Сахарок для Робусты

Все. Хватит.

Я больше не могу стоять за баррикадой из десертов. Ярость, горячая и плотная, как только что взбитая пена, выплескивается наружу.

– Эй! – кричу я, вылетая из-за стойки. Мои каблуки строчат по паркету, словно выстрелы: резко и громко. – А ну тормози, Робуста! Отойди от него, – мой голос звучит низко, почти рыком. Я сама себя не узнаю.

В кофейне повисает звенящая тишина. Клиенты – пара студентов и старушка с пуделем – замирают с чашками у ртов. Помощник роняет ручку. Отец испуганно округляет глаза.

Артем медленно поворачивает голову. Как может быть у таких пронзительных бирюзовых глаз такой тяжелый взгляд, словно бетонная плита? Сначала в этом взгляде сквозит раздражение – мол, какая моська смеет лаять на слона?

Но потом…

Его брови ползут вверх. В его глазах вспыхивает узнавание. А следом – на губах расцветает та самая, дьявольская ухмылка.

Вчера в полумраке коридора он казался мне скалой. Сейчас, при свете ламп, я начинаю замечать ещё больше деталей. Шрам над бровью белеет на загорелой коже. На шее пульсирует жилка.

– О, – тянет он, уголок его губ ползет вверх. – Смотрите-ка. Ромашка с шипами.

Он разворачивается ко мне всем корпусом, игнорируя отца. Теперь я главная мишень.

– А я гадал, где ещё ты работаешь, – говорит он, подходя ближе. Я не отступаю, хотя инстинкт самосохранения орет благим матом. – Думал, в библиотеке или в церковном хоре. А ты, значит, подаешь кофе в этом… заведении?

– Это лучшая кофейня в районе, – цежу я сквозь зубы, вставая между ним и отцом. Я ему по грудь, мне приходится задирать голову, но я чувствую себя валькирией. – И здесь не принято хамить людям, которые старше тебя вдвое. Тебя на ринге вежливости не учили? Ах да, там же главное – бить, а не думать.

Помощник издает сдавленный звук, похожий на писк мыши, которой прищемили хвост.

Отец переводит растерянный взгляд с меня на Морозова.

– Вы… знакомы?

– Имела несчастье столкнуться с этим хамом вчера, – отрезаю я, закрывая папу своим телом, хотя прекрасно понимаю: против этой горы мышц я – как зубочистка против бульдозера. – Пап, иди в подсобку. Выпей лекарство. Я разберусь.

– Аня, нет, это серьезные люди… – лепечет отец.

– Иди! – рявкаю я так, что вздрагивает даже помощник Морозова.

Папа, сгорбившись, уходит. Мы остаемся втроем: я, Артем и его щуплый прихвостень с папкой.

– Смело, – констатирует Морозов, складывая руки на груди. Бицепсы под футболкой натягиваются так, что ткань трещит. – Значит, ты здесь работаешь. Не только в ладоши хлопаешь за деньги, но и кофе варишь. Многостаночница.

Мои брови взлетают вверх. Значит, ты понял, что я клакер? Наводил справки?

– А ты, я смотрю, не только морды бьешь, но и стариков до инфаркта доводишь? – парирую я, глядя ему прямо на переносицу. – У тебя хобби такое – пинать слабых? Или это компенсация за то, что на ринге тебе слишком часто отбивают голову?

– Девушка, выбирайте выражения! Это Артем Викторович Морозов, чемпион…

– Мне плевать, хоть граф Дракула в боксерских трусах, – перебиваю, не сводя глаз с Артема. – Это моя территория. Либо заказывай кофе, либо проваливай. Разговор о долге будем вести через юристов.

Артем делает шаг ко мне. Я чувствую жар, исходящий от его тела. Он вторгается в мое личное пространство, заполняет собой все. Воздуха становится мало, и он пахнет опасностью.

– У вас нет юристов, Ромашка, – говорит он тихо, наклоняясь к моему уху. – У вас нет денег. У твоего отца сердце на ладан дышит. Ты блефуешь и делаешь это паршиво. И я не хамлю. Я констатирую факты. Твой отец – банкрот. Долг не погашен. У меня есть полное право выставить вас пинком под зад прямо сейчас. Вместе с твоим драгоценным кофе.

– Попробуй, – шиплю я. – Только учти, я знаю, как варить кофе, от которого у тебя сердце остановится. И никто не докажет, что это был просто слабый моторчик у перекаченного стероидами быка.

Артем смотрит на меня секунду, две… А потом вдруг начинает смеяться. Громко, искренне. Этот звук заполняет кофейню, отражается от стен. Он запрокидывает голову, обнажая сильную шею. Его кадык трясется.

Я стою, сбитая с толку. Я его оскорбила, а он ржет?

– Ты мне угрожаешь? – он вытирает выступившую слезу (или мне показалось). – Кофеиновой смертью? Серьезно? Боже, какая прелесть.

Меня трясет от злости. И от чего-то ещё. От его близости кожа покрывается мурашками, и это бесит меня больше всего.

– Я сделаю тебе кофе, – внезапно говорю я. – За счет заведения. А потом мы поговорим. Как цивилизованные люди. Если ты, конечно, знаешь значение этого слова.

Артем усмехается и отступает на шаг.

– Только что ты угрожала мне кофеиновой смертью, а теперь предлагаешь кофе? У тебя биполярочка, Ромашка, или ты все-таки решила меня устранить посредством отравления? В любом случае, я рискну. Валяй. Удиви меня.

Я возвращаюсь за стойку. Руки дрожат, но я заставляю их двигаться четко. Холдер. Щелчок кофемолки. Аромат свежемолотого зерна немного успокаивает.

Я готовлю ему двойной эспрессо. Самый крепкий, какой только можно выжать из нашей машины. Из робусты темной обжарки. Без сахара, естественно.

Это не напиток. Это нефть. Это чистый кофеин, концентрированная горечь.

Я ставлю чашку перед ним.

– Пей.

Он берет крошечную чашку своими огромными пальцами, его костяшки перебинтованы. Артем смотрит на черную жидкость. Потом на меня. И опрокидывает содержимое в себя одним глотком. Даже не поморщившись.

Я жду реакции. Жду, что он скажет «гадость». Но он лишь облизывает губы.

– Неплохо, – кивает он. – Горчит. Как твоя жизнь, видимо.

– Как твой характер, – огрызаюсь я.

– Артем Викторович, – вмешивается помощник, нервно поглядывая на часы. – У нас встреча со спонсорами через час. Нам нужно решить вопрос с помещением. И… – он понижает голос, – звонили из пресс-службы. Статья в «Life” набирает обороты. Вас обвиняют в нападении на парковщика.

Артем резко оборачивается к нему, его лицо темнеет.

– Свидетели на его стороне. Видео нет, но… Репутация, Артем. Спонсоры уже прислали письмо с предупреждением. Им не нужен «бешеный пес». Им нужен герой, пример для подражания.

Я прислушиваюсь, протирая чашки. Вот оно. У «Робусты» проблемы. Его считают агрессивным животным. Ему нужно «отмыться».

В этот момент дверь кофейни открывается, и входят двое полицейских. О нет. Я же вызывала их утром по поводу кражи. Причем домой. Тайминг просто божественный. Вопрос в том, почему они пришли ко мне на работу?

– Кто вызывал наряд? Кража? – лениво спрашивает старший лейтенант, оглядывая зал.

Морозов и его помощник замолкают, глядя на меня.

Это мой выход.

Если я сейчас скажу правду, что на флешке был доступ к долларовому счету, на котором были «черные» доллары отца, которые он копил в обход налогов, и что я не знаю, откуда они взялись, у нас будут проблемы не только с Морозовым, но и с ОЭБиПК.

Нужно, чтобы они просто зафиксировали кражу и ушли искать инкрустированную бутылку, а не начали копаться в нашей бухгалтерии.

Я выхожу к полицейским. В одну секунду меняю осанку. Плечи опускаются, глаза становятся влажными и испуганными. Губы начинают мелко дрожать. Я превращаюсь в жертву. В бедную, несчастную девочку.

– Это я, – мой голос срывается. Я шмыгаю носом. – Товарищ лейтенант… Это ужасно. Это была память о маме.

Артем опирается бедром на стойку и с интересом наблюдает. Он скрещивает руки, ожидая шоу.

– Как удобно, что вы живете и работаете в одном здании. Что пропало? – лейтенант достает блокнот.

– Инкрустированная бутылка с ликером… Кажется, она какая-то коллекционная, или дизайнерская, – я всхлипываю, прижимая руки к груди. – Она… она не представляла материальной ценности для кого-то другого. Но для меня… Внутри… – я делаю паузу, набирая воздух, как перед прыжком в воду. – Внутри, там двойное дно, лежала флешка с доступом к счету с моими сбережениями. Я копила на учебу. Три года откладывала с чаевых. Каждую копейку.

Не сунутся же они проверять содержимое флешки, ей Богу!

– Сумма?

– Двести тысяч рублей, – вру я, не моргнув глазом (сумма меньше реальной, чтобы не возбуждать лишние подозрения, но достаточно крупная для «особого размера»). – К тому же, я не доверяю полностью банкам… Папа болеет… Я хотела оплатить операцию…

Слеза – настоящая, мокрая, соленая – катится по моей щеке. Я научилась вызывать слезы еще на первом курсе театрального, откуда меня выгнали за «профнепригодность» (а на самом деле за то, что не переспала с преподом).

Полицейские тают. Суровый лейтенант меняется в лице.

– Ну, ну, гражданочка, не плачьте. Найдем вашу бутылку. Опись составим. Камеры дома есть?

– Нет, – я вытираю слезы тыльной стороной ладони, выглядя максимально трогательно. – Мы бедные люди… Откуда у нас камеры…

– Я думал, в центре Санкт-Петербурга таких не бывает, – гогочет помощник лейтенанта, и лейтенант пинает его в ногу, закатывая глаза. Помощник тут же снова меняется в лице.

Краем глаза я вижу Артема. Он не сводит с меня глаз. В его взгляде больше нет насмешки. Там что-то другое. Внимательное. Оценивающее. Как будто он смотрит бой соперника, выискивая слабые и сильные места.

Пока полицейские заполняют протокол, я продолжаю свой спектакль. Предлагаю им кофе (бесплатно, «за вашу тяжелую службу»), жалуюсь на жизнь, благодарю их так горячо, что они уходят через пятнадцать минут, чувствуя себя рыцарями, готовыми перерыть весь Санкт-Петербург ради этой бутылки.

Дверь за ними закрывается. Я выдыхаю. Выпрямляю спину. Вытираю следы чуть потекшей туши салфеткой.

Поворачиваюсь к стойке и натыкаюсь на взгляд Морозова. Он медленно, демонстративно начинает хлопать в ладоши. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

– Браво, – произносит он. – Вот теперь я понимаю, за что тебе платят в филармонии.

– Иди к черту, – бурчу я, чувствуя опустошение после игры. С моих губ срывается лишнее: – Я защищала отца.

– Ты врала, как дышала, – Артем подходит ближе. Теперь между нами нет стойки. – Про операцию, про учебу. Убедительно. Даже у меня чуть скупую мужскую слезу не выжала.

– Тебе-то какое дело? – я вздергиваю подбородок.

Артем смотрит на своего помощника.

– Стас, жди в машине.

– Но, Артем… Спонсоры…

– В машину! – рявкает он так, что Стас испаряется быстрее пара.

Мы остаемся одни. Между нами аромат кофе и сплошной нервяк.

– Ты ведь понимаешь, Ромашка, что я все равно заберу это помещение? – говорит он спокойно. – Долг твоего отца реален. И деньги с твоего счета, даже если флешку найдут, его не покроет.

– Я найду деньги, – цежу я сквозь зубы.

– Где? – его вопрос повисает в воздухе.

Морозов резко становится серьезным. Наклоняется ко мне. Его лицо в сантиметрах от моего. Я вижу темные крапинки в его радужке. Чувствую его запах – тот самый, горький, возбуждающий. Я замахиваюсь. Рефлекторно. Хочу влепить ему пощечину, стереть эту самодовольную ухмылку. Но он перехватывает мою руку в полете. Его пальцы смыкаются на моем запястье, как стальной капкан. Не больно, но вырваться невозможно.

Он дергает меня на себя. Я влетаю в его каменную грудь. Я вижу крошечный шрамик на его губе. Чувствую его дыхание с запахом того самого эспрессо.

– Не советую, – шепчет он, глядя на мои губы. – Я бью в ответ на рефлексах. Могу не рассчитать.

– Отпусти, – шиплю я, пытаясь вырваться. Но тело предает меня. Сердце колотится так, что ребра болят. Вместо страха я чувствую… тягу. Дикую, животную тягу к этому опасному мужчине.

Он не отпускает. Опять. Наоборот, скользит взглядом по моему лицу, задерживается на глазах.

– Слушай меня, Ромашка, – его голос падает до интимного шепота. – Мне нравится твоя дерзость. Вчера в театре ты меня зацепила. Сегодня ты меня веселишь. Но бизнес есть бизнес. Твой папаша должен мне три миллиона. У вас их нет. – Лицо Артема остается непроницаемым. – А эти отговорки про кражу – даже если бы там была нужная сумма – я это слышу каждый день. Как удобно. Собака съела домашку, деньги украли инопланетяне.

Я замираю и чувствую, как к горлу подступают слезы бессилия. Три миллиона? Откуда такая сумма? Папа говорил про аренду…

– Дай нам неделю.

Артем резко отпускает мою руку, выпрямляется и снова скрещивает руки на груди. Я отшатываюсь, потирая запястье. Его бицепсы натягивают футболку.

– Неделю? За неделю я теряю деньги на простое помещения. Здесь будет спорт-бар. Ремонт уже заказан.

В этот момент его телефон звонит. Он раздраженно достает его из кармана джинсов.

– Да! – рявкает он в трубку. – Что? Да пошли они! Кто написал? «Спорт Слот»? Гребаные…

Артем осекается и оглядывается на меня. Его лицо темнеет. Он слушает, сжимая телефон так, что пластик жалобно скрипит.

– Ладно, – рычит он. – Я понял. Пришли мне статью.

Он сбрасывает вызов и пару секунд смотрит в одну точку, тяжело дыша. Он не просто зол – он в бешенстве.

– Проблемы в раю? – не удерживаюсь я от шпильки. – Перчатки жмут?

Артем переводит на меня взгляд.

– Знаешь, – медленно говорит он, – у меня действительно проблемы. Мои спонсоры недовольны моим «агрессивным имиджем». Говорят, я слишком жесток. Что я пугаю домохозяек. После той драки в клубе на прошлой неделе от меня ушел один из спонсоров. Теперь ещё эта статья, где меня называют «бешеным псом».

Он делает паузу, продолжая буравить меня взглядом.

– