Неудержимолость

© ООО «Издательство АСТ»

© Стефания Данилова, текст

Я бы хотела посвятить эту книгу:

Маме

Саше Кит

Ми Минор

Лукомке

Светотьме

Веронике

Вале

за неудержимолость в них самих

Поэтический шизофреник

А они дискутируют, снова меня ругая:

«Почему ты вчера была громче, сегодня тише?

Почему ты сегодня – одна, а вчера другая?

Это кто-то вместо тебя говорит и пишет?»

Мой диагноз – поэтический шизофреник.

Я не знаю, какое из альтер-эго завтра

вдруг откроет глаза.

И первым из озарений

для него станет то,

что оно – это тоже автор,

говорить из меня – это все, что оно умеет.

Ваше дело считать его правым или неправым.

И оно говорит, пока всё во мне немеет.

И оно как никто имеет на это право.

Пусть одна будет грубой, другая поёт помягче.

Третий влюбит в себя обеих случайных встречных.

В этом хоре нет голоса, который бы был обманчив.

Об актёрстве и лжи не может здесь быть и речи.

Каждой твари по паре; я – Ной своего ковчега:

каждой твари по голосу собственному и стилю.

Звукореж негодует на сорванном саундчеке,

но уже и его сомнения отпустили,

что мои альтер-эго не так уж огнеопасны.

Как сказать обо всем и сразу в одной личине?

Как их всех отпустить, когда это так прекрасно —

я мужчину могу понять, обретясь в мужчине?

Я могу быть вдовой, преступником и ребёнком,

не закончив ни театралки, ни МХАТа, к счастью.

Эквалайзер не подстрижёшь под одну гребенку.

Плюс на минус дает звезду путеводной масти.

Право голоса, как известно, давно в кавычках.

Но кто нам запрещает право многоголосья?

Мы идем на чистейший свет по дурной привычке.

И за нами смыкается прошлое,

как колосья.

Синий цвет

Я – синий цвет.

Я – небо. Я – вода.

Восток, платочек, птица Метерлинка,

упавшая на платьице былинка.

Я – то, чего Ты ждал.

Иди сюда.

Я – иконопись,

уайльдовский чулок,

авантюрин,

забвение и память!

Я – тень, что опадает на чело,

я – поцелуй

бескровными

губами!

Я – блюз, циан,

берлинская лазурь,

осенние есенинские строки!

Я – сон.

Я – ни в одном Твоём глазу.

Я – взгляд

в Тебя,

недремлющий и строгий.

Я – алкоголь,

во мне процентов – сто,

испей Меня

и окажись со Мною!

Я в наэлектризованном пальто

исполнена

немой

голубизною!

Я – море,

я взволнована, заметь!

Я – холст слепого импрессиониста!

Я – лёд в бокале,

пламень и синистер!

Еще не жизнь, но и уже не смерть.

Я – бирюза,

сапфир,

аквамарин,

я – медный купорос, кобальт, индиго!

Височной жилкой бьющаяся дико!

Смотри в Меня!

Смотри в Меня!

Смотри!

Я самым синим пламенем горю —

на мне горят

Твои прикосновенья.

Прошу Тебя,

останови

мгновенье! —

– …Я из Тебя

Бессмертье

сотворю.

Снег

московской квартире на Измайловской

и страху, который там

перебираю ворох бумаг, вещей, на

коих лежит печать прошлогодней пыли

это – мои мертвецы, и они – священны

как минимум тем,

что азбучно жили-были

эта открытка – аж из владивостока

этот конверт летел из калининграда

в чем смысл письма, если оно жестоко

тем, что спустя полгода

уже – неправда?

в чем суть флакона, если духи́ в нем – ду́хи,

в чем соль еды,

если она без соли?

что восстает под пальцами из разрухи

на пепелище сломанной антресоли?

я,

из вещей

вещая самой себе же

страшные сказки о прошлогоднем некто

воздух заходит в комнату стыл и бежев,

напоминая

о возвращеньи снега

снег подрисован рядом из ниоткуда

и засыпает кладбище шесть на девять

я ничего не хочу,

ничего не буду

я ничего не могу с этим снегом сделать

найдены силы запаковать обратно

письма, тетрадки, старенькую мобилу

пусть они – ложь,

но для меня-то – правда!

запаковать обратно, зарыть в могилы

снег отступил на трех хромоватых лапах

стукнул сентябрь на циферблате неба

у крови, былого и снега – единый запах

я больше не сплю.

я жду возвращенья снега.

Первое осеннее письмо для

Прожить двадцать лет – и не видеть родимого города.

Бродить в одиночку. С собой разговаривать матерно.

За воздух держась как за ручку. Ведь мы же не гордые.

Мы можем прожить до полтинника дома и с матерью,

где пёс громко лает в прихожей, и кушать нам подано.

Но всё же есть смысл обратиться к другой хрестоматии.

Ведь я не таков. Я уже говорил это ранее.

Мне хочется петь, только без адресата нет голоса.

И сердце стучит – на кого-то, по-прежнему крайнего,

и вновь ерундовину пишут газетные полосы.

…Идущая в гости к кому-то не знает заранее,

насколько близки скоро станут глаза, губы, волосы

хозяина дома, который, возможно, не ждал её,

но вскоре научится ждать. У меня – получается.

Вложить двадцать чёртовых лет! – в поезда запоздалые,

а после спросить, отчего ж мое сердце печалится?

Мы городу смотрим в глаза изумленно-усталые,

и чувство крепчает пуэром в фарфоровой чайнице.

В сгоревшем театре опять поднимается занавес

над тайной, что зрителям всем раскрывать я не вынужден.

С подачи твоей Петербург открывается заново.

Он в цвете, он в самом цвету. Значит – стоило, видишь

ты? —

прожить двадцать лет, чтобы сердце, которое замерло,

забыло кого-то семь раз, чтобы вспомнить – единожды.

Война объявлена

Вы не рады мне.

Будто я – террористка с бомбой

и подброшу ее Вам в сумку, что на плече.

Или с ног собью

хитромудрым японским комбо.

Потому что я в шапке,

как у Команданте Че.

Я гораздо хуже

всяких там террористок.

Я готовлю Вам лично атомную войну.

Мои люди

под видом скромненьких интуристок

пробираются в Вами созданную страну.

Вот сидите Вы, милый,

в какой-то из Чайных Ложек,

Идеальной Чашке ли, Кофешопе, – в кафе, короче.

Мои люди отрапортуют мне и доложат,

с кем Вы ели,

о чем беседовали

и прочем.

Вот Вы курите у окна,

а на Вас направлены

пара точных прицелов видеофоторужей.

А могло быть иначе.

Я знаю, что так неправильно.

Я котом Леопольдом Вам предложу жить дружно,

наши руки – для наших рук, а не взвода кольта.

И борщи я готовлю вкусно. И суп с грибами.

Вы же сами на рее вздернули Леопольда,

натянув его шкуру на

японские барабаны.

Оттого я ношу в кармане стихов гранаты

и на воздух весь мир заставить взлететь готова —

так, что нервно закурит крепкую даже НАТО.

Я Вам честь отдаю,

как корабль отдает швартовы.

Дорогой, у меня есть связи в любом отделе

и подкуплены крепко

все городские копы.

Все равно я молчу

и рою свои туннели,

и взрывчаткой любви закладываю подкопы.

Я готовлюсь к войне. И кровью пишу на белом

полотне со старославянским ятем:

«Господинъ, объявленный парабеллумъ

призывает Вас сдаться

на милость моих объятий».

Я могла бы накрыть Вас пледом, но раз Вы против,

я накрою Вас зарифмованным мной цунами.

Я устала от этих черте каких пародий.

Мы могли бы уже раз тысячу

зваться

Нами.

Вы не рады мне,

мой любимый. Да и с чего бы?

Я сегодня стреляла в стены напропалую.

Раз выходите в одиночку – глядите в оба.

У меня слишком взрывоопасные

поцелуи.

Вот Вы спите, и тьма густая, пододеяльная

жаждет новых

инициированных сближений.

Моя война за взаимность Вашу уже объявлена.

Ни один из Львов

не создан

для поражений.

Не твоя тишина

Я несколько слов для тебя написала,

где каждая строчка – смешна и страшна.

За аплодисментами полного зала

всех громче дышала твоя тишина!

Она обволакивала помещенье;

устраивалась на свободных местах.

Ты каждое слышал мое посвященье

тебе и тому, кто тобою не стал.

Я бросила исповедь в бледные лица,

и та разменялась на слезы и смех;

Как верно ты сделал, решив отдалиться,

тем самым ко мне приближая успех!

Пусть не был ни разу ты мной поцелован.

Я к вере склоняюсь, как осень к зиме,

что стоило, всё это стоило Слова,

чей блеск нестерпимый сияет во тьме.

И каждый, кто слушал, а главное – слышал,

меня и дыханье твоей тишины,

поймет, что оно с каждым разом все тише,

а строки мои почему-то слышны.

