Академия Вечной Зимы. Звездный лед и капля зелья
- -
- 100%
- +
Упоминание мамы прозвучало как плевок. Я сжала кулаки за спиной так, что ногти впились в ладони.
– Поэтому мы нашли решение, – Селеста улыбнулась, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. – Ты отправишься в путешествие. Мы договорились. Тебя ждут в Академии вечной зимы.
Сердце пропустило удар.
Академия? Место из легенд? Место, куда я мечтала сбежать? Обитель знаний, цитадель магии, где когда-то училась мама! В моих самых смелых мечтах я видела себя в этих древних залах. Надежда, яркая и обжигающая, ударила в грудь.
Я подняла глаза на мачеху, на мгновение забыв про страх. Неужели? Неужели в ней осталась хоть капля человечности?
Селеста безошибочно уловила этот взгляд. В её серых глазах вспыхнуло удовольствие хищника, загнавшего жертву в угол. Её губы медленно растянулись в торжествующей улыбке.
– О, не смотри на меня так, милая, – протянула она сладко, наслаждаясь моментом. – Ты же не думала, что мы оплатим твое обучение? Это стоит баснословных денег. Золота, которого у нас, увы, нет. Даже для родной дочери это было бы расточительством, а уж для тебя…
Она демонстративно обвела рукой богатую обстановку столовой, словно намекая на тяжелую нужду, в которой мы якобы жили.
– Поэтому я проявила чудеса дипломатии и договорилась об… особых условиях. Ты поедешь в Академию. Но на положении прислуги.
Мир качнулся.
– Прислуги? – слово вырвалось само собой, хриплое, жалкое.
– Именно, – кивнула Селеста. – Будешь работать на кухне, мыть полы в аудиториях, чистить котлы – делать то, что у тебя получается лучше всего. Это покроет твоё скудное питание и право… дышать одним воздухом с настоящими магами.
Она сделала паузу, смакуя каждое слово, как изысканный десерт.
– Это великая милость, Иса. Шанс, который выпадает не каждой замарашке. Ты должна в ноги поклониться отцу за такую щедрость.
Шок сменился ледяным ужасом. Прислугой? В Академии?
Я буду видеть, как другие учатся магии. Буду слышать лекции, стоя на коленях с тряпкой. Буду тенью, бесправным существом в месте, которое должно было стать моим домом. Это было не спасение. Это была изощренная пытка.
Я перевела взгляд на Фелинара. Он всё так же сидел, уставившись в черную гладь своего отвара, словно не слышал ни слова.
– Папа? – мой голос дрогнул. – Я… я буду только прислугой? Не ученицей? Я не смогу посещать занятия?
Селеста рассмеялась – звонко, рассыпчато.
– Ученицей? Ты? Не смеши меня. Твоя участь – подавать, а не повелевать. Скажи спасибо, что тебя вообще пустят на порог.
Внутри что-то оборвалось. Терпение, страх, благоразумие – всё сгорело в одну секунду.
Я шагнула к столу, забыв, что мои руки в саже, забыв, кто передо мной.
– Как ты можешь?! – закричала я, глядя прямо в лицо отцу. – Как ты можешь так поступать со мной? Мама… Мама откладывала деньги! Я знаю!
Фелинар даже не шелохнулся, но я видела, как дрогнули его ресницы.
– Она показывала мне шкатулку! – я почти захлебывалась от обиды и отчаяния. – Там было золото! Она копила годами, чтобы я могла учиться! Это были мои деньги! На мое будущее! Где они, папа?!
Селеста перестала улыбаться. Её лицо стало жестким каменным. Она резко повернула голову к мужу.
– Фелинар, объясни этому неблагодарному существу положение вещей.
Отец медленно, с видимым усилием оторвал взгляд от чашки. Его лицо было серым безжизненным. Глаза, затуманенные Трагусом, смотрели сквозь меня. Он напоминал сломанную куклу, которую дергают за нитки.
– Денег… нет, – произнес он глухим скрипучим голосом. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он читал чужой текст. – Всё ушло… на долги. Дом требует… расходов.
– Но мама… – прошептала я, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы.
– Денег нет, – повторил он тем же ровным, мертвым тоном и снова потянулся к чашке с дурманом. – Тема закрыта. Ты едешь служанкой. Или уходишь на улицу.
