- -
- 100%
- +
— Позволь представиться, — продолжал военный. Он протянул руку, и Николя машинально пожал её. Рукопожатие оказалось крепким и тёплым. — Меня зовут Люсьен Бернар. Я дирижёр здешнего оркестра.
Николя почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он только что вышел из дома культуры, где ему отказали. И вот перед ним стоит сам дирижёр.
— Мне искренне понравилось, как ты играешь, — сказал Люсьен. — Это талант. Настоящий. И ещё мне понравилось, как ты мужественно отказался от десерта. Не каждый взрослый на такое способен. А ты — мальчишка — устоял.
Николя опустил глаза.
— Но я не понимаю, — продолжал дирижёр, слегка наклонив голову. — С таким даром почему ты ещё не играешь в нашем оркестре? Мы как раз ищем скрипачей.
Николя молчал. Комок снова подступил к горлу.
— Я только что оттуда вышел, — выдавил он наконец.
— Что значит «вышел»?
Николя спрятал глаза. Ему было стыдно. Не за себя — за то, что пришлось это говорить.
— Мне отказал один мужчина, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Высокий, исхудавший, с длинными тонкими пальцами. Он сказал… сказал, что цыганам не может быть места в оркестре. Из-за моей расы.
Люсьен Бернар нахмурился. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с гневом.
— Высокий, исхудавший, с длинными пальцами, — медленно повторил он. — Это Жерар. Пианист. Он и правда играет лучше многих, но… — дирижёр замолчал, подбирая слова. — Он всегда был тяжёлым человеком. Но чтобы такое…
Люсьен покачал головой и положил руку на плечо Николя.
— Послушай меня, — сказал он твёрдо, глядя парню прямо в глаза. — Жерар — не дирижёр. Он не имеет права никого принимать или увольнять. Я — дирижёр. И я с радостью возьму тебя в оркестр. Ты слышишь меня, Николя? С радостью.
Николя смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Внутри всё дрожало — теперь уже не от обиды, а от неожиданной, оглушительной надежды.
— Ты только скажи, — добавил Люсьен, и в голосе его зазвучала твёрдость командира, — согласен?
Николя кивнул. Слёзы, которых он так долго сдерживал, наконец покатились по щекам. Но это были уже не горькие слёзы.
— Идём, — сказал Люсьен Бернар и жестом предложил Николя следовать за ним.
Николя послушно зашагал рядом с дирижёром, крепко прижимая к груди футляр со скрипкой. Сердце его колотилось где-то у самого горла, и он то и дело сглатывал, пытаясь успокоиться. Внутри всё трепетало — от страха, от неожиданности, от робкой, ещё не до конца осознанной надежды.
8. Первое слушание.
Они подошли к знакомому зданию дома культуры. Теперь оно выглядело иначе — не таким мрачным и враждебным. Или это сам Николя смотрел на него другими глазами?
— Подожди меня здесь, у двери, — сказал Люсьен, останавливаясь на пороге. — Я сейчас вернусь.
Дирижёр скрылся внутри. Николя остался один. Он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. В ушах всё ещё звучали слова того высокого мужчины: «Цыганам не может быть места в оркестре». А следом — твёрдый, уверенный голос Люсьена: «Я с радостью возьму тебя».
Прошло несколько минут. Дверь открылась, и на пороге показались двое.
Первого Николя узнал сразу. Тот самый высокий, исхудавший мужчина с тонкими длинными пальцами — Жерар, пианист. На его бледном морщинистом лице читались гнев и откровенное презрение. Он смотрел на Николя так, словно перед ним лежала какая-то неприятная, грязная вещь, которую следовало выбросить вон.
Но рядом с ним стояла женщина, и взгляд Николя невольно приковался к ней.
Она была невысокой, с пышными, как у античной статуи, волосами, уложенными в аккуратную причёску. Глаза её — изумрудные, зелёные, как весенняя листва в лесах его детства — смотрели мягко, но в то же время изучающе. На ней был строгий, но изящный пиджак, который подчёркивал достоинство её осанки. От неё пахло лавандой и ещё чем-то далёким, мирным, довоенным.
— Это он и есть? — спросила женщина, обращаясь к Люсьену.
— Да, мадам, — ответил дирижёр. — Николя. Тот самый юноша, о котором я вам рассказывал.
Женщина кивнула и жестом пригласила всех внутрь.
