Пока течёт Босфор

Глава 4. Без причины

В субботу утром дом Демиров был особенно тихим.

После больших семейных вечеров в нём всегда наступала странная пустота. Накануне комнаты были полны голосов, запахов, шагов, просьб, чужих пальто в холле и чашек, которые Фатма не успевала уносить. А на следующий день всё исчезало. Оставались только идеально расставленные кресла, свежие цветы на столах и еле заметная усталость в лицах тех, кто жил в этом доме постоянно.

Лейла проснулась позднее обычного, но не почувствовала отдыха. Сон был тяжёлым, с обрывками разговоров, в которых Селим смотрел на неё слишком внимательно, мать произносила слово «каприз», а Эмир стоял у служебной двери с коробками в руках и будто собирался уйти не из дома Демиров, а из её жизни вообще.

Она долго лежала, не открывая глаз.

Ей не хотелось вставать.

Не хотелось завтракать с семьёй.

Не хотелось отвечать на вопросы.

И особенно не хотелось смотреть на мать, потому что после вчерашнего разговора между ними осталось нечто невысказанное. Не ссора в прямом смысле — у Демиров ссоры редко выглядели как ссоры. Никто не хлопал дверью, никто не кричал, никто не говорил слов, за которые потом просили прощения. Но воздух после таких разговоров становился другим: вроде бы всё как прежде, только любое слово могло задеть.

Лейла всё-таки встала, умылась, собрала волосы и спустилась вниз.

В столовой сидели только Зехра и Керем. Отец уже уехал по делам, Мурат, как сказала Фатма, был в кабинете и разговаривал по телефону.

Зехра пила чай и просматривала сообщения. Когда Лейла вошла, мать подняла глаза.

— Доброе утро.

— Доброе утро, мама.

Лейла подошла к ней, поцеловала руку и коснулась ею лба. Так она делала каждое утро, почти не думая. Сегодня этот жест получился чуть медленнее, будто тело помнило традицию, а душа впервые спросила, что именно она означает: любовь, уважение, привычку или просьбу быть принятой обратно после вчерашнего «нет».

Зехра мягко коснулась её щеки.

— Садись. Ты поздно проснулась.

— Я плохо спала.

— Я заметила.

Керем поднял глаза от тарелки.

— В этом доме все всё замечают. Даже когда очень стараются не замечать.

— Керем, — сказала Зехра.

— Я просто про архитектуру.

Лейла невольно улыбнулась, но мать не поддержала шутку. Она отложила телефон и посмотрела на дочь.

— Селим написал утром. Поблагодарил за вечер.

Лейла налила себе чай.

— Это вежливо.

— Он спросил, можно ли написать тебе напрямую.

Лейла остановилась.

Керем тоже перестал жевать.

— Ты дала ему мой номер?

— Он у него уже есть. Мы все в одной среде, Лейла. Но он воспитанный молодой человек, поэтому спросил через меня.

Лейла опустила ложку в блюдце. Звук получился слишком громким.

— Я не знаю, что ему ответить.

— Можно начать с простого: «Спасибо, мне тоже было приятно».

— Но мне не было приятно.

Зехра медленно выдохнула.

— Значит, напиши: «Спасибо за вечер». Это никого ни к чему не обязывает.

— Мама, каждое такое сообщение к чему-то обязывает. Ты это знаешь.

Керем посмотрел в окно, делая вид, что его здесь нет. Зехра, наоборот, выпрямилась.

— Ты слишком драматизируешь обычное общение.

— А вы делаете вид, что оно обычное.

Мать посмотрела на неё не сердито, а устало. От этой усталости Лейле стало больно, но отступать она уже не могла.

— Я не прошу тебя принимать решение сегодня, — сказала Зехра. — Я прошу тебя не закрывать дверь перед человеком, который относится к тебе с уважением.

— Я не закрываю дверь. Я просто не хочу, чтобы меня к ней подводили каждый день.

Зехра взяла чашку, сделала глоток и на несколько секунд замолчала. Лейла знала эту паузу: мать выбирала, продолжить или сохранить мир хотя бы до обеда.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Ответишь, когда будешь готова.

Это прозвучало мягко. Почти уступчиво.

Но Лейла понимала: теперь её готовность будут ждать.