Его пальцы, бледные и дрожащие, уже почти сомкнулись на ручке чашки. Я смотрела на эту черную жижу, на пар, поднимающийся над ней, и в голове что-то щелкнуло. Ярость, горячая и неудержимая, затопила сознание. Я не позволю ему сделать этот глоток. Я не позволю ему спрятаться в тумане, когда он рушит мою жизнь!
Моя рука метнулась вперед сама собой. Резкий отчаянный удар наотмашь. Я метила по руке отца, но попала по чашке.
Фарфор вырвался из его ослабевших пальцев и полетел вниз.
– Мой сервиз! – взвизгнула Селеста нечеловеческим голосом.
Она среагировала с пугающей змеиной скоростью. Наплевав на приличия, она нырнула под стол, пытаясь спасти драгоценную вещь. Её ладони сомкнулись на чашке в тот самый миг, когда та должна была разлететься вдребезги о паркет.
Селеста поймала её, но горячий Трагус выплеснулся через край – прямо на её белые холеные руки.
– Тв-варь! – зашипела мачеха, выпрямляясь. Лицо её перекосило от боли и ярости. Кожа на кистях покраснела, но чашку она так и не выпустила, прижимая к груди, как младенца. – Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?!
Я тяжело дышала, глядя на отца. Я ждала реакции. Крика, удара, хотя бы испуга.
Но Фелинар сидел неподвижно. Его рука так и осталась висеть в воздухе, в той позе, в которой он держал чашку. Он смотрел на пустую скатерть бессмысленным, пустым взглядом. Ни звук падения чашки, ни вопль жены не пробились сквозь пелену дурмана. Он был здесь, но его разум умер.
Селеста аккуратно поставила спасенную чашку на стол. Её глаза, сузившиеся в щелки, горели холодным огнем. Она посмотрела на свою обожженную руку, потом на меня.
– Ты хотела на улицу? – прошептала она голосом, от которого мороз пошел по коже. – Ты хотела знать, каково это – быть служанкой?
Мачеха шагнула ко мне. Я попятилась, но она вцепилась мне в волосы. Рывок был такой силы, что из глаз брызнули слезы.
– В этом доме ты больше не переночуешь, – прошипела Селеста мне в лицо, брызгая слюной. – Раз ты так любишь холод, привыкай к нему сейчас. Перекресток миров не прощает слабости, и я тоже.
Мачеха потащила меня прочь из столовой, через кухню, к черному ходу. Я пыталась упираться, хваталась за косяки, но в её ярости была нечеловеческая сила.
Дверь распахнулась в ночную темноту. В лицо ударил ледяной осенний ветер с дождем.
– Вон! – Селеста толкнула меня в грязь двора. – Переночуешь в старой псарне. Без одеяла. Без огня. Чтобы к утру знала свое место, дрянь. И если посмеешь вернуться в дом до рассвета – я прикажу конюху выпороть тебя так, что ты не сможешь сидеть в карете.
Дверь захлопнулась с тяжелым стуком. Лязгнул засов.
Я осталась одна в темноте, под проливным дождем, сидя в луже. Холод мгновенно пробрал до костей. Я посмотрела на светлые окна столовой. Там, в тепле, остался мой отец – живой мертвец, которому было всё равно.
Я поднялась, отжимая мокрый подол. Зубы начали выбивать дробь. Старая псарня, продуваемая всеми ветрами, чернела в углу двора.
Что ж. Пусть. Я пойду туда. Я переживу эту ночь.
Завтра я уеду. И клянусь, однажды вернусь сюда – не служанкой, а хозяйкой своей судьбы. И тогда этот фарфор полетит на пол вместе с её властью.
Старая псарня встретила меня запахом прелой соломы, сырости и забытого собачьего страха. Дверь держалась на одной петле и жалобно скрипела под порывами ветра, впуская внутрь ледяные брызги дождя.
Я заползла в самый дальний, относительно сухой угол и свернулась калачиком на куче старых мешков. Платье, промокшее от дождя, липло к телу ледяной коркой. Зубы стучали так, что, казалось, крошилась эмаль. Но холод был ничем по сравнению с огнем, бушевавшим внутри.
Унижение жгло кожу, как кислота. Меня вышвырнули из собственного дома, как шелудивого пса. Меня лишили наследства, имени, будущего. Меня заставили смотреть, как медленно убивают отца, и запретили его спасать.
Я закрыла глаза, чувствуя, как тьма смыкается вокруг. Казалось, эта ночь никогда не кончится. Казалось, проще остаться здесь, замерзнуть, уснуть и не проснуться, чтобы не видеть завтрашнего позора.