Они прошли длинным, плохо освещённым коридором, мимо ободранных стен и тяжёлых портьер, и наконец оказались в актовом зале. Это было просторное помещение с высоким потолком, по бокам которого висели потускневшие от времени бархатные шторы. В конце зала возвышалась сцена — деревянная, поскрипывающая, с вытертым до дыр линолеумом.
— Встань туда, — велел Люсьен, указывая в центр сцены.
Николя поднялся по трём ступенькам и замер. Сердце его бешено колотилось — казалось, ещё немного, и оно выскочит из груди. Ладони мгновенно вспотели, а в горле пересохло. Он чувствовал, как дрожат его колени, и надеялся, что этого никто не замечает.
Он стоял перед тремя судьями.
Слева сидел тот самый Жерар — пианист, который ещё недавно выгнал его вон. Его узкие губы были плотно сжаты, а глаза метали молнии. Он скрестил свои длинные, паучьи пальцы на груди и явно присутствовал здесь против своей воли.
Справа расположился Люсьен Бернар — добрый, но серьёзный, с блокнотом в руках и карандашом за ухом. Он ободряюще кивнул Николя, и от этого простого жеста на душе у мальчика стало чуть теплее.
А в центре, на самом почётном месте, сидела та самая женщина с зелёными глазами и пышными волосами.
— Позволь представиться, — сказала она приятным, грудным голосом. — Меня зовут Элоиза Дюваль. Я заведующая музыкальной частью этого дома культуры.
Николя проглотил комок в горле и молча кивнул.
— Не волнуйся так, — добавила Элоиза мягко. — Мы просто хотим тебя узнать. Расскажи нам о себе. Кто твои родители? Чем они занимаются? Где ты учился музыке?
Николя перевёл дыхание. Вопросы были простыми, но от этого они казались ему ещё более трудными. Слова застревали где-то глубоко внутри, и ему пришлось сделать усилие, чтобы выдавить их наружу.
— Моего отца зовут Клод, — начал он тихо, глядя куда-то в пол. — Он… он работает на военном заводе. Пакует снаряды в ящики. У него разная длина ног, поэтому его не взяли на фронт. А мама — Мари. Она готовит в столовой для рабочих.
Голос его слегка дрогнул, но он продолжил.
— Ещё у меня есть бабушка. Её зовут Зара. Она работает в прачечной — стирает бельё для госпиталя.
При упоминании бабушки лицо Элоизы Дюваль чуть заметно смягчилось.
— Именно бабушка научила меня играть и петь, — сказал Николя, и впервые за всё время в его голосе зазвучала гордость. — Она не знает нот, никогда не училась в школе. Но она может сыграть на чём угодно — на ложках, на гребёнке, на старой жестяной банке. А когда она поёт… — он запнулся, подыскивая слова, — когда она поёт, кажется, что даже стены плачут от радости.
В зале повисла тишина.
Жерар фыркнул и отвернулся, но Элоиза Дюваль и Люсьен Бернар переглянулись с нескрываемым интересом.
— Значит, бабушка, — задумчиво повторила Элоиза. — Что ж, это многое объясняет. А теперь, Николя, — она чуть подала корпус вперёд, и её зелёные глаза сверкнули в полумраке зала, — сыграй нам что-нибудь. То, чему она тебя научила.
Николя поднёс скрипку к плечу. Пальцы его всё ещё дрожали, но как только смычок коснулся струн, дрожь ушла. Осталась только музыка.
Он заиграл то, чему научила его бабушка Зара. Не ту печальную мелодию, что звучала у поезда. Нет. Он заиграл старую цыганскую песню — задорную, быструю, со смелыми переходами и неожиданными паузами. В ней слышался топот копыт и звон бубенцов, запах костра и смех детей, свобода, которую не отнять никому и никогда.
Смычок летал над струнами, пальцы левой руки порхали по грифу, словно мотыльки. Николя закрыл глаза и полностью отдался музыке. Он не видел судей, не видел сцены, не видел обшарпанных стен актового зала. Он слышал только мелодию — живую, горячую, упрямую.
Последний аккорд прозвучал громко и чисто. Николя опустил смычок и открыл глаза.
Тишина.
Затем Люсьен Бернар тихо, одними глазами, заулыбался и кивнул. Элоиза Дюваль чуть приподняла бровь и задумчиво постучала тонким пальцем по подлокотнику кресла.