И измерять.

После завтрака она поднялась к себе и открыла телефон. Сообщение от неизвестного номера было коротким:

«Лейла, добрый день. Это Селим. Спасибо за вчерашний вечер. Надеюсь, я не был слишком навязчив».

Она прочитала его дважды.

Потом третий раз.

В сообщении не было ничего плохого. Оно было аккуратным, уважительным, почти деликатным. Именно таким, какое должен был написать хороший парень после семейного ужина. Лейла попыталась представить, как Дерья прочитала бы его вслух — с трагическим вздохом, с насмешкой, с фразой: «Он даже пишет правильно, это катастрофа».

Лейла набрала ответ:

«Добрый день. Спасибо за сообщение».

Посмотрела на фразу и стерла.

Набрала:

«Ты не был навязчив».

Снова стерла.

В итоге просто заблокировала экран и положила телефон на стол.

Она не хотела отвечать.

Но гораздо больше её испугало другое: вместо того чтобы думать о Селиме, она думала о том, сказал ли Эмир что-нибудь после вчерашнего визита. Посмеялся ли над их домом Бурак. Рассказал ли Айше, как Лейла стояла в холле и зачем-то защищала доставку от собственного брата.

Она подошла к окну.

Босфор был спокойным, почти неподвижным. В утреннем свете вода казалась чистой и холодной. С этого расстояния город всегда выглядел цельным, будто в нём не было ни бедных кварталов, ни тесных лавок, ни людей, которые устают к вечеру так, что засыпают на стуле.

Лейла вдруг подумала, что её дом умеет делать с миром странную вещь: он превращает всё, что далеко, в красивый вид.

В понедельник она поехала в университет.

Дерья встретила её у входа в аудиторию с двумя стаканами кофе и лицом человека, который собирается вести допрос.

— Ты не отвечала мне нормально два дня.

— Я отвечала.

— «Да», «нет», «не знаю» — это не ответы, а попытка спрятать труп разговора.

Лейла взяла кофе.

— Никакого трупа нет.

— Тогда рассказывай живого.

Они сели в конце аудитории. Преподаватель ещё не пришёл, студенты разговаривали, кто-то листал конспекты, кто-то смеялся у окна. Лейла посмотрела на дверь, потом на Дерью.

— Селим написал.

— И?

— Я не ответила.

— Почему?

Лейла пожала плечами.

— Потому что если отвечу, начнётся продолжение.

— А если не ответишь, начнётся разговор с мамой.

— Он уже начался.

Дерья покачала головой.

— Бедный Селим. Ему даже не нужно делать ничего плохого, чтобы стать проблемой.

— Вот именно.

— Он тебе совсем не нравится?

Лейла задумалась. Раньше она ответила бы сразу. Теперь почему-то стало сложнее.

— Он нормальный. Хороший. Даже добрый, наверное. Но когда он рядом, я будто вижу не человека, а всю дорогу, которую за меня уже проложили.

— А когда рядом Эмир?

Лейла резко посмотрела на неё.

— Мы не говорили об Эмире.

— Мы всегда говорим об Эмире, просто иногда называем его «пекарня», «доставка» или «я не знаю, почему думаю об этом».

Лейла отвела взгляд.

Дерья стала серьёзнее.

— Ты собираешься туда снова?

— Нет.

— Хорошо.

— Почему ты так сказала?

— Потому что это единственно разумный ответ.

— Ты сама мне говорила, что Стамбул большой и всё может быть по дороге.

— Я говорила это как плохая подруга для шутки. Как хорошая подруга я говорю: не ходи.

Лейла молчала.

— После того как он увидел твой дом, всё изменится, — продолжила Дерья. — Для него точно. Такие вещи не забывают. Ты для себя можешь придумать, что вы просто люди. Он — нет. Он видел ворота, охрану, твою мать, твоего брата. Он видел, куда ты возвращаешься.

— Я знаю.

— И всё равно думаешь поехать?

Лейла хотела сказать «нет», но слово не получилось.

Дерья посмотрела на неё внимательно.

— Тогда хотя бы не ври себе. Ты не за кунфе поедешь. Не за хлебом. Не за случайностью. Ты поедешь увидеть его.