И вдруг, сквозь гул в ушах и вой ветра, пробился голос. Теплый. Любящий. Мамин.
«Иди туда, где слышишь свое сердце».
Сердце? Оно бешено колотилось сейчас в грудной клетке, кричало от боли и ярости. Но сквозь этот крик пробивался другой звук – зов. Зов далекой Академии, места силы, места, где могла быть правда о маме. Даже сквозь грязь и унижение служанки.
Я поеду. Я пробьюсь. Я узнаю правду. И я запомню этот "чай", эту чашку, эту пустоту в глазах отца. Запомню навсегда.
Академия… – подумала я, глядя в щель в стене на темноту ночи, где, несмотря на тучи, мне чудились первые звезды.
Я иду. Даже на мерзких условиях Селесты. Но это только начало. Мое начало.
Глава 4.Закон сильных
Рассвет только коснулся крыш серым безжизненным светом, когда я открыла глаза. Тело затекло так, что каждое движение отдавалось болью. В нос ударил запах мокрой псины и старой соломы – запах моего ночлега.
Я выбралась из псарни, дрожа от утреннего холода. В доме было тихо. Окна темные. Селеста, вероятно, спала сладким сном, уверенная, что сломала меня.
Но она ошиблась. Я не собиралась покорно ждать карету. В моей голове билась одна мысль: Трагус. Я знала, что отца травят. И если я уеду сейчас, не попытавшись ничего сделать, то стану соучастницей.
Я оглядела себя. Платье измято и в пятнах грязи, на подоле прилипла солома, руки в саже, которую не удалось оттереть вчера. Вид жалкий. Но это не важно. Главное – дойти до Управы Городского Магистрата. Там сидят стражи закона. Они должны выслушать. Они должны проверить дом. Если они найдут зелье... Селесту арестуют.
Я проскользнула через заднюю калитку, стараясь не скрипнуть петлями, и побежала по брусчатке в сторону центра города. Холодный ветер жег лицо, но я бежала, подгоняемая надеждой.
Управа встретила меня тяжелыми дубовыми дверями и запахом табака. Дежурный офицер – грузный мужчина с красным лицом и мутными глазами – лениво жевал булку, листая какие-то бумаги.
– Чего тебе, оборванка? – буркнул он. – Подаяние просят у храма, здесь Управа.
– Я не за милостыней, – старалась говорить твердо, выпрямив спину, хотя голос предательски дрожал. – Я хочу заявить о преступлении. О покушении на жизнь.
Офицер перестал жевать и поднял на меня тяжелый взгляд.
– Ишь ты. И кого же убивают? Крысу в твоем подвале?
– Моего отца. Фелинара Валериса.
Услышав фамилию, он поперхнулся и наконец-то посмотрел на меня с интересом. Или, скорее, с недоумением.
– Валериса? – офицер смерил меня взглядом с головы до ног, задержавшись на грязном подоле и растрепанных волосах. – А ты, стало быть, кто? Его потерянная принцесса?
– Я его дочь, Исанта Валерис, – я подошла к стойке, сжимая кулаки. – Моя мачеха, Селеста, опаивает его дурманом! Она дает ему Трагус. Он теряет рассудок, он превратился в овощ! Вы должны послать лекаря! Вы должны обыскать дом!
Офицер медленно отложил булку. На его лице расплылась кривая ухмылка.
– Леди Селеста? Эта прекрасная женщина? – он хохотнул. – Я видел её на балу на прошлой неделе. Достойнейшая дама. А вот ты...
Он встал, нависая над стойкой.
– Ты посмотри на себя, девка. От тебя разит псиной за версту. У тебя грязь под ногтями. Ты похожа на поломойку, которая стащила хозяйское вино и теперь несет бред.
– Я не пьяна! – закричала я, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу. – Я ночевала в псарне, потому что она выгнала меня! Она опасна! Пожалуйста, просто проверьте!
– Проверить? – голос стража закона стал жестким. – Ты предлагаешь мне ворваться в дом уважаемого дворянина по навету грязной попрошайки? Знаешь, что полагается за клевету на аристократов? Плетки.
Офицер вышел из-за стойки. Я попятилась.
– Но это правда...
– Вон отсюда! – рявкнул он, хватая меня за плечо. Его пальцы больно впились в руку. – Убирайся, пока я не бросил тебя в камеру проспаться. И если еще раз услышу, как ты поливаешь грязью леди Селесту, лично выпорю на площади.
Офицер толкнул меня к выходу. Я споткнулась, едва удержавшись на ногах, и вылетела за тяжелые двери прямо на мостовую.
– Пшла! – гаркнул он напоследок и захлопнул дверь.
Я осталась стоять на улице. Мимо катились телеги молочников, город просыпался. Люди брезгливо обходили меня стороной, морща носы.
Закон сильных. Вот как это работает. Если у тебя шелк и золото – ты святая, даже если травишь мужа ядом. Если у тебя грязь на платье и правда на устах – ты сумасшедшая оборванка. Слезы бессилия навернулись на глаза, но я смахнула их грязным рукавом.
Всё. Пути назад нет. Здесь мне никто не поможет. Спасти отца сейчас я не могу – меня просто запрут в темницу, а он останется с ней наедине. У меня остался один выход. Тот самый, который мне швырнули как подачку.
Я развернулась и побежала обратно к дому. Нужно успеть до того, как проснется Селеста. Нужно забрать свои вещи, найти то растение из чулана. Как его мама называла? Ночной ландыш.
Теперь я знала точно: чтобы победить чудовищ в шелках, мне самой нужно стать сильной. Мне нужна магия. И я получу её в Академии, чего бы мне это ни стоило.
Я бежала обратно, не чувствуя ног. Злость на продажного стражника утихла, уступив место холодной решимости. У меня мало времени. Если Селеста проснется и увидит, что меня нет в псарне – будет скандал. Но если она найдет мой тайник… я потеряю всё, что осталось от мамы.
Я проскользнула в дом через окно своей бывшей спальни. В доме все еще пахло вчерашним ужином. Желудок скрутило болью – я не ела уже несколько дней. Тишина давила на уши. Я на цыпочках, стараясь не дышать, взбежала по лестнице на чердак – в ту единственную каморку, которую была выделена мне Селестой.
Там, в дальнем углу, под расшатанной половицей, лежало моё сокровище. Селеста перерыла весь дом в поисках маминых драгоценностей, но она искала золото и камни в шкатулках. Ей и в голову не пришло бы искать под гнилой доской, прикрытой старым ковриком.
Я отодвинула доску. Сердце екнуло – всё было на месте.
Первым делом я достала дневник Элиары. Маленькая книжица в потертом кожаном переплете. Я провела пальцами по обложке. Страницы исписаны странными пляшущими символами. Мама говорила, что прочесть их сможет только тот, кто держит в руках ключ – наш фамильный кулон. Без него это просто набор закорючек. Но я помнила, как в детстве видела: под лунным светом эти знаки превращались в изящную вязь. Там были рецепты. Зелья, которых не знают обычные аптекари. Моё будущее учебное пособие. Я сунула дневник на дно старой холщовой сумки.
Следом я извлекла сам ключ. Кулон «Лунное Око».
Он лежал в маленькой деревянной шкатулке с резьбой в виде папоротников. Камень в форме полумесяца тускло блеснул в полумраке. Серебро оправы потемнело от времени, но, стоило мне взять его в руки, как по пальцам разлилось знакомое, едва уловимое тепло. Этот артефакт защищал владельца. Он мог приглушить боль, отвести недобрый взгляд… но только если помыслы хозяина чисты.
Я быстро застегнула цепочку на шее и спрятала кулон под грязный воротник платья. Пусть он греет мне сердце. Теперь я не так одинока.
Третьим был перстень дома Кайрентель. Массивный с темным камнем и резным знаком рода. Реликвия, ожидающая «достойную» дочь. Так было написано мелким шрифтом на кольце. Что это значило я не знала. Что это за дом Кайрентель мне тоже неизвестно, мамина фамилия в девичестве была другой. Но у этого перстня точно были свои тайны, ведь мама прятала его даже от меня. Я нашла его только после ее смерти.
Я надела кольцо на палец. Оно было велико, но тут же, словно почувствовав мою кровь, чуть сжалось, садясь по размеру. И… нагрелось. Легкое, приятное тепло коснулось кожи.
Ты на верном пути, Иса, – словно шепнуло оно.
Это придало мне сил. Я действительно делаю всё правильно.
Перстень я сняла и спрятала в шкатулку с Лунным оком. Если Селеста увидит эти сокровища, то обязательно отнимет.
Мамино письмо – последние слова, написанные её рукой, я достала из кармана и сложила в сумку. Перед этим с тоской перебрала несколько пустых листков, погладила их пальцами. Только на первом листке было написано загадочное: «Никому не показывай корни».
Оставалось последнее. Самое хрупкое.
Я поспешила в чулан. Там, в тени, стоял неприметный глиняный горшок. Ночной ландыш.
Растение выглядело скромно: тонкий чахлый стебелек, ни одного бутона. Но я знала его силу. Один лепесток, брошенный в зелье, очищал его от любой порчи и яда. Мама говорила, что этот цветок живет только в руках наследников её крови. У Селесты он завял бы за день. У меня же он, вопреки холоду и темноте чулана, выпустил новый листок.
– Ты едешь со мной, малыш, – шепнула я, бережно укутывая горшок в свою единственную простынь и уложила в сумку. – Мы не оставим тебя здесь.
Спрятав сумку за спину, я тихо выскользнула из чулана. В доме все еще стояла тишина, нарушаемая лишь храпом отца. Кареты не было слышно, и я не знала, когда она прибудет – через час или к полудню. Это давало мне крошечный шанс.
Я не могла ехать так. Просто не могла.
Окинула себя взглядом и чуть не заплакала от злости. Изодранное серое платье, в котором я вчера чистила камины, теперь было покрыто пятнами сажи и соломой. А на ногах… Вместо моих любимых сафьяновых сапожек – грубые, стоптанные башмаки, жесткие, как дерево. В таких ходили портовые грузчики, а не дочери имперских чиновников.
Мой отец был не последним человеком в городе. Мы никогда не нуждались. Я помнила свои шкафы, полные платьев: нежно-голубой бархат для зимних приемов, легкий шелк для летних прогулок, строгие костюмы для верховой езды. Мама любила баловать меня…
Стараясь не скрипеть половицами, я поднялась на второй этаж и замерла перед дверью, которая когда-то вела в мою спальню. Теперь Селеста превратила её в свою гардеробную, заявив, что ей «тесно» в хозяйских покоях.
Я толкнула дверь. Она бесшумно отворилась. В нос ударил густой приторный запах духов мачехи, перебивший родной запах этой комнаты. Я кинулась к огромным платяным шкафам.
– Пожалуйста, – шептала я, открывая створки дрожащими руками. – Хоть что-нибудь. Хоть самое простое дорожное платье. Хоть старую юбку.
В шкафах висели ряды роскошных нарядов Селесты. Парча, кружева, меха. Я лихорадочно перебирала вешалки, отшвыривая в сторону её кричащие туалеты, пытаясь найти в глубине знакомую ткань.
Пусто.
Я бросилась к комодам. Выдвигала ящик за ящиком, перерывая белье, перчатки, чулки.
Ничего. Ни одной моей вещи. Ни ленты, ни платка.
Я замерла посреди комнаты, чувствуя, как холодный ужас сковывает внутренности. Она продала всё. Каждую тряпку, каждую мелочь, напоминавшую о том, что здесь жила дочь хозяина. Она вычистила память обо мне так же тщательно, как вымела пыль из углов.
Я подошла к ростовому зеркалу в золоченой раме. Из зазеркалья на меня смотрело чучело. Всклокоченные грязные волосы, лицо в разводах копоти, мешковатое рубище, висящее на худых плечах. И эти уродливые, огромные башмаки.
– Как я покажусь в Академии? – прошептала я своему отражению. – Там учатся дети лордов, наследники древних родов. А я приеду как нищенка, сбежавшая с паперти?
Это был позор. Жгучий, невыносимый стыд. Они засмеют меня еще до того, как я переступлю порог. Меня примут за бродяжку. Я обхватила плечи руками. Казалось, план рушится, даже не начавшись. Селеста победила. Она не просто выгнала меня, она уничтожила мое достоинство.
Сглотнув слезы, я заставила себя встать. Нужно спуститься. Нужно хотя бы умыться. Если не могу сменить одежду, хотя бы смою с себя грязь псарни. Я спустилась на первый этаж, крадучись, как вор в собственном доме. Путь лежал через кухню.
Там было прохладно. Очаг на ночь тушили. Но запах я почувствовала. На столе, брошенное нерадивой кухаркой, стояло блюдо с остатками вчерашнего пиршества. Недоеденная утиная ножка в застывшем жиру, надкушенный кусок белого хлеба, половина печеного яблока.
Я замерла. Желудок скрутило спазмом такой силы, что я согнулась пополам. Голод, звериный и беспощадный, затмил разум. Мысль о мытье мгновенно вылетела из головы.
Я подошла к столу. Руки тряслись. Схватила утиную ножку, холодную жирную, и впилась в неё зубами, даже не чувствуя вкуса. Я глотала куски, почти не жуя, давясь, пачкая пальцы и подбородок в соусе. Следом пошел хлеб. Я запихивала его в рот, торопясь, словно боялась, что еда исчезнет. В этот момент я не была леди Исантой Валериc. Я была голодным зверьком, загнанным в угол.
– Какая омерзительная картина.
Голос прозвучал как удар хлыста. Я поперхнулась, выронив недоеденный хлеб.
В дверях стояла Селеста. Она уже была одета – в безупречное утреннее платье цвета шампанского. Её лицо исказила гримаса чистого отвращения, смешанного с торжеством.
– Я знала, что ты ничтожество, Иса, – она медленно вошла в кухню, цокая каблуками. – Но не думала, что ты опустишься до воровства объедков. Ты выглядишь как крыса. И ешь как крыса.
Я попыталась проглотить застрявший ком, но горло перехватило. Отступила к раковине, чувствуя, как щеки горят огнем.
– Я… я не ела два дня… – прохрипела я. Оправдание прозвучало жалко.
Селеста подошла вплотную. В её глазах плясали злые искры.
– Ты посмела войти в дом, хотя я запретила, – прошипела она. – Ты крадешь мою еду. Ты пачкаешь мою кухню своим присутствием. Тебе так хотелось набить брюхо?
Взгляд мачехи упал на большой кувшин с водой, стоявший на краю стола. Вода в нем была холодной, набранной для утренней готовки.
– Ты, кажется, хотела пить? Или, может быть, помыться?
Она схватила кувшин. Я не успела даже дернуться.
Ледяной поток обрушился на меня. Дыхание перехватило. Вода залила лицо, волосы, попала за шиворот, мгновенно пропитав и без того грязное платье. Жир с моих рук и лица смешался с водой, растекаясь грязными разводами по ткани.
Я ахнула, отфыркиваясь, дрожа от холода и шока. Вода хлюпала в моих ужасных башмаках. Теперь я была не просто грязной – я была мокрой жалкой курицей.
– Вот так, – с удовлетворением произнесла Селеста, ставя пустой кувшин на стол. – Теперь ты готова. Крысам место в сырости.
В этот момент со двора донесся звук колес и грубый окрик возницы.
– Карета подана, дорогая падчерица, – улыбка Селесты стала хищной. – Убирайся из моего дома. Прямо сейчас. В таком виде. Пусть все видят, кого вырастил Фелинар.
Она указала на дверь наманикюренным пальцем.
– Вон! И если ты посмеешь задержаться хоть на секунду, чтобы вытереться, я прикажу спустить собак. На этот раз – по-настоящему.
Глава 5. Изгнанница
Я вышла на крыльцо, оставляя за собой мокрые следы. Вода пропитала платье насквозь, ткань липла к ногам, сковывая движения. Утренний ветер тут же пробрался под мокрую одежду, заставляя зубы выбивать дробь, но я стиснула челюсти до боли. Я не дам мачехе удовольствия видеть, как я дрожу.
Я обвела взглядом двор, и сердце сжалось еще сильнее. Как же быстро все пришло в упадок. Там, где мама выращивала свои любимые белые пионы, теперь торчали сухие палки — Селеста приказала выкорчевать их, заявив, что у нее аллергия. Старая беседка, увитая плющом, где отец когда-то читал мне сказки, покосилась и облупилась, похожая на гнилой зуб. Дом умирал вместе с нами.
Во дворе собрались слуги. Кухарка, конюх, пара горничных — они высыпали наружу, жадно перешептываясь. В их глазах не было ни капли сочувствия, только злорадное любопытство. Искать поддержки не у кого: всех старых, преданных слуг, что помнили маму и нянчили меня в детстве, Селеста вышвырнула за порог в первый же день своего правления. Она заменила их этими людьми — чужими, равнодушными, под стать себе. Дочь хозяина, которую вышвыривают как побитую собаку — такого зрелища они еще не видели. Для них это бесплатный театр, и они жадно ловили каждую деталь моего унижения.