И люди, свои забывая заботы,

полюбят меня – так, как ты не сумел.

Так радуйся, как же я стану свободна,

сиянье их глаз получая взамен!

Я смело скажу, что я всё доказала,

когда, приютившись в углу у окна,

за аплодисментами полного зала

задышит уже не твоя тишина.

Nimeni nu ne va desparti

Таким, как мы, полезны время и расстояние.

Они обтёсывают все камни и поят хмелем

так, что проснувшись рядом с тобою, я не

боюсь, что мы чего-нибудь не сумели.

В шесть я играла на укулеле и на баяне.

Но вот мне двадцать: нет ни баяна, ни укулеле.

Мы не сумели сказать друг другу два наших имени

в той красоте, синеве и золоте прошлогоднем.

Я не посмею сказать «останься со мной», «люби меня» —

быть может статься, ты чудотворец. Но не угодник.

Но я посмею сказать другие слова, и nimeni

nu ne va desparti[1], поверивших в день субботний.

Таким, как мы, из воздуха ставят памятник

и дышат им. Он свеж и неиссякаем.

Пока мы бьёмся за каждый вдох тяжело и маетно.

За каждый выдох в огне безумствуем и сверкаем.

Горит свеча. Покачивается маятник

в такт музыке, не старящейся с веками.

Так заживо умерев, оживают намертво

два человека между черновиками.

Девятнадцать и четверть века

На часах было девятнадцать и четверть века.

Мир был зелен и прост, как яблоко дяди Стива.

Человек влюблён в человека, влюблённого в человека.

Неплохой пример для ретроспективы,

для бульварного чтива и золотых изданий,

для того, кто никем никому никогда не станет,

для студентки, опаздывающей на поезд,

что увёз бы её в самый белый часовой пояс.

Это было вчера. Прошедшее время – это

всё, что набело в силах переписать поэты,

вот и я – переписываю проваленный госэкзамен

год спустя, про всегда together, всегда zusammen.

Жить от любви, не умерев, как в прошлый

раз, казалось решительно невозможным.

И смотрите, живу, живу, а не в жизнь играю,

этой жизни, как Богу, нет ни конца, ни края.

Марш – пока что не Мендельсон, но уже торжествен.

А сегодня нам двадцать и двадцать шесть, мы

продолжаемся там, где дым, разговор и песня,

все становится интересней и интересней,

мы носим груз 200 так же легко и просто,

как добрейшие в мире вести. Преград для роста

не существует. Есть потолок, в котором

трещина, откуда звучит повтором

вызвавшее слёзы диминуэндо

от прорвавшего счастья.

Счастья того момента.

Not when I've got acquainted but when I've really met You.

От часов, на которых девятнадцать и четверть века,

я бегу, и впервые не задохнусь от бега.

Круг замкнулся. Альфа схватила за хвост омегу:

Человек

находит

искомого

Человека.

«Вы сказали мне „нет“ в переполненном зале…»

Вы сказали мне «нет» в переполненном зале.

Этот вечер никак не стремился к концу!

Вы молчали. Но Ваши глаза мне сказали,

что я Вам не по сердцу

и Вам не к лицу.

Я уехал, поймав побыстрее маршрутку,

недоеденный ужин оставив врагу.

Вы, мои чувства к Вам обратившая в шутку,

танцевать оставались на том берегу.

Я не видел Вас жизнь.

Я терялся в случайных

манекенах, одетых в шелка и меха,

в дорогих – но не сердцу! —

кофейнях и чайных,

я названье искал для восьмого греха.

…

Ты сказала мне «да»,

в зале осиротевшем.

Ты сказала мне молча, кивнув головой.

(если б только ты это промолвила прежде!

до момента, как Вы обратились Тобой!)

И мне нравился я,

ни в кого не влюбленный,

кроме улиц и набережных по ночам.

Ты сидишь в тишине,

запивая креплёным

грусть, бегущую темной волной по плечам.

Наши чувства, решив поменяться местами,

не учли нас самих

в этой страшной игре,

разведя нас большими ночными мостами.

Я – на том берегу.

Это – мой восьмой грех.

«я видел мир, и мириады лиц…»

я видел мир, и мириады лиц,

счастливых, грустных, мертвых и живых,

я поднимался вверх и падал ниц,

и шел вперед, навстречу мне шли Вы.

Вы без зонта под проливным дождем

спешили прочь иных касаться губ!

Вас постоянно кто-то где-то ждет;

зал ожиданья мне, увы, не люб!

