Академия Вечной Зимы. Звездный лед и капля зелья
- -
- 100%
- +
У ворот стояла убогая открытая повозка. Возница, старик с лицом, похожим на печеное яблоко, с отвращением сплюнул, глядя на мой вид.
— Эй, хозяйка! — крикнул он Селесте, которая вышла следом за мной. — Я скотину вожу чище, чем эту девку. Надеюсь, она не завшивела?
— Не беспокойся, Грат, — усмехнулась мачеха. — Если начнет чесаться, высадишь в канаву.
Я подошла к телеге, прижимая к груди свою единственную сумку. В ней было всё. Моя жизнь, мое прошлое, моя надежда.
Я уже занесла ногу, чтобы забраться на грязные доски, когда голос Селесты хлестнул по спине:
— Стоять!
Я замерла.
Селеста подошла ближе, её взгляд, острый и цепкий, впился в мою холщовую сумку.
— А что это у нас там? — протянула она, и её ноздри хищно раздулись. — Ты уходишь слишком тихо, Иса. И эта сумка… она выглядит тяжелой для пары тряпок.
Она шагнула ко мне, протягивая руку с длинными острыми ногтями.
— Ты, маленькая воровка, наверняка прихватила что-то из моего серебра. А ну, дай сюда!
Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в мокрые башмаки. Если она откроет сумку… Она увидит дневник. Увидит перстень. Ночной ландыш. Она заберет всё, и тогда все потеряет смысл. Я останусь ни с чем.
— Нет, — выдохнула я, отступая к колесу телеги. — Здесь только мои вещи. Старые платья.
— Не ври мне! — взвизгнула Селеста, хватаясь за лямку сумки. — Отдай!
Мачеха дернула сумку на себя. Я вцепилась в неё обеими руками. Силы были неравны: я истощена и замерзла, а Селеста пылала яростью.
— Слуги! — рявкнула она, не отпуская сумку. — Обыскать её!
В этот момент отчаяние захлестнуло меня с головой. Мама, помоги мне… Моя рука под мокрым платьем судорожно сжалась на груди, нащупывая холодный металл Лунного ока.
«Защити… отведи её… пожалуйста, пусть она уйдет…» — взмолилась я про себя, вкладывая в эту мысль всю свою боль и страх. Кулон под пальцами раскалился. Не обжигая меня, он пульсировал теплом, которое волной пошло от моего сердца.
Селеста вдруг замерла. Её пальцы, вцепившиеся в лямку, разжались. Глаза остекленели, словно она на мгновение забыла, где находится. Лицо исказила гримаса внезапного иррационального ужаса смешанного с брезгливостью. Словно она держала в руках не сумку, а кусок гнилого мяса.
Мачеха резко отдернула руку, отшатнувшись от меня, как от прокаженной.
— Убери… убери это от меня! — взвизгнула она, вытирая ладонь о свое дорогое платье, будто испачкалась в слизи. — Фу! От тебя разит смертью и плесенью!
Селеста сама не поняла, что произошло. Она смотрела на сумку с таким ужасом, словно та кишела червями.
— Пошла вон! — закричала мачеха, пятясь к крыльцу. — Убирайся с глаз моих! Чтобы духу твоего здесь не было! Грат, гони! Увези эту падаль!
Селеста, брезгливо отряхнув руки, скрылась в прохладном полумраке холла. Дверь за ней не захлопнулась. На пороге возникла еще одна фигура.
Я снова замерла, не дойдя до телеги. Сердце, которое, казалось, уже окаменело, вдруг предательски екнуло.
Отец.
Фелинар Валериc стоял, опираясь рукой о косяк, словно ему трудно держать собственный вес. Он был в домашнем камзоле, мятом и несвежем. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а взгляд казался расфокусированным, устремленным куда-то сквозь меня, сквозь двор, в пустоту.
Я медленно, хлюпая мокрыми башмаками, подошла к ступеням крыльца.
— Папа… — тихо позвала я.
Отец медленно перевел взгляд на меня. В его глазах не было узнавания, только глухая, беспросветная усталость.
Я вгляделась в его лицо и едва сдержала стон. Вблизи было видно то, что скрывал полумрак холла. Его зрачки неестественно расширены, почти закрывали радужку, а на шее пульсировала темная венка. От одежды пахло не табаком, как раньше, а приторной душной сладостью — запах трагуса. Я шагнула ближе, протягивая к нему дрожащие от холода руки. Вода с подола капала на камень ступеней.
