Варвара и книга сказок

Глава 4. Кошмар кошмаром погоняет

Ночь выдалась приужасная. Как только я провалилась в так сильно нуждавшийся во мне сон без сновидений, как снова услышала голоса. Но не только их, слава богу, а то у меня совсем бы поехала крыша. Хотя, может, она уже и поехала, просто я ещё не заметила.

Сквозь крики и темноту начала проявляться блёклая картинка какого-то густого леса. Тени деревьев то тут, то там создавали эффект «мы здесь не одни» — будто кто-то прятался за каждым стволом, выжидая, когда я обернусь. Под ногами начала проявляться тропинка, ведущая непонятно куда и непонятно зачем. А голоса подгоняли:

— Быстрее…

— Посмотри…

— Они уже рядом…

«Опять двадцать пять, — мысленно застонала я. — Когда ж это закончится?»

Пришлось медленно, ступая босыми ногами по колючей, будто живой, земле, пойти по тропинке. И уткнуться, чтоб его, в домик на курьих ножках. Только этого мне не хватало.

Сказочное жилище медленно раскачивалось из стороны в сторону, будто укачивая само себя, а из единственного маленького окна на меня смотрел зоркий глаз, от которого мороз по коже даже во сне пробежал. С крыши вспорхнула крикливая ворона, каркнула прямо в ухо — и вот я уже открыла глаза, хватая ртом воздух, как будто вынырнула из ледяной воды.

Тишина. Обычная тишина моей квартиры. Часы на тумбочке показывали 06:47. За окном ещё толком не рассвело, город только просыпался, потягивался, скрипел тормозами редких машин. Я села, обняв колени, и постаралась выровнять дыхание.

— Это просто сон, — сказала я вслух, чтобы голос прорезал липкую паутину кошмара. — Просто сон. И никакой магии. И никаких домиков.

Но в глубине души я знала: это не просто сны.

Слава богу, сегодня суббота. Выходной. На субботу у меня были грандиозные планы: приготовить домашнюю пиццу и уплести её в одно, так сказать, рыло под любимый сериал. Да, воспитатель тоже нуждается в релаксе. И что вы мне сделаете? Я не пью, не курю и другим не советую. Могу я хоть отъесться до пуза и лениво попивать «Кокаколу Зеро»? Могу, и ещё как!

Я долго стояла под душем, позволяя горячей воде смывать остатки липкого страха. Потом завернулась в полотенце, а после накинула тёплый кардиган прямо поверх пижамы, натянула поверх всего шапку — ту самую, с помпоном, которую бабушка Нина связала мне лет десять назад. Она была немного нелепая, но от неё пахло домом и спокойствием. Этого должно было хватить на пробежку до ближайшего продуктового, чтобы закупиться всем для долгожданной пиццы, аромат которой уже будто витал где-то под носом.

В магазине я двигалась по проходу как по квесту: тесто (готовое, я не герой), сыр (два вида, потому что «а вдруг»), колбаса, помидоры, грибы, оливки — всё по списку, без лишних эмоций. На кассе я улыбнулась кассиру, он кивнул, будто мы с ним каждый день спасаем мир покупкой пиццы, и я вышла на улицу, довольная, как слон. Хотелось звонко причмокнуть от предвкушения, но я удержалась — а то прохожие и правда подумают, что я «не алё».

Уже выходя, я заприметила одинокую старушкууборщицу, которая мела тротуарные дорожки. Она работала усердно, ритмично, будто выметала из города всю накопившуюся за неделю усталость. Метла шуршала по асфальту, поднимая лёгкие облачка пыли и снега.

И вдруг она резко окаменела. На секунду замерла, будто её ктото дёрнул за невидимую нитку. А через миг просунула огромную метёлку между ног и начала чтото истерично орать — слова сливались в один сплошной, визгливый поток, от которого хотелось закрыть уши и сбежать.

От шока хотелось взвыть на луну со словами: «Да за что?!»

Я стояла, вцепившись в пакет с продуктами, и не знала, что делать. Подойти? Спросить, всё ли в порядке? Или лучше не трогать, вдруг это не про меня?

И тут старушка резко опустила метлу, посмотрела прямо на меня — и в её глазах мелькнуло чтото знакомое. Не безумие, нет. А будто… узнавание.

— Ты, — выдохнула она, тыча метлой кудато в сторону моего пуховика. — Ты опять тут. И опять не слушаешь.

Я нахмурилась.

— Простите, вы это мне?

Она шагнула ближе, и я невольно попятилась.

— Тебе, тебе. Думаешь, если надела куртку смешного цвета и делаешь вид, что всё нормально, то оно и правда нормально? Неа. Мир трещит, слышишь? Трещит по швам. А ты ходишь, пиццу собираешься печь, будто ничего не происходит.

Я сглотнула. Пакет в руках стал казаться подозрительно тяжёлым.

— Я… я просто хотела пиццу, — пробормотала я, чувствуя, как нелепо это звучит.

Старушка фыркнула, будто я сказала самую очевидную глупость на свете.

— Пицца не спасёт. Спасут только те, кто не отворачивается. Кто смотрит. Кто слушает.

Она снова взмахнула метлой, и на этот раз в этом движении было не безумие, а какойто странный, чёткий ритм — будто она не мела, а отбивала такт, задавала темп городу.

— Иди, — сказала она уже спокойнее. — Иди и не притворяйся, что не видишь. Ты видишь. Просто боишься поверить.

Я кивнула, сама не зная, согласна ли я или просто хочу, чтобы она перестала на меня смотреть.

— Ладно, — сказала я. — Спасибо. Наверное.

Она хмыкнула, повернулась и пошла дальше, снова шурша метлой по асфальту — теперь уже как ни в чём не бывало, будто и не было никакой истерики, будто она просто напомнила мне чтото важное и теперь могла спокойно вернуться к работе.

Я постояла ещё пару секунд, прислушиваясь к себе. Страх потихоньку отступал, уступая место чемуто другому — какомуто странному, колючему любопытству.

А потом достала телефон и набрала номер, который совсем недавно казался мне просто номером таксиста.

Гудок. Второй. Третий.

— Алло, — раздался в трубке голос Серого — немного сонный, но сразу собранный, будто он всегда был готов к тому, что ему позвонят посреди утра с какойнибудь бедой.

— Серый, — выдохнула я, и в этом слове было сразу всё: и страх, и облегчение, и надежда, что он сейчас скажет чтото простое, заземляющее. — Тут… тут опять чтото происходит. И я не уверена, что справлюсь с этим в одиночку.

Он помолчал ровно секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: это не шутка.

— Где ты? — спросил он спокойно.

— У магазина. С пакетом пиццы. И с ощущением, что мир немного сошёл с ума.

Ещё одна короткая пауза. Потом:

— Сиди там. Не уходи. Я буду через десять минут.

И он повесил трубку.

Я посмотрела на пакет, на метущую старушку, на серые дома, на серое небо — и вдруг поняла, что пицца может и подождать. Потому что мир действительно трещал по швам. И ктото должен был это услышать.

Глава 5. Кабы я была царицей...

— И чего она сказала? — увлечённо слушал меня Серый, параллельно поедая сооружённый на скорую руку бутерброд из того, что нашлось в моём холодильнике: кусок ветчины, ломтик сыра и лист салата, который я торжественно провозгласила «витаминной поддержкой».

Мы сидели на моей кухне — уютной, хоть и немного захламлённой: на сушилке всё ещё висели полотенца после утреннего душа, на подоконнике дремал фикус, который я забывала поливать, а на холодильнике красовалась магнитная галерея из детских рисунков — каждый со своей историей.

Я обхватила горячую кружку ладонями, будто пыталась впитать из неё не просто тепло, а какое-то простое, земное спокойствие. Кофе пах привычно и надёжно — никакой магии, просто обжаренные зёрна, сахар и капля сливок.

— Сказала, что мир трещит по швам, и я что-то вижу, но не вижу, — устало потёрла руками глаза я. — Звучит как бред, да?

Серый не стал кивать или качать головой, не стал снисходительно улыбаться. Он откусил бутерброд, пожевал, проглотил, будто давал себе время подобрать правильные слова. Потом поставил кружку на стол, чуть сдвинул блюдце, будто выравнивал не посуду, а свои мысли.

— Не бред, — наконец сказал он. — Просто… язык у неё такой. Как у тех, кто слишком долго смотрит в одну точку и начинает замечать то, что остальные пропускают.

Я хмыкнула, но без злости — скорее от облегчения, что он не стал меня разубеждать.

— Ты это говоришь, потому что ты сам… ну… иногда становишься волком.

Он чуть приподнял бровь, и в этом движении было столько привычной мужской сдержанности, что я почти улыбнулась.

— Я этого не контролирую, — спокойно ответил он. — Но я это помню. И если кто-то говорит про швы мира — мне уже не кажется, что это метафора.

Вся эта история с книгой, странным дядькой и всеми этими сказками, кошмарами вперемешку совсем не вызывала во мне счастья. Я же не героиня какого-нибудь сериала на «Домашнем» или, не дай бог, на «ТВ3». Зачем мне всё это? Почему я?

Мы с Серым как раз допили остывший кофе и чуть-чуть выдохнули — будто если мы будем говорить про обычные вещи, магия сама по себе рассосётся, как туман над рекой к полудню. Я рассказывала про то, как в детстве боялась железных горок во дворе, потому что была уверена, что они по ночам оживают и переставляют себя на другие места. Серый смеялся негромко, сдержанно, но в этом смехе было столько тепла, что кухня вдруг стала казаться не просто комнатой, а маленьким безопасным островком.

И тут из глубины квартиры донёсся глухой тяжёлый звук — будто что-то твёрдое упало плашмя, не отскочив, не звякнув, а именно упало, смиренно и окончательно.

Я замерла с ложкой в руке.

— Это что? — тихо спросил Серый, и вся его расслабленность в одну секунду сменилась собранностью — он напрягся, будто готов был в любую секунду вскочить и закрыть меня собой.

— Понятия не имею, — прошептала я. — Но догадываюсь.

Мы переглянулись, и без слов поняли друг друга: книга.

Я встала, стараясь не шуметь, хотя от этого становилось только страшнее — будто любой звук мог спугнуть что-то важное или, наоборот, разбудить. Серый шёл следом, не отставая ни на шаг. В коридоре было чуть темнее, чем на кухне, и тени лежали по углам, как настороженные звери.

Книга лежала на полу у книжного шкафа, раскрытая. И раскрыта она была ровно на сказке о царе Салтане. На строчках, где девицы под окном прядут и говорят: «Кабы я была царицей…».

Я присела на корточки, не решаясь дотронуться.

— Ну вот, — тихо сказал Серый. — Это уже не случайность.

— Нет, — согласилась я. — Это… знак. Или подсказка. Или издевательство. Пока не поняла.

Он присел рядом, осторожно, будто боялся спугнуть саму страницу.

— Думаешь, это про тебя? Про то, что ты «должна» кем-то стать?

— Не хочу я никем становиться, — пробормотала я. — Я хочу просто жить. И печь пиццу.

Но книга, будто услышав меня, вдруг шевельнулась. Страницы зашелестели сами по себе, быстро, жадно, как будто искали что-то, что нельзя было пропустить. И замерли на развороте с иллюстрацией.

Картинка не имела никакого отношения к тексту сказки. Это была не сцена из «Салтана», не терема, не кораблики, не белки в хрустальных домиках.

На рисунке была женщина в элегантном пальто — строгом, дорогом, с чёткими линиями. В её руке поблёскивал кинжал, тонкий и острый, словно сделанный из света и льда. Она стояла за спиной мужчины, и по её лицу было ясно: ничего хорошего этому мужчине не светит. А фоном служила вывеска: «Модный бутик Аврора».

Мы с Серым переглянулись.

— Это не сказка, — сказала я. — Это… реальность.

— Или её отражение, — поправил Серый. — Как в кривом зеркале.

Я схватила телефон, пальцы дрожали, но я всё-таки набрала в поиске: «модный бутик Аврора Бийск». И сразу выскочил адрес — буквально в десяти минутах езды отсюда.

— Совпадение? — усмехнулся Серый, но в его голосе не было веселья. — Не верю я в такие совпадения.

— И я не верю, — кивнула я. — Поехали.

Бутик «Аврора» оказался в старом доме на углу, в том самом месте, где первый этаж давно перестал быть жилым и превратился в череду магазинов с зеркальными витринами и золотыми буквами. Мы влетели внутрь, даже не подумав постучать или позвонить — просто рванули дверь, и она поддалась, звякнув колокольчиком, который прозвучал как сигнал тревоги.

Внутри было тихо, слишком тихо для магазина. Ни музыки, ни шуршания пакетов, ни голосов консультантов. Только напряжённый воздух, будто кто-то только что закричал, и звук ещё висел в комнате, не успев рассеяться.

А потом раздался голос:

— Это я должна была стать царицей! Я!

Женщина в элегантном пальто стояла в центре зала, а перед ней пятился мужчина, бледный, с расширенными глазами, будто пытался раствориться в воздухе. В её руке действительно был нож — не театральный реквизит, а настоящий, узкий и острый.

Серый рванул вперёд, я — за ним.

— Эй! — крикнул Серый, перекрывая её крик. — Остановись!

Она резко повернула голову, и в её взгляде мелькнуло что-то звериное, отчаянное.