Преподаватель вошёл в аудиторию, и разговор оборвался.

Но фраза осталась с Лейлой до конца лекции.

После занятий водитель ждал у ворот, как всегда. Чёрная машина, открытая задняя дверь, ровный голос Ахмет-бея:

— Домой, ханым?

Лейла остановилась.

Она уже почти сказала «да».

Это было бы правильно. Домой, потом сообщение Селиму, потом ужин, потом спокойный вечер, в котором никто не узнает, что она чуть не совершила глупость.

Но в этот момент ей вдруг стало невыносимо от самой мысли, что вся её жизнь устроена так, чтобы даже ошибка требовала разрешения.

— Нет, Ахмет-бей, — сказала она. — Я сегодня сама доберусь.

Водитель удивился.

— Госпожа Зехра просила отвезти вас домой.

— Я знаю. Мне нужно зайти в библиотеку. Потом я вернусь сама.

— Я могу подождать.

— Не нужно.

Он не стал спорить. Его работа была слушаться. Но Лейла видела, что он запомнил.

Как запоминали все в этом доме.

Она пошла вниз по улице быстро, почти не разбирая дороги. Дерья догнала её через минуту.

— Ты куда?

— В библиотеку.

— Лейла.

Она остановилась.

Дерья стояла перед ней с таким выражением, будто уже всё поняла.

— Я не буду тебя останавливать за руку, — сказала она. — Но скажу одну вещь. Когда человек впервые делает что-то тайком, ему кажется, что это свобода. Иногда это просто начало вранья.

Лейла почувствовала, как у неё сжалось горло.

— Я не хочу врать.

— Тогда не ври хотя бы себе.

Дерья не обняла её, не стала читать нотаций. Просто посмотрела ещё несколько секунд и ушла обратно к университетским воротам.

Лейла осталась одна.

До Каракёя она добралась не на машине.

Сначала шла пешком, потом села в трамвай, потом вышла раньше нужной остановки и какое-то время просто двигалась вместе с толпой. Ей казалось странным быть среди людей без водителя, без привычного заднего сиденья, без стекла между собой и городом. Стамбул вокруг был громче, ближе, резче: продавец спорил с покупателем у лавки, женщина поправляла платок ребёнку, двое студентов смеялись так громко, что на них обернулся пожилой мужчина.

Никто не знал, кто она.

Никто не ждал от неё правильного жеста.

Никто не называл её гордостью семьи.

И от этого ей стало одновременно легче и страшнее.

Когда Лейла подошла к пекарне, уже смеркалось. Витрина светилась тёплым жёлтым светом, стекло снова было слегка запотевшим, внутри кто-то покупал хлеб. Всё выглядело так обычно, что её собственное волнение показалось почти смешным.

Она не вошла сразу.

Постояла у двери, глядя на вывеску Kara Fırın.

Зачем она пришла?

Вопрос был простой.

И именно поэтому на него не было безопасного ответа.

Колокольчик звякнул, когда она наконец открыла дверь.

За прилавком был Бурак. Он разговаривал с пожилым мужчиной, заворачивая ему два симита. Увидев Лейлу, он на секунду замолчал, потом улыбнулся так, будто ждал развития хорошей истории и был рад, что она всё-таки продолжается.

— Добрый вечер, Лейла-ханым.

Она чуть смутилась.

— Добрый вечер.

— Кунфе понравился?

— Да. Очень.

— Я передам начальству.

— Начальству?

Бурак кивнул в сторону кухни.

— У нас начальство суровое. Иногда делает вид, что оно просто печёт.

Из глубины пекарни донёсся голос:

— Бурак.

— Вот. Даже на расстоянии командует.

Лейла улыбнулась, но улыбка вышла напряжённой.

Айше появилась из боковой комнаты. При виде Лейлы её лицо потеплело.

— Лейла-ханым? Добрый вечер, kızım. Что-то случилось?

Второй раз этот вопрос прозвучал почти так же, как в прошлый визит.

И Лейла вдруг поняла, что больше не хочет лгать.

— Нет, — сказала она. — Ничего не случилось.

Айше посмотрела на неё внимательно, но без давления.

— Тогда хорошо. Чай будете?

Лейла растерялась.

— Я не хочу вас отвлекать.

— Чай никого не отвлекает. Он как раз возвращает человека на место.

Бурак тихо хмыкнул.

— Айше-тётя лечит людей чаем. Иногда успешно.

— А тебя ничем уже не вылечить, — спокойно ответила Айше.

Лейла впервые за весь день рассмеялась почти свободно.

Из глубины вышел Эмир.

Он увидел её не сразу. Сначала сказал что-то Бураку, потом поднял взгляд — и остановился. Не резко, не театрально. Просто в его лице на мгновение исчезло всё лишнее.

Потом оно снова стало спокойным.

Слишком спокойным.

— Лейла-ханым, — сказал он.

— Эмир.

Она не добавила «бей». Сама не поняла почему.

Бурак заметил. Айше тоже. Эмир — тем более.

— С заказом всё было в порядке? — спросил он.

— Да.

— Тогда что привело вас к нам?

Вопрос прозвучал ровно, но в нём была та самая граница, которую он всё время ставил между ними. Лейла почувствовала, как остальные будто стали тише.

Она могла ответить что угодно.

Что шла мимо.

Что хотела купить хлеб.

Что мать просила узнать про следующий заказ.

Но после разговора с Дерьей любая ложь казалась слишком заметной.

— Я не знаю, — сказала она.

Бурак перестал улыбаться.

Айше медленно опустила взгляд к прилавку.

Эмир смотрел на Лейлу долго. Потом сказал:

— Это плохая причина.

— Наверное.

— Не наверное.

Он снял полотенце с плеча, положил его на стол и вышел из-за прилавка.

— Можно на минуту?

Лейла кивнула.

Они не вышли на улицу, а остановились у боковой двери, где было чуть тише. Оттуда виднелась узкая часть кухни: мешки муки, металлические формы, стол с тестом. Лейла впервые заметила, как много всего держится в этой маленькой пекарне на чьих-то руках, спинах, усталости.

Эмир говорил негромко, но прямо.

— Вам не стоит сюда приходить.

Она ожидала этого. И всё равно стало больно.

— Почему?

— Потому что вы сами не знаете зачем.

— А если узнаю?

— Тогда будет ещё хуже.

Лейла посмотрела на него.

— Вы решили это после того, как увидели мой дом?

Он отвёл взгляд. Ненадолго.

— Ваш дом просто подтвердил то, что было понятно с первого дня.

— Что именно?

— Что вы из мира, где люди могут прийти в пекарню просто потому, что им стало тесно в собственной жизни. А потом уйти обратно.

Лейла почувствовала, как вспыхнуло лицо.

— Вы думаете, я пришла развлечься?

— Я не знаю, зачем вы пришли. Вы сами только что сказали, что не знаете.

— Это не значит, что мне скучно.

— А что это значит?

Она не ответила.

Потому что он был прав: у неё не было ясного ответа. Было только чувство, которое тянуло её сюда, хотя разум и все вокруг говорили остановиться.

Эмир посмотрел на дверь, за которой Айше что-то тихо сказала Бураку. Потом снова на Лейлу.

— Я не могу быть вашим способом почувствовать свободу.

Эта фраза была сказана без злости, но она ударила сильнее, чем его холодность.

— Вы слишком много обо мне решили.

— Может быть.

— Вы даже не спросили.

— Спрошу. Зачем вы пришли?

Лейла сглотнула.

За дверью звякнула посуда. На улице кто-то громко позвал продавца из соседней лавки. Всё вокруг было обычным, будничным, реальным. И только этот вопрос вдруг сделал её беспомощной.

— Потому что здесь я не чувствую, что за меня уже всё решили, — сказала она наконец.

Эмир не сразу ответил.

В его лице что-то изменилось, но он быстро спрятал это.

— Это не про меня.

— Я знаю.

— Не уверен.

Лейла посмотрела на него почти с обидой.

— Вы всё время говорите так, будто я ребёнок.

— А вы всё время приходите так, будто не понимаете, чем это может закончиться.

— А вы понимаете?

— Да.

— И чем?

Эмир усмехнулся, но без радости.

— Вы вернётесь домой. Вас будут ждать семья, ужины, правильный парень, люди, которые переживут ваш маленький бунт и назовут его ошибкой. А я останусь здесь. И мне потом не с кем будет делать вид, что ничего не было.