— Папа, посмотри, — голос мой сорвался. — Посмотри, в чем меня выгоняют.
Я развела руками, демонстрируя грязные лохмотья, мокрые волосы, ужасную обувь.
— Неужели ты не заступишься? — в этом вопросе было столько детской, наивной боли, что мне самой стало тошно. — Неужели тебе меня ни капельки не жаль? Я твоя дочь!
Отец молчал. Его лицо дернулось, словно от зубной боли. Он отвел взгляд в сторону, разглядывая облупившуюся краску на перилах.
— Мне нужно помыться и переодеться, — взмолилась я, хватаясь за последнюю надежду. — Пусть во что-то недорогое, но чистое… Папа, я не могу ехать так. Это позор для дома Валерисов. Пожалуйста… скажи ей.
Повисла тишина. Слышно было только, как фыркает лошадь и нетерпеливо вздыхает возница.
Отец наконец пошевелился. Он сунул руку в карман камзола, и я на секунду поверила, что он достанет ключ от гардеробной или позовет слуг.
Но он вытащил лишь смятый носовой платок и промокнул лоб.
— Селеста… она лучше знает, как распоряжаться хозяйством, — пробормотал он глухим, безжизненным голосом, так и не глядя мне в глаза. — Не спорь с ней, Исанта. Не делай хуже.
— Хуже?! — выкрикнула я. — Куда уж хуже, папа?! Я стою перед тобой мокрая и голодная, а ты…
Отец поморщился и попятился назад, в тень дома.
— Поезжай, дочь. Работай прилежно. Это… это твой шанс.
И с этими словами, жалкими и пустыми, он взялся за ручку двери.
— Папа! — крикнула я в отчаянии.
Дверь захлопнулась. Щелкнул засов.
Я осталась одна перед закрытой дверью дома, в котором родилась.
Рыдания рвались из груди глухими лающими звуками. Я закрыла лицо ладонями. Боль предательства была острее, чем голод, страшнее, чем холод. Папа… Мой папа, который когда-то сажал меня на плечи, чтобы я могла достать до яблок в саду. Теперь он заперся от меня, как от чумы, выбрав покой рядом с чудовищем, а не родную дочь.
— Эй! — грубый окрик Грата хлестнул по ушам, перекрывая шум ветра. — Хватит сырость разводить! У меня не весь день в запасе. Полезай в телегу, или я уеду пустой! Мне заплатили только за доставку, а не за прослушивание твоих соплей.
Я вздрогнула, словно от удара. Сквозь пелену слез увидела ухмылки слуг у конюшни. Они переглядывались, тыча в мою сторону пальцами. Это зрелище — униженная, плачущая госпожа в грязи — доставляло им извращенное удовольствие.
Вдруг, где-то в самой глубине души, под слоями отчаяния и боли, шевельнулась холодная, колючая злость. Не дождетесь. Я не дам вам повода смеяться надо мной.
Я с силой размазала слезы по лицу грязным мокрым рукавом. Шмыгнула носом, сглатывая горький ком, и заставила себя выпрямиться.
Подойдя к телеге, одним рывком забросила сумку в кузов. Потом, цепляясь онемевшими пальцами за шершавые занозистые доски борта, подтянулась сама. Тяжелое от воды платье тянуло вниз, огромные башмаки скользили по спицам колеса, но я, стиснув зубы, перевалилась через край и рухнула на колючую прелую солому.
— Ну, наконец-то, — буркнул старик, даже не обернувшись, и со всей силы стегнул клячу. — Но-о, пошла!
Телега резко дернулась, и меня больно ударило плечом о деревянный борт. Колеса загрохотали по брусчатке двора, каждый камень отдавался вибрацией во всем теле. Я вжалась в угол повозки, стараясь стать как можно меньше. Подтянула колени к груди, пытаясь сохранить крохи тепла, и крепко обхватила руками сумку — единственное, что у меня осталось от прежней жизни.
Мы проехали через распахнутые ворота, колеса прогрохотали по мосту. Я все-таки обернулась. Окна моей комнаты на втором этаже были темными, словно выколотые глаза. Ветер гнал по аллее сухие листья, заметая следы моего бегства.
— Я вернусь, — одними губами прошептала я, глядя на удаляющийся силуэт дома. — Слышишь, папа? Я выживу и вернусь. Я найду противоядие и вышвырну эту гадину из нашего дома. Клянусь.
