Два реформатора. Горбачев. Хрущев.

Часть

I

. Никита Хрущёв

Глава 1. Сын шахтёра из Калиновки

Никита Сергеевич Хрущёв родился 15 апреля 1894 года в селе Калиновка Курской губернии, в бедной крестьянской семье. Его отец Сергей Никанорович работал то в поле, то на шахтах Донбасса, и Никита с двенадцати лет последовал за ним — спускался в шахты Юзовки, дышал угольной пылью, наблюдал, как живут и бастуют рабочие.

Образования он почти не получил — четыре класса сельской школы. Но природный ум, дерзость и умение говорить с людьми простым языком сделали своё дело. В 1918 году он вступил в партию большевиков, участвовал в Гражданской войне. После войны учился в Промышленной академии — не потому, что тянулся к знаниям, а потому, что партия направила. «Я не знал, что такое марксизм, — признавался он позже, — но я знал, что такое несправедливость. Я видел её на шахтах».

В 1930-е годы Хрущёв стремительно поднимался по партийной лестнице. Он был первым секретарём Московского горкома и обкома — одной из ключевых позиций в стране. И в эти годы он подписывал расстрельные списки. Позднее, на XX съезде, он осудит сталинские репрессии, но не упомянет, что сам был их участником. Это противоречие — между реформатором и функционером — останется с ним до конца дней.

Во время Великой Отечественной войны Хрущёв был членом военных советов нескольких фронтов, участвовал в обороне Сталинграда, в освобождении Киева. Война научила его главному: не бояться принимать решения и брать ответственность. После войны он руководил восстановлением Украины, а в 1949 году вернулся в Москву — Сталин призвал его обратно, чтобы укрепить партийный аппарат.

Никита Хрущёв не был ни интеллектуалом, ни дипломатом. Он был человеком действия — шумным, импульсивным, непредсказуемым. Он стучал ботинком по трибуне ООН и кричал «Мы вас похороним!», он обещал построить коммунизм за двадцать лет, он сажал кукурузу от Рязани до Магадана. И при этом — именно он осмелился сказать правду о Сталине, именно он выпустил из лагерей миллионы, именно он дал людям первые отдельные квартиры. Вся его жизнь — сплетение великого и нелепого, смелого и безрассудного.

Глава 2. После Сталина: борьба за власть

5 марта 1953 года умер Сталин. Страна замерла в ужасе и растерянности. Кто будет следующим? Этот вопрос решался не на выборах и не на съездах — а в кулуарах Кремля, в кабинетах Лубянки, в тихих разговорах между людьми, которые ещё вчера боялись друг друга.

Первым формальным преемником стал Георгий Маленков — председатель Совета Министров. Но реальная власть быстро перешла к Хрущёву, который контролировал партийный аппарат — а в советской системе именно партия была источником власти. Третьим претендентом был Лаврентий Берия — глава спецслужб, человек, которого боялись все.

Берия был опасен. Он знал слишком много, держал в руках тайные рычаги, и его аппетиты росли. Хрущёв понимал: пока Берия жив, ни он, ни кто-либо другой не может чувствовать себя в безопасности. Летом 1953 года при поддержке военных — прежде всего маршала Жукова — Берия был арестован, судим и расстрелян. Это был первый шаг Хрущёва к единовластию.

В 1955 году Маленков был отправлен в отставку. Через два года, в 1957 году, «антипартийная группа» — Молотов, Маленков, Каганович — попыталась сместить Хрущёва. Проголосовали за его отставку в Президиуме ЦК. Но Хрущёв отказался подчиниться, созвал Пленум ЦК — и Жуков доставил на самолётах в Москву тех членов ЦК, которые поддержали Хрущёва. Группа проиграла. А ещё через несколько месяцев Хрущёв убрал и самого Жукова — маршал был слишком популярен и независим.

К 1958 году Никита Сергеевич объединил в своих руках посты первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров. Он стал полновластным хозяином страны — так, как не был даже Сталин в первые годы после смерти Ленина.

