Смерть отключает телефон
- -
- 100%
- +
И единственным человеком, которого она ждала и чьему приходу радовалась, была ее подруга, Соня Ненарокова.
– Ты еще молодая, ты должна поправить свое зрение. Я все узнала, можно сделать операцию, и ты снова будешь видеть! А про Сашку своего забудь – он полное ничтожество. Я ему время от времени напоминаю об этом.
– Как? Как ты напоминаешь ему? – Валентина представила себе, как Соня звонит в квартиру, где теперь живет Саша с другой женщиной, и напоминает ему, что он полное ничтожество. Картинка получалась гротескной, напоминающей отрывок дурного сна.
– Просто звоню ему с разных телефонов, благо подруг и знакомых у меня много, а потому он не знает, что это именно я, и говорю ему в самое ухо, что он – урод, ничтожество, бросил слепнущую жену, оставил ее на произвол судьбы и что его ждет страшная расплата. Он всегда был эгоистом, твой Сашка. Мерзавец! Знаешь, иногда мне хочется встретиться с ним и плеснуть ему в глаза кислотой. И посмотреть, как он будет корчиться… Как он ослепнет!
– Не надо, Соня. – Валентина нащупала ее руку и крепко сжала. – Это нехорошее чувство, и желание тоже скверное. Опасное. Даже в мыслях не надо этого делать. И вообще, мне же никто кислотой в глаза не плескал… Просто у меня судьба такая.
– А я считаю, что это у тебя от нервов.
– Не говори глупости, пожалуйста. Мало ли людей нервничают?
– Он всегда изменял тебе, и ты это отлично знала. Знала и не разводилась с ним.
– Теперь разведусь. Недолго уже осталось. Три дня, и все.
Сказав это, она почувствовала, как глаза ее, почти мертвые, как ей теперь казалось, наполняются слезами. Развод! Она всегда боялась развода. Всегда боялась остаться одна. Словно чувствовала, что одиночество грозит ей неминуемой смертью. А как же иначе? Разве сможет она выжить в этом сложном мире без глаз? Вместе со зрением она потеряла не только мужа, но и профессию, возможность содержать себя. Пособие… Это смешные деньги, на которые невозможно существовать.
И, словно прочитав ее невеселые мысли, Соня сказала:
– А деньги я тебе найду. Я уже в два фонда обратилась. У многих известных и богатых людей была, обещали помочь.
Валентина чувствовала, что Соня лжет. Но она делает это, чтобы успокоить ее, чтобы ее жизнь наполнилась хотя бы какой-то долей надежды.
«Я живу в темноте, – думала она. – В кромешной темноте, и выхода из этой темноты нет и не будет». И никто не даст ей, молодой еще женщине, денег на операцию. Сумасшедших нет. Все считают деньги. У всех, кто имеет деньги, есть свои близкие и друзья, которым нужно помогать. И так уж сложилась жизнь, что ее всегда окружали люди практически бедные – учителя-коллеги, почти нищие подруги…
– Главное в твоем положении – не раскисать! Если раскиснешь – все, тебе конец, – произнесла Соня, и Валентина услышала, как дрожит ее голос.
– А мне и так уже конец. И зачем ты со мной возишься? – прошептала она, глотая слезы.
– Ну, ты даешь, подруга! А как же я? Разве я тебя брошу? Да если бы у меня не было семьи, я бы с тобой жила, помогала бы. Но у меня, сама знаешь, муж, дети. Уф, не знаю, как все сложится… Может, и позвонит кто-то, к кому я обращалась.
Валентина почувствовала какое-то движение в воздухе, до нее донесся аромат куриного бульона, и она поняла, что Соня поставила перед ней тарелку с супом.
– Вот, бери хлеб и ешь. Тебе надо хорошо питаться, чтобы подготовиться к операции.
– Соня, прекрати сейчас же! Какая операция?! О чем ты? Зачем ты обманываешь меня?
