словно передавая уверенность и тепло.
— Мам, послушай, — сказала она тихо, но решительно. — Иногда именно новые испытания помогают понять, на что мы способны. Он уже столько делает — трудится, помогает нам, находит время для музыки. Разве это не знак того, что он готов к новым шагам? Если мы будем его поддерживать, он не будет один. Мы будем рядом, просто не в зале, а в душе. И когда он поймёт, что способен играть вместе с другими, что музыка объединяет, он почувствует радость, которую нельзя сравнить ни с чем.
Бабушка смотрела на дочь, и в её глазах медленно появлялась уверенность. Она улыбнулась, сдерживая легкую слезу:
— Да… Ты права. Он столько пережил… И правда заслужил шанс быть услышанным. Если ты думаешь, что это будет ему лучше, значит так и надо сделать.
Мама обняла бабушку за плечи:
— Спасибо, мам. Я просто хочу, чтобы он рос счастливым, чтобы у него было место, где он сможет быть самим собой и радоваться музыке. Этот опыт поможет ему стать сильнее и увереннее.
В этот момент на кухне повисла тёплая тишина. В воздухе витала забота, любовь и надежда. Они обе понимали, что новый путь для Николя будет трудным, но нужным — и, что главное, он уже не будет один: у него есть семья, которая верит в него.
7. Цыганам здесь не место.
Николя шёл по пустынной улице, крепко прижимая к груди футляр со скрипкой, словно боялся выпустить его хотя бы на мгновение. В воздухе стоял тяжёлый запах гари, сырой штукатурки и дыма от недавних пожаров. Где-то вдали глухо раздавались взрывы, и каждый новый раскат заставлял его невольно напрягаться.
Весенний ветер гулял между разрушенными домами, поднимая пыль и клочья старых газет. На обочинах пробивалась молодая трава, будто сама природа пыталась напомнить людям, что жизнь всё ещё продолжается, несмотря на войну.
Николя старался идти уверенно, но тревога не отпускала его ни на секунду. Вокруг тянулись полуразрушенные здания с выбитыми окнами и почерневшими стенами. Некоторые дома были повреждены настолько сильно, что можно было увидеть остатки комнат: перевёрнутые стулья, сорванные занавески, разбросанные вещи.
На улицах встречались раненные солдаты, усталые люди с опущенными взглядами, санитарные повозки. У стен домов висели агитационные плакаты — яркие, кричащие, будто совсем не замечающие окружающей разрухи. С них смотрели улыбающиеся солдаты, звучали призывы к победе, к мужеству, к верности родине.
Николя нервно оглянулся и ещё крепче сжал ручку футляра.
«Только бы никто не украл…»
Он тут же одёрнул себя.
«Нет, глупости. Кому сейчас нужна старая скрипка?..»
Мимо прошли двое военных, громко обсуждая что-то между собой. Один из них скользнул взглядом по футляру, и Николя сразу почувствовал, как внутри неприятно похолодело.
«А если всё-таки отнимут?.. Нет… Нет, нельзя об этом думать».
Он ускорил шаг.
Чем ближе становился дом культуры, тем сильнее нарастало волнение. Сердце билось так быстро, будто хотело вырваться наружу.
«А если меня не возьмут?..»
Эта мысль преследовала его с самого утра.
«Вдруг я играю недостаточно хорошо? Вдруг они скажут, что сейчас не время для музыки?»
Он попытался представить, как войдёт внутрь, как будет держать скрипку дрожащими руками, как на него посмотрят другие музыканты. От одной этой мысли становилось не по себе.
«Нет, нужно успокоиться. Просто сыграть. Только сыграть так, как умею».
Он глубоко вдохнул и поднял взгляд вперёд.
Николя остановился у входа и несколько секунд молча смотрел на двери.
Пальцы дрожали.
Но потом он медленно выпрямился, крепче прижал к себе футляр со скрипкой и сделал шаг вперёд.
Здание дома культуры выглядело угрюмо и неприветливо: крыша была пробита осколками, кое-где зияли дыры, сквозь которые виднелось низкое свинцовое небо. Но вокруг этого разрушенного строения странным образом чувствовалась энергия жизни — может быть, оттого, что здесь всё ещё звучала музыка, а люди старались забыть о войне хотя бы на несколько часов.