А Жерар — высокий, исхудавший пианист с длинными пальцами — сидел неподвижно. На его бледном морщинистом лице не дрогнул ни один мускул. Но глаза… глаза его смотрели на скрипку в руках Николя с каким-то странным, почти болезненным выражением. Он был доволен — это читалось в том, как он чуть заметно прикусил губу и как его тонкие пальцы невольно шевельнулись, будто повторяя движения скрипача. Но он изо всех сил старался не показывать этого. Гордость не позволяла ему признать, что этот мальчишка, этот цыган, которого он выгнал полчаса назад, играет так, как не каждый профессиональный музыкант сыграет.
Жерар отвернулся к стене и сложил руки на груди ещё плотнее.
Элоиза Дюваль заметила это. Она медленно повернула голову в сторону пианиста и сказала негромко, но очень отчётливо:
— Жерар, вы, кажется, хотели что-то сказать?
— Ничего я не хотел, — буркнул тот, не поворачиваясь.
— Тогда послушайте меня, — продолжала женщина, и голос её приобрёл стальные нотки. — Нельзя сразу судить о человеке, глядя на него. И тем более — на его нацию. Музыка не имеет национальности. Она либо есть в сердце, либо её нет. А у этого мальчика она есть. Вы это только что слышали так же хорошо, как и я.
Жерар молчал. Его кадык судорожно дёрнулся, но он не произнёс ни слова.
Элоиза перевела взгляд на Николя. Её зелёные глаза снова стали мягкими, почти ласковыми.
— Что ж, — сказала она, вставая с кресла. — Поздравляю, Николя. Ты принят в наш оркестр.
Николя почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он хотел что-то сказать, поблагодарить, но слова застряли в горле. Он только сжал гриф скрипки ещё крепче и часто заморгал, чтобы слёзы не потекли снова.
— Однако, — подняла палец Элоиза, и голос её стал строже, — тебя ждёт не только игра на сцене. Репетиции — это лишь половина дела. Ты будешь помогать остальным во всех бытовых делах. Сажать цветы вокруг дома культуры, потому что даже война не отменяет красоты. Делать ремонт — здесь, сама видишь, крыша течёт и краска облезает. Убирать зал, расставлять стулья, носить ноты. Всё, что потребуется.
Николя энергично закивал.
— Я всё сделаю, — выпалил он наконец. — Всё, что скажете. Я умею работать. Я на заводе два года… и цветы тоже умею. Моя мама любит цветы.
Люсьен Бернар тихо рассмеялся и захлопнул блокнот.
— Тогда договорились, — сказал он, поднимаясь. — Завтра в девять утра первая репетиция. Не опаздывай.
— Не опоздаю, — прошептал Николя.
Элоиза Дюваль подошла к нему и положила руку на плечо. От неё снова пахло лавандой — спокойно и мирно.
— Твоя бабушка может тобой гордиться, — сказала она тихо, только для него одного. — А тот, кто тебя прогнал… — она бросила короткий взгляд в сторону Жерара, который по-прежнему стоял, отвернувшись к стене, — он ещё извинится. Я прослежу.
Николя улыбнулся. В первый раз за долгие-долгие дни он улыбнулся по-настоящему — широко, открыто, до боли в щеках.
Он вытер смычок, уложил скрипку в футляр и вышел из актового зала. В коридоре его догнал Люсьен Бернар.
— Ты молодец, — сказал дирижёр негромко. — Не каждый выдерживает такое. И ты запомни: Жерар — отличный пианист, но тяжёлый человек. Не принимай его слова близко к сердцу.
— Я постараюсь, — ответил Николя.
Он вышел на крыльцо дома культуры и глубоко вдохнул холодный военный воздух. Небо по-прежнему было серым, где-то далеко всё так же ухали орудия. Но мир вокруг стал другим.
Или это сам Николя стал другим?
Николя шёл домой радостный, не замечая вокруг ни войны, ни серого неба, ни разбитых бомбами зданий. Ноги сами несли его по знакомым улицам, но сейчас всё вокруг казалось другим. Даже запах гари и пыли не казался таким удушающим, как прежде. В груди у него пело — пело что-то светлое, почти забытое за два долгих военных года.
Однако радость эта была неспокойной. Чувства его смешались: с одной стороны, он ликовал. С ним говорили на равных, его игру оценили настоящие музыканты, его приняли в оркестр! Но с другой стороны, в душе шевелился липкий, неприятный страх. А что, если коллектив окажется таким же, как Жерар? Что, если завтра его снова унизят, только уже при всех? Что, если он не впишется, не справится, окажется лишним?