– Просто я верю…
Валентина представила себе Соню. Полноватую молодую женщину, блондинку с мелкими кудряшками на круглой голове. В цветной вязаной жилетке и джинсах. Хотя какая уж сейчас жилетка, когда на улице такая жара. Наверное, она надела один из тех сарафанов, которые сшила сама.
– Ты в сарафане? – попыталась она угадать.
– Да. Откуда ты знаешь? – быстро спросила Соня. – Ты что, увидела меня?
– Нет, просто подумала, что в такую жару ты наденешь либо голубой, либо желтый сарафан.
– Желтый, – со вздохом ответила Соня. – Ты почему не ешь?
– Аппетита нет.
– А ты заставь себя. Вот, бери ложку… – Соня вложила ей в руку ложку. – Ешь, говорю тебе! Ну что ты как маленькая?
В дверь позвонили.
– Кто это? – насторожилась Валентина и почувствовала, как в животе образовался ледяной ком. Это страх. Она так и представляла себе страх – это овальный ледяной ком, тающий где-то внутри и обжигающий своим холодом внутренности. И еще – тошнота.
– Сейчас посмотрю. Что ты так напряглась? Да мало ли кто пришел?
– Может, Саша? Может, он забыл что-то?
– Да, да, ты ему все вещички отдай, телевизор, ковер, постельное белье. Серебряные ложки… Все отдай! Я сейчас покажу ему и рубашки и ложки!
Она знала, что Саша забрал не все вещи. Сбегая от ослепшей жены, он так спешил, что оставил половину вещей. А потом звонил и просил, чтобы она отдала ему телевизор, который ей как бы теперь и не нужен, и компьютер.
Тело Валентины, обратившейся в слух, напряглось так, что заныли плечи. Кто пришел? Ну почему она ничего не слышит? Саша это или нет? А может, это из жилконторы, пришли пригрозить в очередной раз, что ее выселят из квартиры? Говорят, сейчас имеют право это делать, если человек много должен по квартплате.
До нее доносились обрывки очень тихого разговора. Ну, точно, это из жилконторы, и Соня наверняка делает посетительнице (там работают одни женщины) знаки, чтобы та говорила потише, чтобы Валентина не услышала, не расстроилась. Словно она не понимает, что после всего, что с ней произошло, сюда могут наведываться люди, настроенные исключительно против нее. Кроме самой Сонечки, конечно.
– Хорошо, я сейчас ее позову, – услышала она уже отчетливый и вполне нормальный голос Сони.
Она почувствовала, как Соня подошла к ней. Подруга тяжело дышала, словно только что быстрыми шагами поднялась по лестнице.
– Валентина, там к тебе пришли и хотят, чтобы ты показалась… А еще нужен твой паспорт. Я должна показать этому человеку твой паспорт.
– Соня, – Валентина судорожным движением схватила ее за плечо. – Сонечка, это по поводу квартиры?
– Нет, успокойся.
– Ты снова успокаиваешь меня? Скажи, это из-за квартплаты? Меня хотят выселить? Ну, пожалуйста, ответь мне, скажи правду, я же должна знать!!!
– Говорю же: нет!
– Если это из-за долгов, то я снова прошу тебя о том, о чем уже говорила. – Валентина перешла на шепот. – Вы можете всем семейством переехать ко мне, а свою квартиру сдавать. Я же говорила тебе! Таким образом мы решим сразу все проблемы: у вас появится большая квартира, где вы сможете жить всем семейством, и деньги. И я буду при вас…
– Валя! Прошу тебя, успокойся! Клянусь тебе, что это не из-за долгов. Это совсем другое. Правда, я еще не совсем поняла, кто именно прислал этого человека. Идем, вот твой паспорт, я должна его предъявить. Скоро тебе все объяснят. Ну, идем же, ничего не бойся!
– Надеюсь, никто не отберет у меня квартиру? Не продаст ее?
Даже от этих слов ей стало не по себе, словно в ее замутненном сознании они могли материализоваться и превратиться в парочку потенциальных покупателей, поджидавших ее на пороге.