Тот человек, что остался за дверью, не был моим отцом — это лишь его тень, сломленная ядом. И я не имела права злиться на него. Только на себя — за то, что пока слишком слаба, чтобы его спасти. Теперь я была одна. Впереди только дорога, холод и неизвестность. Но у меня была цель.
Путь превратился в пытку. Пока я кипела от злости и адреналина, холод казался терпимым, но стоило поместью скрыться за поворотом, как реальность взяла свое.
Поздняя осень в наших краях безжалостна. Ветер, пропитанный сыростью болот, пробирал до костей. Мое платье, насквозь мокрое после "душа", который устроила мачеха, начало замерзать, превращаясь в ледяной панцирь. Ткань натирала кожу, каждое движение отзывалось болью. У меня не было ни шали, ни накидки, хотя здесь не помешала бы шубка. Но о ней можно только мечтать.
Я зарылась в солому, пытаясь найти хоть каплю тепла, но солома была прелой и влажной. Меня била крупная дрожь. Зубы выбивали чечетку так громко, что Грат, сидевший ко мне спиной, недовольно ворчал, натягивая поглубже свой теплый тулуп.
— Господин Грат, — прохрипела я, чувствуя, как дерёт горло. — Далеко ли еще?
— Сиди тихо, — буркнул он, не оборачиваясь.
– У вас нет хоть какой-нибудь тряпки, чтобы укрыться? – жалобно попросила я. Тут было уже не до гордости.
– Ничего у меня нет, – сурово отрезал возница. – У папочки надо было просить.
Я обиженно замолчала, поняла, что от этого человека сочувствия не дождешься. Некоторые люди его напрочь лишены…
Часы тянулись бесконечно. Серые пейзажи сменились темным лесом. Небо налилось свинцом, и начал накрапывать мелкий колючий дождь со снегом. Меня начало знобить по-настоящему. Голова стала тяжелой, перед глазами плыли цветные круги. Кажется, я проваливалась в липкое горячечное забытье, из которого меня вырывали только особо сильные толчки телеги на ухабах. Я чувствовала, как жар растекается по телу, хотя руки и ноги совсем онемели от холода. Я заболевала, и заболевала серьезно.
Очнулась я от того, что телега резко остановилась.
Вокруг непроглядная ночь. Лишь с одной стороны дороги горел тусклый фонарь, освещая вывеску, скрипящую на ветру. Это была приземистая, бревенчатая таверна, стоящая посреди глухого леса. Из узких окон лился мутный желтый свет, слышались пьяные голоса и звон кружек.
— Приехали! — рявкнул Грат, спрыгивая с козел. — Слезай!
Я с трудом разлепила веки. Тело не слушалось. Я попыталась пошевелиться, но ноги затекли настолько, что я просто вывалилась из телеги, больно ударившись коленями о мерзлую землю. Сумка шлепнулась рядом в грязь.
— Где мы? — прошептала я, с трудом поднимаясь и опираясь о колесо.
— Тракт «Волчья падь», — бросил возница, проверяя упряжь. — Дальше я не поеду. Мне велено доставить тебя до тракта.
— Но… — я растерянно огляделась. Вокруг стеной стоял черный лес. — Куда мне теперь? Как добраться до Академии вечной зимы? Грат, я не знаю дороги!
Старик лишь усмехнулся, забираясь обратно на облучок.
— Я тебе не нянька, госпожа. Язык есть — спросишь. Если кто с тобой разговаривать станет.
Возница свистнул кляче. Телега скрипнула и покатилась прочь, растворяясь в темноте.
— Грат! Постой! — крикнула я, но из горла вырвался лишь жалкий сип.
Стук копыт затих. Я осталась одна.
Ветер завывал в верхушках елей. Снег с дождем хлестал по лицу. Передо мной светились окна таверны — единственного островка жизни на много миль вокруг. Оттуда пахло жареным мясом и дымом, и от этого запаха желудок скрутило болезненным спазмом.
Я шагнула к двери, но тут же замерла. Рука инстинктивно прижалась к карману, где не было ничего.
У меня нет денег. Ни медной монеты. Селеста не дала мне ни гроша.
Как я заплачу за еду? За ночлег? Да что там ночлег — меня даже на порог не пустят в таком виде: грязную мокрую, дрожащую бродяжку. А просить милостыню… Гордость Валерисов вспыхнула во мне, но тут же погасла под натиском жара и слабости.