— Ты не понимаешь! — выкрикнула она. — Он обещал! Он говорил, что я особенная, что мы будем править вместе! А потом пришёл к моей сестре и сказал: «Ты будешь моей королевой». Королевой! А я? Я кто?

Мужчина попятился, споткнулся о стойку с вешалками и рухнул, ударившись головой о пол. И затих.

— Стой! — крикнула я, сама не зная, что делаю, но чувствуя, что если она сейчас сделает шаг, всё станет непоправимым. — Пожалуйста! Он не стоит этого!

Она посмотрела на меня, будто только сейчас увидела, что в комнате есть кто-то ещё. Её рука дрогнула.

— Он всё сломал! — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что мне вдруг стало её жалко, несмотря на нож. — Всё. До последней нитки.

Серый шагнул вперёд, медленно, чтобы не спугнуть, и в один точный, выверенный момент схватил её за запястье, вывернул руку так, что нож звякнул, упав на пол. Она не сопротивлялась, только обмякла, будто из неё разом ушла вся ярость.

Мужчина так и лежал без движения. Я подбежала, наклонилась, нащупала пульс — он был, ровный, но слабый.

— Вызови скорую, — бросил Серый, удерживая женщину, которая теперь смотрела в одну точку и тихо шептала: «Я должна была быть царицей…».

Я набрала 103, коротко, чётко объяснила, где мы и что случилось. Потом села на пол рядом с мужчиной, положила его голову себе на колени, чтобы он не ударился, если начнёт приходить в себя.

Когда приехала скорая, всё завертелось: врачи, вопросы, сирены. Мужчину увезли первым. Женщина шла спокойно, будто теперь, когда буря закончилась, она просто устала.

Уже на улице, когда мигалки растворились в сером дне, Серый прислонился к стене, будто ноги его больше не держали.

— Ну вот, — сказал он, глядя на меня. — Опять не просто такси.

— Опять не просто воспитательницу, — вздохнула я.

Потом мы вернулись в бутик — уже с полицией, уже по правилам. И там, среди вешалок и зеркал, женщина вдруг заговорила спокойно, будто рассказывала не про покушение, а про плохой сон.

— Я любила его, — говорила она, глядя куда-то сквозь нас. — А он выбрал мою сестру. Сказал, что она мягче, добрее, что с ней ему спокойнее. А я… я всегда была слишком громкой, слишком резкой. Слишком «царственной», как он говорил. Но разве это плохо — хотеть большего?

Полицейский кивал, записывал. А мы с Серым стояли и понимали: она и правда стала архетипом. Одной из тех сестёр, что сидели под окном и мечтали: «Кабы я была царицей…». Только мечта эта исказилась, превратилась в яд, который разъедал её изнутри.

Стоя недалеко от виновницы происшествия, я вдруг почувствовала, как в голове сами собой всплывают строчки из той самой сказки — будто книга, даже не находясь рядом, продолжала шептать мне нужные слова. И я торопливо, почти не дыша, прошептала их, надеясь, что женщина услышит, что эти простые, знакомые с детства рифмы смогут пробить ту пелену ярости, которая держала её в плену:

— А ткачиха с поварихой,

С сватьей бабой Бабарихой

Разбежались по углам;

Их нашли насилу там.

Тут во всём они признались,

Повинились, разрыдались;

Царь для радости такой

Отпустил всех трёх домой.

Слова прозвучали странно среди вешалок с пальто, зеркал и запаха дорогой ткани — как будто я принесла сюда кусочек другого мира, где всё заканчивается не кровью, а прощением.

На мгновение в зале повисла тишина. Даже полицейские, которые уже начали оформлять протокол, будто замерли, прислушиваясь не к словам, а к тому, как они легли на этот тяжёлый воздух.

И женщина вдруг словно осела. Её плечи опустились, будто с них сняли невидимый груз. Глаза, ещё секунду назад горевшие обидой и гневом, начали принимать ясность — будто кто-то протёр запотевшее стекло, и сквозь него снова стало видно человека, а не тень архетипа. Руки, до этого напряжённо сжатые в кулаки, медленно разжались, пальцы дрогнули, словно пробуя почувствовать что-то обычное: ткань пальто, холод воздуха, реальность момента.

Я с шумом выдохнула и кивнула наблюдавшему за мной Серому. В его взгляде читалось: «Ты сделала это. Ты вытащила её». Но я знала, что не я. Это были слова — старые, добрые, проверенные веками. Они не стирали боль, но возвращали человеку право быть не монстром, не злодейкой из сказки, а просто женщиной, которую предали.

