«Дитя разрухи»

Бергхоф, Бавария, июль 1941

Гитлер стоял у окна. За стеклом - Альпы, зеленые, безмятежные, как будто войны не существует. Он не смотрел на горы. Он смотрел на карту, приколотую к столу, - Россия, развернутая, как туша на столе мясника.

Три месяца, - сказал он, не оборачиваясь. Голос был тихий, бытовой, будто говорил о погоде. - Три месяца - и этих недочеловеков не будет.

Гиммлер сидел в кресле, подтянув колени. Записывал в блокнот - школьным почерком, аккуратно, буква к букве.

Славяне, - продолжал Гитлер, - не должны иметь культуры. Не должны иметь образования. Не должны иметь будущего. Им место - работать на нас и умирать. Это не жестокость. Это закон природы. Высшая раса не может жить рядом с грязью.

Гиммлер кивал, записывал.

Русские, - сказал Гитлер, - это варвары. Свиньи, которые жили в болоте тысячи лет и ничего не создали. Их города - наши города. Их поля - наши поля. Их жизни - наш ресурс. Вы понимаете?

Да, мой фюрер.

Тогда - ликвидация. Не всех. Тех, кто не нужен. Евреев - всех. Комиссаров - всех. Партизан - всех. А остальных - в лагеря, на работы, на голод. Генеральный план "Ост". Пятьдесят миллионов славян должны исчезнуть. Остальные - рабы.

Гиммлер записал: "ликвидация". Карандаш скрипнул.

Гитлер наконец обернулся. Лицо было спокойное, серое, с усами, как штрих. Глаза - синие, пустые, как стекло.

Сделайте это чисто, - сказал он. - Без шума. Без лишних глаз.

Без лишних глаз, - повторил Гиммлер.

Альпы стояли за окном. Зеленые. Безмятежные.

Глава 1. Казарма СС, Мюнхен, август 1941

Юрген Кляйн сидел на койке и читал брошюру. На обложке - лицо. Искаженное, темное, с раскосыми глазами. Под лицом - слово: "Untermensch". Недочеловек.

Рядом, на соседней койке, Ганс Мюллер чистил винтовку. Ему было тридцать два, и шрам шел через всю щеку - от Финляндии, от русской пули, которая не долетела двух сантиметров до глаза.

Читаешь? - спросил Ганс, не поднимая глаз.

Читаю.

И что?

Тут написано, что русские живут в грязи. Что они не люди. Что они - биологический мусор.

Ганс щелкнул затвором. Звук был сухой, короткий, как выстрел.

В Финляндии, - сказал он, - я видел русского. Он бежал через снег, без шинели, в одном кителе. Я выстрелил. Он упал. Я подошел. Ему было лет шестнадцать. Может, семнадцать. В кармане - письмо от матери. Я не понял ни слова, но понял - мать. У него была мать.

И что?

Ничего. Я выстрелил. Он умер. Я не думал - недочеловек или нет. Я думал - враг или нет. Он был враг.

А если он был не враг?

Ганс посмотрел на Юргена. Шрам побелел.

Юрген, - сказал он тихо. - Когда тебя отправят на восток, не думай. Не думай - человек или нет. Не думай - прав или нет. Думай - вернусь или нет. Это единственное, о чем стоит думать.

Юрген закрыл брошюру. На обложке лицо смотрело на него - искаженное, темное.

Ладно, - сказал он.

Хельга, моя милая. Завтра мы отправляемся на восток. Я не могу сказать куда, но ты знаешь. Я вернусь через три месяца. Фюрер сказал - три месяца. Береги маленького Карла. Я люблю вас обоих. Твой Юрген.

Глава 2. Мюнхен, квартира на Штраусштрассе, сентябрь 1941

Хельга Кляйн стояла у плиты. Суп из репы - репа была водянистая, безвкусная, но это было все, что осталось по карточкам. Маленький Карл сидел за столом, болтал ногами и рисовал - танки, самолеты, крестики на фюзеляжах. Ему было четыре года.

Мама, - сказал он, - а папа скоро?

Скоро, - ответила Хельга. - Папа скоро.

Она не знала - скоро. Письмо пришло три дня назад. Три строчки. "Отправляемся на восток. Вернусь через три месяца. Люблю вас обоих". Больше - ничего. Адрес - полевая почта, номер без названия.

Радио на стене затрещало. Голос Геббельса - резкий, как гвоздь:

Немецкие женщины! Ваши мужья, сыновья и братья сражаются на востоке против большевистского варварства! Русские орды - это не армия, это стадо! Они не знают чести, не знают Бога! Наш долг - уничтожить заразу, чтобы она не пришла в наши дома!

Хельга выключила радио. Карл поднял голову.

Мама, а кто зараза?