Николя тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли.
— Не думай об этом, — прошептал он сам себе. — Ты справишься. Ты должен справиться.
Он ускорил шаг, крепче прижимая к груди футляр со скрипкой — единственное своё сокровище.
Дома его ждала тишина.
Квартира, которую они снимали на окраине городка, была маленькой, тесной, с низким потолком и вечно сквозящими окнами. Но это был их дом. Здесь пахло маминым супом, бабушкиными травами и чем-то ещё родным, уютным, невоенным.
9. Начало пути.
Николя поставил скрипку в угол, сел на табурет и принялся ждать. Время тянулось медленно, как расплавленный свинец. Он смотрел в окно на пустынную улицу, на редких прохожих, прижимающихся к стенам, и думал. Думал о том, как расскажет обо всём семье.
Наконец стукнула дверь.
Первым пришёл отец — уставший, с почерневшими от заводской копоти руками, хромающий сильнее обычного. Он молча повесил на гвоздь потрёпанное пальто и устало опустился на стул.
— Клод, ты как? — спросила бабушка, выглядывая из кухни.
— Нормально, — ответил он коротко. — Снаряды пакуются. Война не ждёт.
Следом пришла мать — Мари. Она работала в столовой и каждый день возвращалась с опухшими ногами и болью в спине, но никогда не жаловалась.
Семья собралась за маленьким деревянным столом. На ужин была жидкая похлёбка с кусочком чёрствого хлеба — всё, что могли себе позволить.
Николя ждал. Сердце его колотилось, как бешеное. Он сделал глубокий вдох, посмотрел на отца, на мать, на бабушку — и выпалил:
— Я хочу вам кое-что сказать.
Все трое подняли головы. Мать настороженно замерла. Бабушка прищурила свои чёрные, как угли, глаза. Отец отложил ложку.
— Завтра в девять утра я уже буду трудиться в доме культуры, — произнёс Николя с гордостью, от которой у него самого зазвенело в ушах.
Тишина.
— Что? — переспросила мать, не веря своим ушам.
— Меня приняли в оркестр, — продолжил Николя, и слова потекли из него быстрее, словно он боялся, что его перебьют. — Сегодня я встретил раненых солдат у санитарного поезда. Они попросили меня сыграть. Я сыграл. А потом подошёл дирижёр. Его зовут Люсьен Бернар. Он слышал, как я играл. И он сказал, что берёт меня в оркестр. Я уже познакомился с заведующей, мадам Элоизой Дюваль. Она очень добрая. Даже Жерар — тот, который сначала меня выгнал, — он потом слушал и не мог скрыть, что ему понравилось.
Отец медленно поднялся из-за стола. Он подошёл к сыну, положил тяжёлую, пропахшую металлом руку ему на плечо и посмотрел прямо в глаза.
— Сынок, — сказал он глухо, и в голосе его вдруг задрожали слёзы, которых Николя никогда раньше не слышал. — Я искренне горжусь тобой.
Николя почувствовал, как к горлу подкатил тёплый ком. Он хотел что-то ответить, но отец продолжал.
— Ты прошёл через такое, через что не каждый взрослый пройдёт. Ты не сдался. Ты пошёл дальше. Это дорогого стоит.
Мать промокнула глаза краем фартука. Бабушка Зара молчала, но её тёмные глаза светились — так они светились только тогда, когда она слушала хорошую музыку.
Отец вздохнул, отошёл к окну и задумался.
— Но вот что, Николя, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты скажи мне честно. Как ты теперь будешь питаться? Мы и так еле сводим концы с концами. А дом культуры — это не завод. Там платят не каждый день, а кормят и того реже.
Николя почувствовал, как страх на секунду кольнул сердце — отец смотрел на вещи трезво, по-взрослому. Но мальчик уже знал ответ.
— В доме культуры будет маленькая пайка для всех, — сказал он твёрдо. — Мне обещали. Может, не каждый день, но хотя бы раз в день. Суп или кашу. Иногда даже хлеб с маслом, если повезёт. Я не пропаду, папа.
Отец повернулся. Долго смотрел на сына — на его решительное лицо, на упрямо сжатые губы, на эти не по годам взрослые глаза.