Женщина медленно опустила голову, и по её щеке скатилась слеза — не театральная, не для эффекта, а настоящая, тяжёлая от усталости.

— Я… я не хотела, — прошептала она, и голос её звучал теперь не как крик, а как тихий, измученный шёпот. — Просто… когда он сказал, что выбрал её, мне показалось, что меня стёрли. Как будто меня никогда не было. И тогда я подумала: если я стану сильной, если я стану той, кого боятся… может, он поймёт, кого потерял.

Серый шагнул вперёд, но не резко — так, чтобы она видела каждое его движение, чтобы не напугать.

— Ты не стёрлась, — тихо сказал он. — Просто сейчас тебе очень больно. Это не делает тебя плохой. Но и не делает правильным то, что ты хотела сделать.

Она кивнула, не поднимая глаз, будто боялась, что если встретится с кем-то взглядом, снова сорвётся.

— Да, — выдохнула она. — Я знаю. Просто… боль была громче разума.

Глава 6. Следствие вели Варя и Серый

Нас следующий день мы с Серым договорились отправиться на поиски того самого дарителя волшебной книги и вытрясти из него всё, что вообще возможно в его ситуации. Какимто потусторонним чутьём я понимала, что встреча со слепым мужчиной не принесёт нам всех ответов, но даст надежду на то, что мы сможем всё «починить». Странные сны, ненормальные проявления архетипов в обычных людях — всё это словно часть совсем другого мира, не нашего. И надо было чтото с этим делать.

Утро воскресенья выдалось на первый день декабря. Воздух дышал холодом, а люди дышали через шарфы, чтобы совсем не закоченеть. Раньше, как только зима брала свои поводья над землёй, во мне зажигался счётчик дней до любимого праздника — Нового года. С детства это был самый шумный и яркий праздник: куча блёсток, еды, нарядов и ароматная ёлка. Казалось, в эти праздничные дни сказка сама ходила по тротуарам и паркам города, принося счастье и веселье даже самым унылым горожанам.

В детском саду тоже полным масштабом начиналась подготовка к новогоднему утреннику. Споры насчёт костюмов, выбора песен и того, кому всётаки достанется роль Снегурочки. Надежда теплилась в сердце, что в понедельник ко мне не придёт музыкальный руководитель и не притащит следом вешалку с костюмом Снегурочки или, упаси боже, Деда Мороза. К слову, в прошлом году я была Дедом Морозом, потому что вечно занятые папаши огромного количества детей сослались на работу, учёбу и ремонт в гостиной. В общем, мельчала мужская стать, ага. Приходилось отдуваться бедным воспитательницам и париться в костюме, стараясь не упасть в обморок от духоты.

Серый приехал и посигналил под моими окнами в клаксон, когда я уже выпивала третью кружку не справлявшегося с сонливостью чёрного кофе. Я махнула ему рукой, что сейчас выхожу, и, как солдат в армии, собралась, пока огонёк спички горит. Садясь в тёплое авто, я чмокнула в холодную, слегка шершавую щёку своего напарника и увидела, как его глаза округлились, будто он увидел живого слона во дворе моего дома.

— Ты чего? — спросила я, застёгивая куртку.

— Да я так, — нахмурил брови волчонок. — Просто не ожидал поцелуя.

— Так это как приветствие. С близкими я всегда чмокаюсь в щёку. Это уже как привычка.

— А… — понимающе закивал головой Серый, но в его глазах отразилось будто бы разочарование.

Я на секунду замерла, потом тихо хмыкнула:

— Эй. Если тебе хотелось не «как с близким», а… ну, чуть иначе, мог бы и сказать.

Он фыркнул, отвернулся, делая вид, что поправляет зеркало, но уши у него слегка покраснели — и это было куда красноречивее любых слов.

— Не надо, — буркнул он. — Я в порядке. Просто… не привык к такому. К хорошему.

— К хорошему привыкают быстро, — улыбнулась я.

Мы ещё немного посидели, позволяя тишине стать не неловкой, а уютной, а потом взялись за дело. Обсудив, где будем искать нашего спонсора приключений, мы решили приехать на то место, где я в первый и последний раз видела слепого мужчину — на перекрёстке у старой аптеки, где вечно путались пешеходные переходы и светофоры. И на удивление не прогадали. Или это он нас дожидался.

Мужчина стоял на светофоре, спрятав руки в карманы чёрного пальто, и держал голову прямо. Он не смотрел по сторонам — ему это было ни к чему. Но когда мы подошли к нему, он без паузы повернул голову ровно в нашу сторону, будто видел нас не глазами, а чемто другим.