– Пойдем, и ничего не бойся.
Соня буквально за руку вывела ее из комнаты. И Валентина тотчас почувствовала запах хороших мужских духов.
– Здравствуйте, Валентина, – услышала она совсем близко от себя приятный мужской голос. – Ваша фамилия Ступникова?
– Здравствуйте. – Голос ее от волнения осип. – Да, я Ступникова. А вы кто?
– Я принес вам приглашение на свадьбу одной вашей знакомой. Вот. – И в руках ее оказалась, как она поняла, большая гладкая открытка.
– А паспорт? Паспорт зачем?
– Я должен был удостовериться, что вы – это вы, – ответил человек уклончиво.
– Что за подруга? Как ее зовут?
И вдруг она поняла, что даже это не имеет уже никакого значения, хотя бы потому, что она не сможет прийти на свадьбу. Просто не сможет, и все. Потому что она – слепая. Она никогда не посмеет так отдалиться от дома. Ведь не во дворе же ее дома находится ресторан, где какая-то ее подруга будет праздновать свою свадьбу!
– Но я не смогу… Думаю, моя подруга просто не знает, что я ничего не вижу. Почти не вижу. И ее не увижу.
– Валя, почему ты не спросишь, как зовут твою подругу?
– Соня, ну ты-то должна все понимать! Если она выходит замуж, значит, это какая-то молоденькая учительница, которая совершенно случайно вспомнила обо мне.
– Анна. Ее зовут Анна, – сказала Соня. – Анна Ледникова.
– Ледникова? Сейчас я ее что-то припомнить не могу, но потом обязательно вспомню. Анна Петровна, может? Но у нее фамилия – Штейн. Аня… Соня, прошу тебя, не мучай меня! Я непременно вспомню Аню Ледникову, но смысл-то в этом какой, если я все равно никуда не поеду?
– Я заеду за вами, – услышала она все тот же приятный мужской голос. Она даже представила себе хорошо одетого, интеллигентного вида мужчину в светлом костюме. Почему в светлом? Может, потому, что сейчас лето и в черном костюме ему было бы жарко?
– Вы? Заедете? Вы что – жених?
– Нет, я друг семьи, если можно так сказать. И я доставлю вас на свадьбу в лучшем виде.
– Соня, ты слышишь? Посмотри-ка и его паспорт… Что-то я боюсь! И Анну Ледникову я вспомнить не могу, и вас тоже не знаю, во всяком случае, ваш голос мне не знаком. Вас как зовут?
– Извините, но Валентина сильно нервничает… – попыталась заступиться за подругу Сонечка.
– Не вопрос. Вот мой паспорт.
– Гурьев Дмитрий Петрович, – прочла вслух Соня.
– Гурьев? – эхом отозвалась Валентина. – Впервые слышу!
7
– Правильно, Глаша, я тоже не верю в подобные совпадения. Позвони Мирошкину и попроси его просмотреть сводки за прошлый год, выясни фамилии людей, о пропаже которых их близкие заявили шестнадцатого июня и в районе этой даты, ну, ты понимаешь. Может, где-то в Саратове опустилась инопланетная тарелка?
– Лиза, тебе все шуточки? Какая-то ты сегодня несерьезная, – покачала головой Глафира. Она сидела за письменным столом Лизы, в офисе, и разглядывала падавшие за окном снежинки. – Все-таки человек пропал, вдовец, к тому же – инвалид.
– Я помню его. Довольно симпатичный парень. Правда, выглядел он гораздо старше своих лет. Но ты права. Он не мог вот так взять и исчезнуть, даже не предупредив Агишина. Это неестественно, особенно если учесть все то, что ты мне рассказала о том, как Агишин помогал этому гардеробщику. Нет, здесь действительно что-то не так. И дети. Куда делись дети? Один-то человек мог исчезнуть. В конце концов, его могли просто убить…
– Лиза!!!