Я стояла посреди тракта, сжимая лямку сумки, и смотрела на чужие окна. Я не знала, в какой стороне Академия. Я не знала, переживу ли эту ночь на морозе. И впервые за этот бесконечный день мне стало по-настоящему страшно.
Глава 6. Вкус полыни
Я стояла перед дверью таверны, не решаясь коснуться грубого, обитого железом дерева. Сквозь щели сочился теплый свет и запахи – жареного лука, кислого пива и дыма. От этого густого духа к горлу подступила тошнота. С самого утра, когда я впопыхах сжевала ту холодную утиную ножку, у меня маковой росинки во рту не было, но голода я не чувствовала. Только жажду. Дикую, иссушающую жажду, от которой язык прилипал к небу.
«Ну же, Исанта, – приказала я себе. – Либо ты войдешь туда, либо умрешь под забором, как и предсказывала Селеста. Ты не доставишь ей такого удовольствия».
Собрав последние крупицы воли, я навалилась плечом на тяжелую дверь. Она поддалась с протяжным противным скрипом. В лицо ударила волна жара и шума. Я шагнула через порог, оставляя грязные мокрые следы на досках пола.
Гвалт в таверне, секунду назад оглушительный, начал стихать. Сначала замолчал ближайший стол, где играли в кости, потом тишина, как круги по воде, разошлась до самой барной стойки. Откуда в такой глуши столько народу?
Десятки глаз уставились на меня. Бородатые наемники, усталые путники и возницы – все они разглядывали мокрую дрожащую фигуру в лохмотьях. Никто не видел во мне дочь лорда Валериса. Они видели лишь промокшую оборванку.
– Мы не подаем милостыню, – раздался густой бас.
Из-за стойки вышел хозяин – огромный детина с засаленным передником на необъятном животе. Он вытирал кружку грязной тряпкой и смотрел на меня с нескрываемым презрением.
– А ну, проваливай! Натащат грязи, а потом полы мой… Эй, слышишь? Дверь с той стороны!
Я попыталась выпрямиться. Гордость Валерисов, вбитая воспитанием, требовала ответить резко, поставить хама на место. Но из горла вырвался лишь жалкий хрип:
– Я… мне нужен ночлег.
По залу прокатился смешок.
– Ночлег? – хохотнул трактирщик, выходя из-за стойки. – Для таких, как ты, ночлег в канаве. Здесь приличное заведение. Плати или выметайся.
Он шагнул ближе, протягивая ручищу, похожую на волосатый окорок, чтобы вышвырнуть меня обратно в ночь.
Я попятилась. Ноги запутались в тяжелом мокром подоле. Я инстинктивно прижала руку к груди, где под тканью был спрятан кулон матери – единственное, чем я могла бы расплатиться, но отдать его этому… Никогда.
– Нет денег – нет разговора! – рявкнул трактирщик, хватая меня за плечо.
Пальцы больно впились в тело. От резкого рывка голова закружилась окончательно. Темнота стремительно сгущалась по краям зрения. Я чувствовала, что падаю, но сил сопротивляться уже не было.
«Вот и все», – мелькнула безразличная мысль.
– А ну, убери от нее свои лапы, Грох!
Женский голос прозвучал властно и резко, как удар хлыста.
Трактирщик замер, не разжимая пальцев.
– Чего тебе, Ильда? – буркнул он, оглядываясь в темный угол зала. – Не видишь, бродяжка забрела.
– Я вижу, что ты, старый осел, готов выгнать на мороз девчонку, которая вот-вот свалится в горячке, – из полумрака выступила женщина.
Она не похожа на леди. Крупная широкоплечая, в добротном дорожном плаще и странном головном уборе, похожем на тюрбан. Её лицо, испещренное морщинами, казалось суровым, но в темных глазах не было той злобы, к которой я привыкла за последние дни.
Она подошла к нам решительным шагом, пахнуло горькими травами и сушеной полынью.
– Отпусти, – приказала Ильда, и в её голосе зазвенела сталь. – Я заплачу за её ужин и угол. А ты, Грох, принеси горячего отвара и одеяло. Живо!
Трактирщик недовольно засопел, но руку убрал. Я пошатнулась, лишившись опоры, и тут же почувствовала, как меня подхватили сильные, надежные женские руки.