Никто, - сказала Хельга. - Это по радио. Рисуй дальше.

Она села за стол, напротив сына. Суп остывал. За окном - Мюнхен, крыши, трубы, флаги со свастикой на каждом доме. Красные, с черным крестом. Она помнила, как три года назад Юрген принес форму - черную, с молниями на воротнике. Сказал: "Это работа, Хельга. Просто работа". Она поверила. Тогда все верили.

Соседка фрау Шольц постучала в дверь. Хельга открыла. Фрау Шольц - шестьдесят лет, седая, с лицом как мятый бумажный пакет - вошла без приглашения.

Хельга, - сказала она, - ты слышала? Вчера увезли семью Гольдбергов. Всю. Трое детей, старуха, мать. Ночью. Соседи смотрели. Никто не вышел.

Они были евреи, - сказала Хельга.

Они были соседи, - сказала фрау Шольц. - Тридцать лет - соседи. Фрау Гольдберг пекла мне пирог на Рождество. Тридцать лет.

Хельга молчала. Карл рисовал за стеной - танки, самолеты, крестики.

Куда их увезли? - спросила Хельга.

Не знаю. Говорят - на восток. Говорят - в лагерь. Говорят - на работу. Говорят разное.

Говорят разное, - повторила Хельга.

Фрау Шольц посмотрела на нее - долго, как будто хотела сказать что-то еще. Потом повернулась и ушла. Дверь закрылась тихо.

Хельга стояла в коридоре. За стеной - радио, снова включенное. Голос Геббельса: "варвары... свиньи... заразу...". Она выключила. Тишина. Карл рисовал.

Глава 3. Поезд на восток, сентябрь 1941

Эшелон шел на восток. Тридцать вагонов - скотские, без окон, со щелями в стенах. В каждом - сорок человек. Юрген сидел у стены, колени к подбородку. Ганс - рядом, спал, не шевелясь, как мертвый.

За щелями мелькал пейзаж - Пруссия, Польша, потом - Россия. Поля, поля, поля. Черные, плоские, до горизонта.

Бог мой, - сказал кто-то. - Сколько земли.

Это и есть земля, - сказал Ганс, не открывая глаз. - Наша земля. Лебенсраум. Жизненное пространство. Фюрер сказал - нам нужно пространство. Вот оно.

А русские? - спросил Юрген.

Какие русские? - сказал Ганс. Он открыл глаза. - Ты читал брошюру. Они - недочеловеки. У них нет права на эту землю. У них нет права быть здесь. Есть мы - и есть земля. Все.

Поезд остановился. Двери открыли. Свет ударил в глаза - серый, тусклый. Запах - навоз, дым, что-то кислое, сладковатое, что не хотелось называть.

Брест, - сказал офицер. - Выгружаемся.

Глава 4. Мюнхен, октябрь 1941

Письмо пришло на восьмой день октября. Хельга бежала с ним по лестнице, рвала конверт на ходу. Почерк Юргена - мелкий, торопливый, с кляксами.

Хельга. Мы в России. Я не могу сказать, где. Это - другая страна. Дома - деревянные, как у нас в деревне сто лет назад. Люди - бедные, грязные, смотрят с ненавистью. Но они - люди, Хельга. Я не знаю, что сказать. Я стрелял вчера. Не хочу писать об этом. Карлу - привет. Поцелуй его. Твой Юрген.

Хельга перечитала трижды. "Но они - люди". Она не понимала - кто сказал, что они не люди? Радио? Брошюра? Она знала - кто. Фюрер. Партия. Все вокруг.

Она села на кровать. Карл спал в соседней комнате. За окном - Мюнхен, тишина, силуэты крыш. Радио молчало.

Она подумала: что если Юрген не вернется? Что если "три месяца" - это как "победа к Рождеству" - сказка для детей и женщин?

Юрген, мой милый. Карл спрашивает про тебя каждое утро. Я говорю - скоро. Я не знаю - скоро. У нас забрали семью Гольдбергов. Всю. Фрау Шольц плачет. Я не плачу. Я жду. Возвращайся. Что бы ни было - возвращайся. Твоя Хельга.

Она запечатала конверт. Адрес - полевая почта, номер без названия.

Глава 5. Брестская крепость, октябрь 1941

Брестская крепость - развалины. Стены в дымах, кирпичи - как выбитые зубы. В казематах - тишина и запах, тот самый, сладковатый, который не хотелось называть.

Командир - штурмбаннфюрер Цоль - стоял у стены и курил. Лицо - каменное, без выражения.

Здесь, - сказал он, - в июне, наши брали крепость неделю. Неделю! Против - кого? Против варваров. Против свиней, которые не умеют воевать. Но они - не сдавались. Они умирали. Все. Сопротивление было - бессмысленное. Как у животных, которые не понимают, что обречены.