– …а тут – трое детей, – Лиза словно и не слышала Глафиру. – Не мешало бы выяснить, нет ли детей по фамилии Трубниковы в каком-нибудь интернате или детском доме? Знаешь, у этого гардеробщика просто нервы могли не выдержать, и вот он, сдав детей на попечение государства, покончил с собой. А что?
– Какая же ты жестокая все-таки, Лиза, – упрекнула ее Глафира. – Нет бы предположить что-нибудь не такое страшное…
– Да ты пойми, Глаша, что от моих версий все равно ничего не изменится, но не забывай также, что я практически каждый день сталкиваюсь с убийствами, самоубийствами, человеческими подлостью и слабостью в различных проявлениях. Поэтому лучше уж вообразить самое худшее, чтобы потом, если окажется, что я ошиблась, вздохнуть с облегчением.
– А что мы с Верой Нечаевой будем делать?
– Понятия не имею, – отозвалась беспечным тоном Лиза. – Попытаемся ее поискать. Надо опросить всех общих знакомых Нечаевой, Халина и Наумова. Может, кто-то что-нибудь и скажет. Работать надо, Глашенька, работать!
Выпив чашку кофе, Глафира позвонила следователю прокуратуры Сергею Мирошкину. Так сложилось, что вот уже пять лет они – Сергей и Лиза – зачастую вели параллельные дела и оказывали друг другу всяческую поддержку. Вот и сейчас Глафира знала, что он сделает все от него зависящее, чтобы помочь в поиске Веры Нечаевой.
– Сережа, привет, это Глафира.
Она пересказала ему суть проблемы, и он обещал перезвонить, как только что-нибудь выяснит. Сама же Глафира, чтобы не тратить время зря, отправилась в контору «Железный двор» (внизу таблички под русским названием было красиво выведено английскими буквами «Iron court»), где, по информации сожителя Нечаевой, Халина, еще полгода тому назад Вера мыла полы.
Скромный офис и какая-то пришибленная секретарша в открытом цветастом платье, играющая в компьютерную игру – падающие цветные шарики. Занятие для дебилов.
– Вера Нечаева? Да, была у нас такая уборщица.
Секретарша (ее звали Лена), не в пример многим другим секретаршам, с которыми Глаше приходилось иметь дело, с удовольствием отвлеклась от игры и с воодушевлением приняла участие в разговоре:
– Я слышала, что она пропала. Исчезла. Но сейчас исчезает такое количество людей!
Окно в приемной было открыто, и голос молодой девушки, вполне довольной своей жизнью, накладывался на уличный шум, шелест листвы, звуки города. Тихая мирная обстановка, никак не вяжущаяся с темой разговора. Ведь пропал человек. Исчез. Возможно, умер!
– Чем занимается ваша контора?
– Черным металлом. Правда, говорят, что мы скоро закроемся, но пока еще мы на плаву.
Глафира поняла, чем занимается «Железный двор». Это на их площадки стягивается огромное количество бесхозного металла. Это к ним алкаши-мародеры несут медные кладбищенские таблички, оградки, это для них обрываются электрические провода…
– Вы не могли бы рассказать мне что-нибудь ценное о Вере Нечаевой? – спросила она.
– Конечно, могу. Вера была очень приятной молодой женщиной. Она чисто прибиралась у нас, даже оставалась допоздна после корпоративов. Тихая, незаметная женщина. А еще – очень несчастная. Она хоть и замазывала свои синяки пудрой, но все равно ведь все видели, что ее бьют. Это в теплое, солнечное время года ей хорошо было ходить в темных очках, чтобы спрятать разбитое лицо, а зимой… Не представляю, как она мыла полы на лестницах! Между прочим, она была красивая, это многие отмечали. И не понимали, зачем она продолжает жить со своим пьяницей-мужем. Да она при желании могла бы выйти замуж за хорошего человека!