— Ну что ж, — сказал он наконец. — Значит, быть по сему.
Он снова подошёл к столу, сел и взял ложку.
— Но ты смотри мне там, — добавил он уже тише, с хрипотцой. — Если кто обидит — сразу говори. Я хоть и хромой, а за сына постоять смогу.
Николя улыбнулся и кивнул.
Бабушка Зара протянула через стол свою сухую, мозолистую руку и легонько сжала пальцы внука.
— Я в тебя всегда верила, — сказала она по-цыгански, так тихо, чтобы никто, кроме него, не услышал. — Ты — моя музыка. Моя гордость.
В тот вечер семья ужинала молча. Но молчание это было не тяжёлым, а спокойным, почти счастливым. Николя смотрел в окно на тёмное, усыпанное редкими звёздами небо и думал о завтрашнем дне.
Война никуда не делась. Она грохотала где-то там, за горизонтом. Но здесь, в этой маленькой комнате, в этом хрупком, уютном мире, сегодня поселилась надежда.
10. Друзья Николя.
Утром Николя проснулся затемно, хотя за окном уже чувствовалась весна. Снег почти сошёл, оставив после себя только грязные лужи и мокрую землю. В воздухе пахло оттепелью, сыростью и чем-то свежим, обещающим скорое тепло. Солнце, хоть и низкое, уже пригревало по-настоящему, и первые робкие капели разбивали утреннюю тишину.
В комнате было тихо и прохладно. Отец, как всегда, давно ушёл на завод — его кровать стояла пустой, одеяло аккуратно сложено. Мать уже была на работе: она работала кухаркой в столовой и уходила затемно, чтобы успеть приготовить завтрак для сотен рабочих. Бабушка Зара, как всегда, молилась в углу, шевеля губами и перебирая узелки на старой шали.
Николя вскочил с постели, едва открыв глаза. Он не хотел опаздывать. Он не мог опоздать.
Бабушка Зара обернулась на шум, посмотрела на внука своими чёрными, глубокими глазами и улыбнулась золотым ртом.
— Ты чего так рано, мой внучек? — спросила она по-французски, с лёгким акцентом.
— Я хочу прийти раньше, бабушка, — ответил Николя, натягивая через голову свитер. — Чтобы показать, что я пунктуальный и ответственный. Чтобы они не пожалели, что взяли меня.
Бабушка Зара кивнула, поднялась с колен и подошла к нему. Её сухие, морщинистые руки легли ему на плечи.
— Ты у меня молодец, — сказала она. — Иди. Твоя музыка — твоя судьба. Не сворачивай с неё.
Она сунула ему в руку кусок хлеба, оставшийся со вчерашнего вечера, и перекрестила на прощание — по-своему, по-цыгански, шепнув что-то на родном языке.
Николя выбежал на улицу. Весенний воздух был свежим и влажным, солнце только начинало подниматься над крышами. Город медленно просыпался: где-то лаяли собаки, хлопали двери, слышались приглушённые голоса людей, спешащих по своим делам. Война никуда не делась, но утро начиналось, и это утро принадлежало ему.
Он почти бежал, перепрыгивая через лужи, прижимая к груди скрипку. Сердце колотилось от предвкушения, а на губах сама собой появлялась улыбка.
Дом культуры встретил его тишиной. Двери были ещё заперты, и Николя уже испугался, что пришёл слишком рано и ему придётся ждать на холодном ветру, но тут дверь отворилась, и на пороге показался Люсьен Бернар.
Дирижёр был без фуражки, в расстёгнутом кителе и с чашкой горячего чая в руках. Увидев Николя, он удивлённо приподнял бровь, а потом улыбнулся — широко, искренне, по-доброму.
— Ну надо же, — сказал Люсьен, отступая в сторону и пропуская мальчика внутрь. — Ты пришёл раньше всех. А весна, видно, тебя подгоняет.
Николя смущённо улыбнулся, переступив порог.
— Я не хотел опаздывать, — сказал он. — Я хотел… доказать.
— Что доказать? — спросил дирижёр, прищурившись.
— Что я пунктуальный. Что я ответственный. Что вы не ошиблись, — выпалил Николя на одном дыхании.
Люсьен поставил чашку на подоконник, подошёл к мальчику и положил руку ему на плечо.
— Слушай меня, Николя, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты уже ничего не должен доказывать. Ты здесь, и это главное. А то, что ты пришёл на час раньше, — это не просто пунктуальность. Это характер. Запомни этот день. Сегодня начинается твоя новая глава жизни.