– Тише, милая, тише, – голос женщины вдруг стал мягче. Она приложила прохладную ладонь к моему пылающему лбу. – Ох, да ты горишь, как сухая лучина. Ну ничего. Тетушка Ильда знает, как выгонять хворь.
Это было последнее, что я услышала, прежде чем темнота окончательно поглотила меня.
Мир возвращался ко мне урывками, словно сквозь мутное запотевшее стекло.
Сначала пришло ощущение тепла. Живого сухого тепла, которое прогоняло ледяные иглы из костей. Кто-то стягивал с меня мокрое липкое платье. Я попыталась отбиться – страх перед чужими руками был сильнее слабости, – но меня удержали. Не грубо, но так крепко, что дергаться было бесполезно.
– Тише, воробышек, тише, – ворчливый голос, запах полыни. – Если останешься в этом тряпье, к утру дух испустишь.
Затем был вкус. Горький вяжущий, от которого свело челюсти. К моим губам прижался край глиняной чашки.
– Пей, – приказала женщина.
Я сжала зубы.
– Пей, говорю! Это не яд, хоть и гадость редкая. Корень огнежара и болотная мятка. Живо!
Она ловко надавила мне на подбородок, заставив открыть рот, и влила густую горячую жидкость. Горло обожгло, словно я глотнула жидкого огня, но как только зелье упало в желудок, по телу разлилась блаженная волна покоя. Дрожь начала отступать.
Меня укрыли чем-то тяжелым и колючим – шерстяным одеялом.
Я провалилась в сон, но на этот раз не в черную яму, а в горячечный цветной бред. Мне снился отец. Он стоял посреди нашего сада, но розы вокруг него увядали на глазах, превращаясь в пепел. Он тянул ко мне руки, но его пальцы были опутаны черной паутиной. «Беги, Иса, – шептал он. – Беги». А за его спиной смеялась Селеста, и её смех превращался в звон монет.
Я резко села на кровати, жадно хватая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное.
– Очнулась? – раздалось из угла.
Я моргнула, пытаясь сфокусировать зрение.
Я находилась в маленькой бедной, но чистой комнатке под самой крышей. В очаге тлели угли, отбрасывая красноватые отсветы на бревенчатые стены. На столе горела толстая сальная свеча, а рядом с ней сидела моя спасительница.
Теперь, без плаща, я могла рассмотреть её лучше. Ильда была крупной женщиной неопределенного возраста. Её седые волосы туго стянуты под тюрбаном, а на широком поясе висело множество мешочков, пучков сушеных трав и странных амулетов из кости и дерева. Перед ней на столе разложены какие-то склянки, и она растирала что-то в ступке, наполняя комнату резким лекарственным запахом.
– Где я? – голос все еще слабый, но хрипеть я перестала. Горло больше не болело.
– В комнате, где же еще? – Ильда отложила пестик и подошла ко мне. Она приложила тыльную сторону ладони к моему лбу. – Жар спал. Быстро. У тебя крепкая кровь, девочка. Другая бы на твоем месте уже воспаление легких подхватила, а ты отделалась испугом да лихорадкой.
Она взяла со стола кружку с водой и подала мне.
– Пей. После огнежара сушит сильно.
Я жадно припала к воде. Никогда еще простая вода не казалась мне такой вкусной.
– Спасибо вам, – я опустила кружку и посмотрела ей в глаза. – Вы спасли меня. У меня… у меня правда нет денег, чтобы вернуть долг.
Ильда хмыкнула, усаживаясь на край кровати. Стул под ней жалобно скрипнул.
– Я вижу, что денег нет, – она кивнула на мое платье, которое теперь висело у очага, уже сухое, но жалкое и серое. – Платье на тебе – тряпка для мытья полов. Но вот белье… – она прищурилась. – Тончайший шелк, ручная вышивка. И руки у тебя, милая, раньше не знавшие работы. Кожа белая, пальцы тонкие.
Я инстинктивно спрятала руки под одеяло.
– Не прячь, я не воровка и не доносчица, – успокоила она. – Я знахарка. Я лечу людей, а не сужу их. Но я вижу, что ты не простая бродяжка. Беглянка?
Я колебалась секунду, но лгать этой женщине, которая вытащила меня с того света, язык не поворачивался.
– Меня выгнали, – тихо сказала я. – Из собственного дома.
– Мачеха? – проницательно спросила Ильда.
Я вздрогнула.
– Как вы узнали?