Николя толкнул тяжёлую дверь и шагнул внутрь. В полумраке вестибюля его встретил сторож — пожилой мужчина в потёртой гимнастёрке, с равнодушным, уставшим лицом.
— Здравствуйте, — вежливо произнёс Николя. — Я хотел бы устроиться к вам в оркестр. Вы не подскажете, с кем можно поговорить?
Сторож молча окинул его взглядом, потом, не проронив ни слова, лениво побрёл в соседний кабинет. Через минуту дверь скрипнула, и на пороге появился мужчина.
Николя сразу отметил его неестественный рост — этот человек был очень высоким, но при этом до такой степени исхудавшим, что, казалось, ветер мог сломать его пополам. Лицо его оказалось бледным, почти землистого оттенка, всё в мелких морщинах, словно пергамент. Но самое странное впечатление производили его руки: пальцы — необычайно тонкие, длинные, похожие на высохшие ветки старого дерева.
Мужчина подошёл ближе, остановился напротив Николя и спросил резким, скрипучим голосом:
— Твой отец воюет?
— Нет, — ответил Николя, стараясь держаться спокойно. — У него разная длина ног. Он трудится на военном заводе. И я там же работал раньше.
Глаза мужчины сузились. Он медленно, с неприятной брезгливостью оглядел Николя с головы до ног, задержав взгляд на лице, на руках, на одежде.
— Цыган, — выдохнул он не вопросом, а утверждением. И тут же его голос приобрёл железную, ледяную твёрдость: — Цыганам не может быть места в оркестре. Немедленно покинь здание.
Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово было тяжелее удара.
Николя открыл было рот, чтобы возразить, но мужчина уже развернулся и зашагал прочь, оставив за собой только запах презрения и сырой штукатурки. Сторож, не поднимая глаз, кивнул в сторону выхода. Николя понял, что спорить бесполезно.
Николя вышел на улицу, и дверь за ним тяжело захлопнулась.
Он сделал несколько шагов вперёд, потом остановился посреди разбитого двора, словно забыв, куда идти. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он не мог поверить в то, что только что произошло. Ещё минуту назад он чувствовал себя почти счастливым — шёл сюда с надеждой, с трепетом, представлял, как возьмёт в руки инструмент, как сольётся с другими музыкантами в едином дыхании. А теперь всё рухнуло.
Николя медленно опустился на покосившееся крыльцо и спрятал лицо в ладонях.
— Цыганам не может быть места в оркестре, — прошептал он чужими, грубыми словами.
Голос мужчины всё ещё звучал в ушах — скрипучий, ледяной, не терпящий возражений. И этот взгляд, скользнувший по нему, как по грязному пятну на полу.
Николя почувствовал, как к горлу подступает горькая, обжигающая обида. Он не плакал — нет, он давно разучился плакать, война выжгла из него эту привычку, — но внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. Губы сжались в тонкую нитку, а в груди разрасталась пустота. Такая же холодная и серая, как зимнее небо над головой.
Он вдруг остро, до боли в пальцах, осознал, что сейчас его отвергли не за то, что он плохо играет. Не за то, что у него нет опыта или таланта. Его отвергли за то, кем он родился. И от этого становилось ещё тошнее.
— За что? — тихо спросил он у пустого двора. — За что?
Но двор молчал. Только где-то далеко, за линией фронта, глухо ухали орудия.
Николя поднял голову и посмотрел на дом культуры. Из щелей в досках, которыми были заколочены окна, пробивался тусклый свет. Он услышал приглушённые звуки настраивающихся инструментов — где-то внутри оркестр, наверное, уже собирался на репетицию. Тот самый оркестр, в котором ему не нашлось места.
Он встал, отряхнул брюки, глубоко вздохнул. И пошёл прочь, низко опустив голову и сунув руки в карманы потёртого пальто. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы оказаться подальше от этого места, где музыка вдруг перестала быть для него спасением и стала напоминанием о том, что он здесь чужой.
Он шёл и сжимал зубы так сильно, что заныли скулы. Только бы не разреветься. Только бы никто не увидел его слабости.
Но слёзы всё равно наворачивались на глаза — горькие, обидные, бессильные. Николя вытер их рукавом и ускорил шаг, стараясь думать о чём-нибудь другом. О заводе, где гулко стучат станки. Об отце, который хромает между верстаками. О матери, которая каждое утро молится за всех, кто ушёл на фронт. О бабушке, которая готова пожертвовать собой, лишь бы он был счастлив и сыт в столь непростое время.