Николя почувствовал, как внутри разливается тепло. Он благодарно кивнул и прошёл за дирижёром в актовый зал.
Зал был пуст. Стулья аккуратно расставлены, пюпитры блестят в свете утренних ламп. Сквозь грязные окна пробивались первые лучи весеннего солнца, и пылинки танцевали в них, словно маленькие золотые ноты. На сцене стоял рояль — чёрный, массивный, с закрытой крышкой. Николя смотрел на него и вспоминал Жерара. Но сегодня он не хотел думать о плохом.
Люсьен устроился в первом ряду, жестом приглашая Николя сесть рядом.
— Пока остальные подходят, — сказал он, — я хочу тебе кое-что рассказать.
Николя послушно сел и положил футляр со скрипкой на колени.
— Мы довольно часто даём концерты, — начал дирижёр, глядя куда-то вдаль, сквозь стену. — Не здесь, конечно. В госпиталях, в военных частях, иногда — на площадях, если позволяет обстановка. Для людей. Для солдат. Для раненых. Для тех, кто потерял надежду.
Николя слушал, затаив дыхание.
— Знаешь, что я заметил за эти годы? — продолжал Люсьен. — Музыка помогает им. Когда человек слышит мелодию — настоящую, живую, идущую от сердца, — он забывает о боли. Хотя бы на несколько минут. Хотя бы на время одной песни.
Он повернулся к Николя, и в его глазах засветилось что-то тёплое, почти отцовское.
— А мы, музыканты, когда видим эти благодарные глаза, когда слышим «спасибо», когда понимаем, что наша игра кого-то спасла — пусть не от пули, пусть от отчаяния, — мы сами чувствуем, что мы не зря живём. Что мы помогаем. Понимаешь, Николя? Мы не просто играем ноты. Мы лечим души.
Николя сглотнул. В горле снова запершило, но на этот раз не от боли, а от чего-то большого, что не помещалось в груди.
— Я хочу помогать, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я хочу, чтобы моя музыка лечила.
— Так и будет, — ответил Люсьен и хлопнул его по колену. — Так и будет, мой мальчик.
В дверях послышались голоса. Кто-то смеялся, кто-то громко здоровался. Участники оркестра начали подходить — кто с футляром в руках, кто с нотной папкой под мышкой. Они были разными: молодыми и пожилыми, весёлыми и серьёзными, но все они несли в себе что-то общее — любовь к музыке и желание делать этот мир хоть чуточку лучше.
Люсьен поднялся и громко хлопнул в ладоши.
Николя стоял посреди этого большого, шумного, живого зала и чувствовал, что его новая глава действительно началась
Когда все участники оркестра наконец собрались, актовый зал наполнился шумом, смехом и говором. Кто-то настраивал инструмент, кто-то перелистывал ноты, кто-то просто пил горячий напиток из жестяной кружки, наслаждаясь последними минутами отдыха перед репетицией.
Николя стоял в стороне, прижимая к груди скрипку, и робко оглядывался по сторонам. Взрослые музыканты — мужчины и женщины, молодые и не очень, — казались ему существами из другого мира. Они говорили на каком-то особенном, музыкальном языке, перебрасывались непонятными ему терминами и шутили над чем-то, что было известно только им.
— Внимание! — громко объявил Люсьен Бернар, выходя в центр сцены и поднимая руки. — Внимание, коллеги. Прошу тишины.
Шум постепенно стих. Все взгляды устремились на дирижёра.
— У нас сегодня знаменательное событие, — продолжал Люсьен, и в голосе его звучала торжественность. — В нашем оркестре появился скрипач. Прошу любить и жаловать — Николя.
Несколько человек обернулись в сторону мальчика. Кто-то кивнул одобрительно, кто-то просто скользнул взглядом, кто-то улыбнулся краешком губ.
— И это не просто скрипач, — добавил дирижёр с лукавой ноткой в голосе. — Это такой скрипач, который заставил замолчать даже нашего Жерара.
Кое-кто тихо хмыкнул. Жерар, сидевший за роялем в углу сцены, не поднял головы, но его длинные бледные пальцы на мгновение замерли над клавишами.
— А это значит, — продолжал Люсьен, — что мы будем разучивать новые песни. Репертуар нужно расширять. Готовьте ноты. Начнём с вальса.