я выбрал залу, где играет вальс,

и закружился с женщиною в нем.

шло время, я не вспоминал о Вас,

а Вы горели без меня огнем!

прошли года, хотя – всего лишь год,

день как три осени тянулся в городах!

Вы наконец уйти решили от

своей тоски и вновь прийти сюда!

я был не связан более кольцом,

я выпущен был птицею из рук,

и Ваше позабытое лицо

родней всего мне показалось вдруг!

…

теперь, когда Вы были так близки,

как блеск ножа смертельного во тьме,

страницей загибаюсь от тоски

и остаюсь один в своей тюрьме,

здесь нам обоим не о чем жалеть!

здесь на обоях тень влюбилась в тень,

как так могла душа отяжелеть

и не взлететь в один прекрасный день!

как так могло случиться, что огонь

переметнулся вдруг с меня на Вас?

когда ладонь, накрывшая ладонь,

«потом» переиначила в «сейчас»!

вот так растут в плену чужих теплиц

желанные ненужные цветы.

я видел мир,

и мириады лиц

соединяли в нас

свои

черты.

«Во мне сейчас говорит усталость, мне не под силу…»

Во мне сейчас говорит усталость, мне не под силу

перевести всю речь, что после нее осталась засохшей

глиной в моей горсти. Я из нее бы слепила Будду, каким

он видится мне во сне, но получается кукла вуду и я не

знаю, что делать с ней.

Во мне вчера говорили вирши, но замолчали наперебой,

и небеса несомненно выше, чем прибережный морской

прибой. Была б я этими небесами, была бы каждой из

чаек в нем, когда бы мне не понаписали про то, что на-

добно быть огнём, ты что, ведь это кому-то нужно, ведь

есть и путники, и дожди. Я незамужня, я бесподружна,

мной ненавидимо слово «жди».

И я б грешила напропалую, и отдавала бы за гроши

себя, истасканную и злую, зачем вам я как ловец во

ржи? Все только падаютв эту бездну, предупреждениям

вопреки, и нет, наверное, бесполезней моей протянутой

к ним руки. Вот потому ни руки, ни сердца, раз ни кола,

ни двора нема, отец нахмурен и мама сердится, что доч-

ка горькая от ума, а быть бы сладкой, а быть бы слабой и

не разыскивать по уму, но нет со мной никакого сладу

уже, наверное, никому.

Во мне сейчас говорит усталость, но ей недолго еще

толкать дурные речи свои осталось с пятиметрового по-

толка. Во мне, сама того не желая, спит сердоликовая

сова, но между делом, она живая. Она готовит свои сло-

ва. Я приготовила летом сани и для зимы запаслась огнём.

Я буду этими небесами.

Я буду каждой из чаек в нем.

Сентябрьское письмо тебе

Твой дневник мёртв с четвертого марта,

как и дом, в чьих окошках ни зги.

Как прокуренный тамбур плацкарта,

где, себя не найдя от тоски,

я звонила тебе, проезжая

петербургских окраин леса,

и большая была пребольшая

наша ночь, что длиной в полчаса.

У тебя есть веселые детки.

Ты их учишь ча-ща и жи-ши.

Понарошечку, исподволь, редко,

ненадолго, чуть-чуть, но пиши

мне о том, кто пятерку получит,

кто четверку, а кто и трояк,

расскажи, чем они меня лучше,

почему я совсем не твоя.

Отчего мне тебя, как коросту,

ноготочком с души не содрать?

Не придуман такой патерностер,

чтоб тебе предо мной замирать.

И всесильный Васильевский остров

супротив меня выставил рать

тех, кому так легко и так просто

приходить на него умирать.

Ты живешь на какой-то из линий

то ли острова, то ли руки,

хироманта они разозлили, —

я и жизни живу вопреки!

Мне не стыдно уже больше года

гнать, вертеть, ненавидеть, терпеть,

и с какого такого глагола

я пишу и живу – о тебе?

Я – плохая любовница, милый.

Оттого, что в ночи я стою

под окном, и глаза устремила

в непроглядную темень твою!

Я – хорошая смерть, мой хороший.

Домотканой, посконной, босой

я по каждой брожу из дорожек

с перерезанной рыжей косой.

По тебе я обрезала косы,

нить с тобою обрезать забыв.

Тоскоглазый, печальноволосый!

Мне ль свое деревцо – на гробы,

на лохань, на последнюю парту?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

nimeni nu ne va desparti – никто не разлучит нас (румынский)