Только бы не возвращаться мыслями к этому проклятому дому культуры. Только бы забыть то, что сказал тот человек. Его слова о том, что тебе нельзя быть там, где ты так отчаянно хочешь быть, — они резали больнее любого осколка.
Его горести помешало то, что его подозвали к себе раненые солдаты.
Николя поднял глаза и увидел нескольких человек в окровавленных бинтах. Они сидели на деревянных скамьях — молодые, уставшие, но живые. Один из них, с замотанной головой и весёлыми глазами, помахал ему рукой.
— Эй, парень! — крикнул он. — Ты с гармошкой? Или со скрипкой?
— Со скрипкой, — тихо ответил Николя, подходя ближе.
— Давай, подойди. Как тебя зовут?
Николя замялся. Ещё минуту назад он хотел только одного — чтобы его оставили в покое. Но эти люди, израненные, в пропахших порохом шинелях, смотрели на него без всякой злобы. В их глазах была усталость и какая-то детская, почти наивная надежда.
— Николя, — произнёс он неуверенно, словно проверяя, не разучился ли ещё выговаривать собственное имя.
— Красивое имя, — сказал другой солдат, с перевязанной рукой. — А сыграть нам что-нибудь можешь? Тихое. Чтобы душу отогрело.
Николя почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Он не ждал такой просьбы. Он вообще уже ни от кого ничего не ждал. Но отказать этим людям было выше его сил.
— Могу, — ответил он и поднёс смычок к струнам.
Он заиграл не цыганскую мелодию, не ту, что пела бабушка. Он заиграл что-то своё — то, что родилось у него в душе только что, в эту самую минуту. Грустное, протяжное, как осенний ветер над полем боя. И вместе с тем тёплое, словно материнские руки.
Солдаты затихли. Даже те, кто переговаривался между собой, замолчали и просто слушали. Кто-то закрыл глаза. Кто-то смотрел в небо, и на глазах у него блестели слёзы.
Николя играл для них. Для тех, кто потерял товарищей. Для тех, кто завтра снова пойдёт в атаку. Он играл и чувствовал, как его собственная боль отступает, уступая место чему-то большему.
Мелодия закончилась. Несколько секунд стояла тишина.
— Чудо, — прошептал солдат с замотанной головой. — Просто чудо.
Другой, с перевязанной рукой, полез в карман шинели и достал небольшую плитку. Шоколад. Настоящий, довоенный шоколад, которого в военное время не видели даже дети генералов.
— Возьми, — сказал он, протягивая плитку Николя. — Ты заслужил.
Николя посмотрел на шоколад и почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он вспомнил, что ел такое лакомство только на Рождество, когда отец приносил с ярмарки сладкий подарок. Вкус шоколада был для него вкусом счастья, которого не было уже так долго.
Он протянул руку — и вдруг отдёрнул её.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Не могу.
— Почему? — удивился солдат.
— Потому что я не имею права брать у тех, кто воюет за мою свободу, — ответил Николя. Он выпрямился и посмотрел солдату прямо в глаза. — Вы каждый день рискуете жизнью. А я всего лишь играю на скрипке. Спасибо вам, но я не возьму.
Раненые переглянулись. Кто-то покачал головой, кто-то одобрительно кивнул.
— Молодец, парень, — сказал солдат с перевязанной рукой, пряча шоколад обратно. — Настоящий мужчина.
Николя сделал шаг назад, собираясь попрощаться, и вдруг упёрся спиной в кого-то. Он обернулся и замер.
Перед ним стоял военный. Не раненый, не уставший до изнеможения — нет. Это был стройный и подтянутый мужчина лет тридцати, в аккуратно застёгнутой форме, с чисто выбритым лицом. Фуражка сидела на нём безупречно, сапоги блестели, хотя вокруг была грязь и копоть. Но главное — его лицо. Доброе, но серьёзное, с внимательными глазами, которые, казалось, видели человека насквозь.
Мужчина стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Николя с интересом и одобрением.
— Я всё слышал, — сказал он негромко. И улыбнулся. — И игру твою слышал, и разговор.
Николя растерялся и не знал, что ответить.