Глава 3.

XX

съезд — удар в сердце системы

25 февраля 1956 года, в последний день XX съезда КПСС, после закрытия официальной повестки, делегатов попросили остаться. Двери зала закрыли. Никита Хрущёв поднялся на трибуну и более четырёх часов читал доклад «О культе личности и его последствиях».

То, что он говорил, было немыслимо ещё три года назад. Сталин — «великий вождь и учитель» — был назван виновником массовых репрессий, пыток, расстрелов невинных людей. Хрущёв рассказал о 383 расстрельных списках, которые Сталин подписывал лично. О миллионах арестованных только за 1937–1938 годы — более полутора миллионов, из которых расстреляно огромное количество. О невинно осуждённых военачальниках, партийцах, простых людях.

Зал сидел в гробовом молчании. Делегаты — 1349 человек с решающим голосом — слушали, как рушится фундамент всего, во что они верили всю жизнь. Некоторые плакали. Некоторые не могли поверить. «Когда имя Сталина исчезло со страниц газет, — вспоминал журналист Игорь Дедков, — этим было задето нравственное чувство. Как же так? То он заполнял собой все газеты, все на него молились. И кто в первую очередь молился? Все эти начальники, руководители страны».

Хрущёв не был наивным. Он понимал, что делает. Он осудил личные преступления Сталина, но не систему, породившую их. Он не упомянул, что сам подписывал расстрельные списки как глава московской и украинской парторганизаций. Он использовал десталинизацию и как инструмент власти: осуждая Сталина, он давал понять партийной номенклатуре, что эпоха массовых репрессий против неё самой закончена. «Я не могу проявлять хотя бы малейшую терпимость к злоупотреблениям властью», — заявил он.

Доклад был «секретным» — но его текст быстро разошёлся по стране. Читали на собраниях, передавали из рук в руки, обсуждали шёпотом. В марте 1956 года постановление ЦК «О преодолении культа личности и его последствиях» было опубликовано открыто — в более мягкой формулировке, с упоминанием «заслуг» Сталина. Но джинн был выпущен из бутылки. Началась оттепель.

Глава 4. Оттепель: глоток свободы

Слово «оттепель» вошло в обиход после повести Ильи Эренбурга — но сам Хрущёв его не любил. Он назвал Эренбурга «жуликом» за это слово. Ему казалось, что «оттепель» подразумевает что-то временное, полумеру, подтаивание льда перед новым морозом. Он-то хотел не оттепели, а весны. Но именно слово «оттепель» прижилось — потому что точнее описывало реальность.

Что изменилось? Из лагерей вернулись сотни тысяч заключённых. Началась массовая реабилитация жертв репрессий — дела пересматривали, людей восстанавливали в правах, некоторых реабилитировали посмертно. Ослабла цензура — в журналах появились произведения, немыслимые при Сталине: «Один день Ивана Денисовича» Солженицына (1962), стихи Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной. Возродилось кино — фильмы Калатозова, Чухрая, Хуциева. В 1957 году в Москве прошёл Всемирный фестиваль молодёжи и студентов — тысячи иностранных гостей, джаз, смех, разговоры на улицах.

Но границы оттепели были жёсткими. В 1958 году Борис Пастернак был вынужден отказаться от Нобелевской премии под давлением властей. В 1962 году Хрущёв устроил скандал на выставке авангардного искусства в Манеже, обозвав художников «мазилами». В 1963 году поэт Андрей Вознесенский выступал перед аудиторией, где Хрущёв кричал на него с трибуны: «Вы что себе позволяете?!»

Оттепель была дозированной. Партия сохраняла монополию на определение границ допустимого. Хрущёв мог разрешить Солженицына — и запретить Пастернака. Мог пустить джаз по радио — и разогнать выставку. Свобода давалась порциями, как лекарство — ровно столько, сколько считал нужным один человек.