«Поехали!»

Глава 1. Гжатск

Я родился 9 марта 1934 года в деревне Клушино, недалеко от Гжатска. Гжатск — это маленький город в Смоленской области. Маленький — это вежливое слово. Там было две школы, один клуб и кинотеатр «Ударник». Кинотеатр назывался «Ударник», а экран в нём был такой, что на нём можно было показывать только «Чапаева» — и то вполсилы.

Отец — Алексей Иванович — плотник. Руки у него были как деревянные — не от работы, от природы. Широкие, тёплые, с мозолями, которые давно стали частью кожи. Он строил дома, краил крыши, класть печи мог так, что дрова горели без дыма. Мать говорила: «Лёша, ты бы хоть крышу поправил» — и он шёл и поправлял. Молча. Без слов. Как дышал.

Мать — Анна Тимофеевна — доярка. Она вставала в четыре утра, доила коров, кормила нас — четверых. Я был третий. Старший — Валентин, потом Зоя, потом я, потом Борис. Мать пела, когда доила. Пела тихо, себе под нос, и коровы стояли смирно — как будто слушали. Я потом всю жизнь думал: может, космос тоже услышит, если запеть тихо.

Дом наш был деревянный, рубленый, отец сам строил. Крыша — тесовая, переделывали каждый год. Двор — куры, корова Зорька, кот Васька, который считал себя человеком. Огород — картошка, капуста, морковь, свёкла. Всё. Это было всё.

И мне хватало.

Глава 2. Оккупация

В 1941 году мне было семь. Война пришла не звуком — она пришла огнём. Немцы вошли в Клушино в октябре. Отец ушёл в партизаны — копал окопы, минировал дороги. Мать осталась с нами.

Немцы заняли наш дом. Мы жили в землянке. Землянка — это яма в земле, накрытая досками и землёй. Там было темно, холодно, пахло сыростью и страхом. Я помню, как мать делила хлеб. Она резала на пять частей — четыре нам, и себе — корку. Я не видел, чтобы она ела.

Один раз немецкий офицер зашёл в землянку. Я стоял у матери между ног. Он посмотрел на нас — на мать, на нас, на земляной пол — и сказал что-то солдату. Солдат засмеялся. Мать прижала меня к себе — так, что я услышал, как бьётся её сердце. Быстро-быстро. Как птица.

— Юра, — сказала она потом, когда они ушли. — Никогда не бойся. Слышишь? Никогда. Бояться — это значит сдаться. А мы не сдадимся.

Я кивнул. Я не понял тогда. Но запомнил.

Зимой 1941-го мы ели жёлуди. Мать молола их и пекла лепёшки. Горькие, как обида. Но они были горячие, и это было похоже на еду.

Немцы ушли из Клушино в марте 1943-го. Они уходили и жгли. Соседский дом загорелся — и мы бежали, бежали по снегу, и я обернулся и видел, как дым поднимается в небо — чёрный, густой, как будто небо порезали.

Дым поднимался вверх. А я бежал по земле.

Глава 3. Школа. Учитель

После войны мы переехали в Гжатск. Я пошёл в первый класс в девять лет — поздно, потому что во время оккупации школ не было. Я сидел за партой с девочкой, которую звали Нина, и она уже читала, а я — нет.

Учитель — Нина Васильевна Сухачёва — была маленькая, худая, с очками, которые всегда сползали на нос. Она учила нас читать, писать, считать. Но главное — она учила нас думать.

Однажды она принесла в класс карту мира. Повесила на стену — и вся стена стала миром. Моря, горы, пустыни, города с непонятными названиями. Я подошёл ближе. Нашёл Гжатск — крошечная точка.

— Нина Васильевна, — сказал я, — а что там, за картой?

Она посмотрела на меня. Сняла очки. Протёрла. Надела обратно.

— Юра, — сказала она. — За картой — мир. А над картой — небо. А над небом — космос. И всё это — твоё. Если захочешь.

Я захотел. Прямо там, у карты, с мелом на пальцах и дыркой на коленке.

— Спасибо, — сказал я.

Она улыбнулась. Очки опять сползли.

— Не благодари. Лети.

Глава 4. Ремеслухчилище. Люберцы

В 1949 году я уехал в Люберцы — учиться в ремеслухчилище № 10. Мне было пятнадцать. Мать плакала на крыльце. Отец стоял рядом, молчал. Потом сказал:

— Юра. Если что — телеграфь.

Я кивнул. Обнял мать. Поцеловал её руки — они пахли молоком и мылом.

В ремеслухчилище я учился на литейщика. Формовщик — это тот, кто делает формы для отливки металла. Горячий цех, песок, металл, запах горелого. Я был маленький, но крепкий — руки уже привычные к работе, отцовская школа.

Вечерами я читал. Всё, что мог достать. Джек Лондон — «Мартин Иден», про человека, который поднялся снизу. Я читал и думал: вот так. Вот так надо.

Там же, в Люберцах, я впервые увидел настоящие самолёты — рядом был аэродром. Я стоял у забора и смотрел, как Яки заходят на посадку. Гул моторов — тот самый, из детства. Только теперь я стоял не лежал. И небо было ближе.

Я записался в аэроклуб. Без вопросов. Как дышать.

Глава 5. Аэроклуб

Аэроклуб в Саратове. Я перевёлся туда, когда пошёл в индустриальный техникум. Учился днём на монтажника, вечером — летал.

Первый полёт — на По-2. Биплан, фанера, перкаль, мотор М-11 — 125 лошадиных сил. Этот самолёт был старше меня. Но он летал. И я — летал.

Инструктор — Дмитрий Мартыныч. Седой, сухой, с глазами как у орла — которые видят всё, но не говорят ничего. Он посадил меня в переднюю кабину. Сказал:

— Не дёргай. Пусть летит.

Я не дёргал. И По-2 летел — медленно, ровно, как будто плыл по воздуху. Земля внизу стала плоской, потом круглой. Деревья — точками. Дороги — нитками. Я смотрел вниз и не узнавал. Земля выглядела иначе — сверху.

— Ну? — спросил Мартыныч.

Я не ответил. Я смеялся. Не громко — внутри. Всем телом.

Первый самостоятельный вылет — через два месяца. Мартыныч вылез, похлопал по крылу:

— Давай, Гагарин. Твоё небо.

Я взлетел. Один. Впервые один в небе. И понял: это — моё. Не ремеслухчилище, не литейный цех, не формовка. Это. Небо. Управлять самолётом, когда земля уходит вниз, а ты — остаёшься.

Я никогда не хотел назад.

Глава 6. Лётное училище. Оренбург

В 1955 году меня направили в Оренбургское лётное училище. Чкаловское. Имя Чкалова висело над входом — золотые буквы на камне. Валерий Чкалов — лётчик, который летал через полюс. Герой. Легенда.

Я хотел быть как он.

Училилище — казарма, строй, подъём в шесть, отбой в десять. Лекции — аэродинамика, навигация, метеорология, конструкция самолёта. Полёты — на МиГ-15. Реактивный. Не По-2 с его 125 лошадиными — здесь 2700 килограмм тяги. Другой мир.

Я был невысокий — 165 сантиметров. Невысокий — это хорошо для истребителя. В кабине тесно, и каждый сантиметр роста — это вес, это перегрузка, это лишнее. Я был маленький, лёгкий, быстрый. Мне везло с телом.

Инструктор — Едунов. Он говорил: «Гагарин, у тебя инстинкт. Не каждый это имеет. Ты чувствуешь машину раньше, чем она чувствует себя.»