– Лена, вспомните, пожалуйста, последние ее дни, которые она проработала у вас, может, случилось что-то, что вы запомнили? Какой-то звонок, обрывок разговора, может, она сама вам что-то рассказала…
– Вообще-то она ничего о себе не рассказывала. Да и что ей можно было рассказать, если ее любовный роман был, как говорится, налицо? Вернее, на лице. Нет, ничего она не говорила. Ни с кем по телефону не разговаривала, так, чтобы я слышала. Но некая особенность мне запомнилась. Понимаете, Вера всегда была какая-то потухшая, грустная. Оно и понятно, чему тут радоваться, когда тебя твой мужик бьет? А незадолго до своего исчезновения она ходила в каком-то приподнятом настроении. Улыбалась. И даже губы у нее были накрашены!
– Может, у нее возник роман с кем-нибудь из ваших работников?
– Нет, не думаю. Здесь, в офисе, работают в основном женщины, а мужики пашут на площадках да в разъездах бывают… Нет, я бы тогда заметила. Но что-то в ее жизни произошло, это точно. Я даже подумала – уж не нашла она себе хорошую работу?
– Но почему вам в голову пришла мысль только о работе? Почему, к примеру, вы не подумали, что она встретила подходящего человека?..
Глафире почему-то хотелось, чтобы счастливое лицо женщины связывалось в первую очередь с переменами в ее личной жизни. Это было бы естественнее. Но вот и секретарша говорит почему-то про работу. Как будто бы это и есть великое женское счастье!
– Просто у Веры было такое нежное лицо, она, чувствовалось, была интеллигентной, начитанной женщиной, но ей приходилось мыть полы в комнатах, на лестницах, в туалетах. Мы все понимали, что это как бы временное ее занятие, рано или поздно она все же найдет более приличную работу. Вот поэтому, когда я увидела, что она радуется чему-то, сразу подумала именно о работе. Да, знаете, почему я не подумала о том, что в ее жизни появился другой мужчина? Да потому, что она так много и долго терпела издевательства своего мужа и не уходила от него, поневоле думалось, что она – однолюбка, понимаете? Что она в принципе не может полюбить другого мужчину. Она была как бы олицетворением той самой русской женщины-мученицы, жертвы, всю жизнь терпящей унижения от своего мужа-тирана. Вот в Штатах, к примеру…
Глафира слушала рассуждения секретарши о невозможности подобной ситуации с домашним насилием в другим странах вполуха. Жаль, думала она, что ничего нового о Вере Нечаевой она так и не узнала.
– Подождите… Кажется, я вспомнила! Она купила новое платье. Очень красивое. И примеряла его тут, у меня в приемной, в обеденный перерыв.
– Так, может, это и было причиной для ее хорошего настроения? – вяло предположила Глафира.
– Наверное, да. Но все равно я подумала тогда, что платье это она купила не случайно, она собиралась куда-то в нем пойти…
– Устраиваться на новую работу?
– Ну да.
– Может, она все-таки что-то сказала, кружась перед зеркалом?
– Постойте. Надо вспомнить…
Секретарша закрыла глаза, и Глафира увидела, как затрепетали ее длинные, тщательно накрашенные ресницы. В сущности, Лена была очень привлекательной девушкой, да и сердце у нее было добрым. Интересно, какие отношения ее связывают с хозяином этого «железного двора»?
– Знаете, она говорила что-то про подарок. Да, точно, – Лена подняла указательный пальчик кверху и поднесла его к своим накрашенным губам, как припечатала. – Она спросила меня, что лучше – миксер или кофеварка? Вот, точно! И как это я тогда не обратила на это внимания? Да она наверняка собиралась к кому-нибудь на день рождения, потому и радовалась, бедняжка. И платье купила!
– А к кому, к кому же она собиралась?
– Не знаю, – сморщила носик Лена, явно сожалея, что не может помочь посетительнице, вернее, представительнице прокуратуры, как было указано в самопальной ксиве Глафиры. – Иначе я бы запомнила.