Лейла молчала.

Он сказал это не жестоко. Он сказал это так, будто давно привык считать последствия раньше желаний.

— Селим не мой парень, — произнесла она тихо.

Эмир посмотрел на неё.

— Но он из вашего мира.

— Это не значит, что я его выбрала.

— Пока нет.

Слово «пока» прозвучало между ними почти как приговор.

Лейла хотела возразить, но не нашла слов. Потому что сама не знала, хватит ли ей силы не выбрать то, что за неё выберут все остальные.

Эмир первым отвёл глаза.

— Вам лучше уйти.

Она кивнула.

Не потому что согласилась.

Потому что остаться после этих слов было бы унизительно.

Когда они вернулись к прилавку, Айше сразу всё поняла, хотя ничего не спросила. Она только взяла маленький бумажный пакет и положила туда два симита.

— Возьмите, kızım.

— Не нужно.

— Нужно. Вы всё равно пришли в пекарню. Из пекарни с пустыми руками не уходят.

Лейла хотела отказаться, но в голосе Айше было столько простой доброты, что сопротивляться стало невозможно.

— Спасибо.

Бурак, обычно быстрый на слова, молчал. Только когда Лейла уже была у двери, он сказал:

— До свидания, Лейла-ханым.

— До свидания.

Эмир ничего не сказал.

И это было хуже, чем если бы он снова произнёс что-нибудь холодное.

На улице уже стемнело.

Лейла пошла не сразу. Несколько секунд стояла у пекарни с бумажным пакетом в руках и пыталась понять, что чувствует. Ей было стыдно, обидно и странно пусто. Она пришла не за признанием, не за красивой сценой, не за обещанием. Но всё равно какая-то часть её надеялась, что он смягчится. Что скажет: «Я рад, что вы пришли». Что хотя бы улыбнётся Элифовой улыбке, которую она уже успела запомнить.

Он не сказал.

И, возможно, именно поэтому его слова казались честнее всего, что она слышала за последние дни.

Домой Лейла вернулась на такси.

У ворот она вышла раньше, чем машина подъехала к парадному входу, и несколько шагов прошла пешком. В холле было тихо. Фатма принимала у помощницы поднос с чашками. Увидев Лейлу, она не спросила, где та была. Только посмотрела на бумажный пакет в её руке.

Взгляд задержался на секунду.

Потом Фатма опустила глаза.

— Госпожа Зехра спрашивала о вас.

— Я сейчас к ней зайду.

— Она в гостиной.

Лейла спрятала пакет за сумкой, хотя это было глупо. Фатма уже увидела.

В гостиной Зехра сидела с телефоном. При виде дочери она сразу поднялась.

— Где ты была?

Вопрос был спокойным. Почти обычным.

Но Лейла услышала под ним тревогу.

— После университета зашла в библиотеку.

Ложь вышла легко.

Слишком легко.

Зехра посмотрела на неё внимательно.

— Почему не с водителем?

— Хотела пройтись.

— Одна?

— Мама, мне двадцать лет.

Зехра устало закрыла глаза на секунду.

— Я не запрещаю тебе ходить одной. Я прошу предупреждать.

— Прости.

Слово снова появилось автоматически.

Зехра посмотрела на её сумку.

— Ты что-то купила?

Лейла почувствовала, как пальцы сильнее сжали пакет.

— Да. Симиты. Увидела по дороге.

— Ты не ужинала?

— Не очень хотела.

Мать подошла ближе, но не стала проверять пакет. Только поправила прядь волос у лица Лейлы.

— Ты изменилась за эту неделю.

Лейла молчала.

— Я не понимаю почему, — сказала Зехра. — И это меня пугает.

В этих словах было меньше контроля, чем обычно. Больше человеческого страха. Лейле стало тяжело.

— Мам, со мной всё в порядке.

Зехра посмотрела ей в глаза.

— Надеюсь.

Лейла поднялась к себе почти сразу.

В комнате она положила бумажный пакет на стол, сняла туфли и села на край кровати. Симиты были уже тёплыми только внутри, бумага чуть пропиталась маслом. Обычная еда, которую можно купить на любой улице.