– О, деточка, – травница горько усмехнулась, и морщины у её глаз стали глубже. – Миром правят старые сказки. Злая мачеха, сирота, изгнание… Я живу долго и видела это сотни раз. Меняются только имена и титулы.
Она встала и подошла к очагу, поворошила угли кочергой.
– Спи. Тебе нужно набраться сил. Завтра расспрошу, куда тебе нужно. А сейчас – сон. Это лучшее лекарство, после моего отвара, конечно.
Я откинулась на подушку. Тело все еще было слабым, но страх ушел. Под мерный стук пестика в ступке – Ильда вернулась к своей работе – веки отяжелели. Здесь, в этой тесной комнатке, пахнущей травами, я чувствовала себя в большей безопасности, чем в родном доме.
Я потянулась, ожидая привычной боли во всем теле, но с удивлением обнаружила, что чувствую себя… живой. Слабость осталась, руки казались ватными, но жар ушел, а голова была ясной.
В комнате пахло не лекарствами, а чем-то невероятно вкусным – горячей овсянкой с медом и печеными яблоками. Живот тут же предательски заурчал.
Ильда сидела у окна, перебирая пучки сушеной травы. Услышав меня, она обернулась.
– Проснулась, спящая красавица? – ее голос звучал бодро. – Вставай, пока каша не остыла. Тебе нужно есть за двоих, чтобы восстановить силы.
Я села, спуская ноги на холодный пол, и мой взгляд упал на стул у очага.
Там висело мое платье. Оно высохло, но выглядело ужасно: серая ткань пошла жесткими складками, пятна грязи въелись намертво, а подол похож на жеваную тряпку.
Ильда перехватила мой взгляд и виновато развела руками:
– Прости, девочка. Я хотела его постирать, но этот живоглот Грох затребовал пять медных за бадью горячей воды и мыло. У меня просто нет таких денег. Пришлось только высушить и почистить щеткой грязь.
– Ничего, – тихо ответила я, хотя внутри все сжалось от унижения. Явиться в Академию, обитель знаний и магии, в виде замарашки… Какой позор. Но выбора не было. – Спасибо и на этом. Вы и так сделали для меня слишком много.
Не желая раньше времени надевать грязное платье, я обернулась одеялом, и с благодарностью приняла миску. Каша оказалась божественной – сладкой, горячей, с кусочками масла. Я ела молча, чувствуя на себе внимательный взгляд знахарки.
– Ну, рассказывай, – сказала Ильда, когда миска опустела. – Куда путь держишь, беглянка? И не говори, что «куда глаза глядят». У таких, как ты, всегда есть цель, даже если она безумная.
Я отставила миску и вытерла губы. Скрывать правду не было смысла. Эта женщина спасла мне жизнь, и интуиция подсказывала, что ей можно верить.
– Мне нужно в Академию вечной зимы, – твердо сказала я.
Ильда замерла с пучком зверобоя в руке. Её брови поползли вверх.
– В Академию? – переспросила она, глядя на меня с новым интересом. – Значит, в тебе есть дар? Я чувствовала, что твоя кровь непростая… Но Академия находится не в нашем мире, не в Ворее.
– Я знаю, – я выпрямила спину, вспомнив уроки географии. – Академия находится во Фрегеле, на Перекрестке Миров. В месте, где магия течет как вода, где сходятся все дороги. Ворея – лишь один из двенадцати миров, окружающих Перекресток. Я знаю теорию, но… – я замялась, глядя в окно на густой лес. – На картах всегда рисуют порталы в столицах. Я понятия не имею, как попасть во Фрегель из этой глуши.
Ильда усмехнулась, откладывая травы.
– Карты рисуют ученые, сидя в теплых кабинетах. А жизнь – она другая. Эта таверна – последняя крыша над головой перед переходом.
Сердце пропустило удар.
– Переходом? Вы хотите сказать, что вход во Фрегель где-то рядом?
– Ближе, чем ты думаешь, – Ильда подошла к окну и указала куда-то вдаль, где верхушки елей тонули в утреннем тумане. – Дорога идет на север, петляя через Змеиный лес. Пешком, если не будешь зевать, дойдешь часа за два. Там найдешь Старый портал.
Радость вспыхнула во мне ярким огнем. Два часа! Всего два часа, и я покину этот мир, где меня предали и лишили дома. Я окажусь там, где Селеста не сможет меня достать.
– Спасибо! – я вскочила, готовая бежать прямо сейчас. – Я… я не знаю, как вас благодарить!