– Может, она дружила, общалась с кем-то из вашего коллектива?
– Нет, ни с кем. Только со мной иногда разговаривала.
– Значит, беседовать с остальными – бесполезно?
– Абсолютно.
– Ну что ж, спасибо, Лена, вы мне все равно помогли.
– Заходите.
– Вот трубу найду, большую, тяжелую, мелиоративную – тогда и зайду, – улыбнулась Глафира, распрощалась с секретаршей и вернулась в машину. Было жаль потраченного времени – ничего существенного о Вере Нечаевой ей так и не удалось узнать.
Она достала блокнот, где был записан адрес пропавшего гардеробщика-швейцара, Бориса Трубникова, и поехала навестить его соседку, еще не так давно присматривавшую за его детьми.
По дороге она подумала почему-то, что в отсутствие хозяина квартиры эта самая соседка вполне могла сдавать ее и получать за это деньги. Если, конечно, у Трубникова – уже после его исчезновения – не обнаружились какие-нибудь родственнички.
Все, что ее интересовало, она узнала от двух сидевших на залитой солнцем скамейке пенсионерок – этого вечного кладезя чистейшей воды информации. Женщины, оказывается, были очень хорошо знакомы с Борисом, знали и жалели его детей и до сих пор не могли прийти в себя после исчезновения целого семейства.
– Скажите, кто-нибудь писал заявление о пропаже Бориса и его детей? Ну, может, какие-нибудь родственники, друзья? – спросила у них Глафира.
Они не знали, а сами, понятное дело, в милицию не обращались.
– Об этом вам лучше всего спросить Свету, соседку его, няньку его детей. Она, кстати говоря, утром вернулась с ночной смены, так что дома.
– Что за человек эта Света?
– Одинокая молодая женщина. Мужиков к себе не водит. Спокойная, работящая. Она была очень привязана к детям, жалела Бориса, но никаких отношений между ними, если вам это интересно, у них не было. Во-первых, Борис тогда еще не отошел после смерти жены, Любаши, которую он сильно любил, во-вторых, Света тогда встречалась с одним человеком… правда, потом они расстались, выяснилось, что он женат. Вот так.
Свету она, конечно, разбудила. Розовое после сна лицо, растрепанные короткие волосы и удивленный взгляд.
– Вы ко мне?
Казалось, Света удивилась так, словно к ней никогда и никто не приходил прежде. Глафира вспомнила характеристику соседок – мужиков к себе не водит. Значит ли это, что Светлана придерживается настолько замкнутого образа жизни, что не принимает вообще никого? Даже подружек? Что ж, и такие люди встречаются. Как правило, люди замыкаются после перенесенных ими тяжелых душевных травм.
– Меня зовут Глафира Кифер. Я – помощник следователя прокуратуры и хотела бы поговорить с вами об исчезновении целого семейства, очень хорошо вам знакомого.
– Проходите, – Светлана смиренно отошла в сторону, впуская посетительницу. Вот так же смиренно, подумалось Глаше, она впускала в свою жизнь беду. – Чаю хотите?
За чаем беседа пойдет легче. Глаша кивнула головой.
– Как вы думаете, куда же делся Борис Трубников со своими детьми? – спросила она.
– Вот понятия не имею, – пожала плечами Светлана.
На вид ей можно было дать лет тридцать с небольшим. Свежая чистая кожа, блестящие волосы, хорошие зубы. Вот только взгляд взрослой, уставшей женщины. На Светлане был легкий голубой халатик, настолько просторный, что можно было бы даже предположить, что она беременна.
– Вам уже, наверное, доложили, что я присматривала за детьми Бориса? – спросила Света. – Чудесные дети, знаете, какие-то породистые, что ли. Умнички, спокойные, с ними практически не было хлопот. Что Петя, что Машенька или Саввочка. Я так к ним привязалась!
– На какие средства Борис содержал семью?
– Он работал гардеробщиком в одном заведении, и еще хозяин ему помогал. И денег подбрасывал, и наказал кому-то из своих работников каждый вечер собирать ему целый пакет еды. Иногда это была готовая еда, иногда – полуфабрикаты, замороженное мясо. Не говоря уже о сухих пайках – макароны, там, рис, мука… Я же покупала им молоко. Борис был замечательным человеком, но… Как бы вам это сказать… Страдальцем, что ли. У него было такое лицо… Глаза печальные, как у бассет-хаунда. Он с трудом заставлял себя улыбаться на работе. А ведь ему по штату, что называется, полагалось встречать гостей с улыбкой, помогать им раздеться и прочее.
– А что произошло с его женой?
– Она простыла, подхватила воспаление легких и сгорела буквально за неделю. Молодая женщина, очень красивая. Дети все, кроме Саввочки, на нее были похожи.
– Светлана, почему вы говорите об этой семье в прошедшем времени?
– Не знаю. Но уж, во всяком случае, не потому, что считаю их погибшими! Я предполагаю, что они все вместе отправились куда-нибудь в сельскую местность. Возможно даже, в Иловатск, где господин Агишин собирался открыть колбасный цех.
– Вы были там?
– Нет. Если бы он хотел – сказал бы. Я никому не собираюсь навязываться! Даже Борису. К тому же надо учитывать, в каком состоянии он находился после смерти жены. Это его решение, и я его уважаю.
– А как же дети? Неужели вы не скучаете и вам не хочется их увидеть?
– Хочется. Но, повторяю, я не хочу никому навязываться. Я уже думала об этом, и не раз. Посудите сами. Вот я приезжаю, к примеру, в Иловатск, вижу Бориса, и что он подумает обо мне? О молодой женщине, незамужней, одинокой, которая нагрянула к нему туда, где он спрятался от своей прежней жизни? Подумал бы, что я влюбилась в него без памяти и вдруг приехала – мол, смотри, как я тебя люблю!
– А вы не любили его?
– Нет, я просто относилась к нему, как к хорошему человеку, нуждавшемуся в помощи. Мы с ним отлично ладили, но не более. Я не испытывала к нему никаких чувств, кроме дружеских, честно! И у нас с ним никогда и ничего не было, хотя ситуации, при которых это было возможно, возникали часто, уж поверьте. Мне даже приходилось неоднократно ночевать в их доме, особенно когда болели дети. Я и еду готовила, если это требовалось. И убиралась. И стирала, если, конечно, это можно назвать работой – машинка-то сама крутится. А вот на глажку времени совсем не оставалось.
– Я поняла вас. И еще вопрос, Света. После того как они исчезли, вы не обращались в милицию?
– Нет. Понимаете, такого не может быть, чтобы семья из четырех человек исчезла каким-либо криминальным образом! Я сразу поняла, что они куда-то уехали.
– Вы поняли это по тому, в каком состоянии они оставили квартиру? Ну, там, к примеру, отсутствие вещей, чемоданов, документов?
– И потому тоже. Квартира не выглядела разгромленной. Видно было, что люди собирались, укладывались… Меня единственно, что удивило, – Борис не продавал квартиру и даже не пытался этого сделать. Откуда у него деньги на то, чтобы начать новую жизнь? Ведь там, куда он уехал, нет господина Агишина, я имею в виду хозяина ресторана, который помогал Борису все последние месяцы после смерти его жены. И еду на блюдечке ему тоже никто там не принесет. Где и каким образом он раздобыл деньги на первое время? В голову мне приходила только одна мысль на этот счет – предположим, он сдал квартиру на длительный срок и получил с жильцов плату. Я ждала, что вот-вот в квартире кто-то поселится, и тогда я узнаю правду! Но прошло полгода, а квартира так и стоит пустая. Представляете, даже ко мне приходили и спрашивали – не могла бы я дать ключи от этой квартиры и пустить туда постояльцев. Люди же знают, в каких отношениях мы были с Борисом, они могут предположить, что у меня остались ключи…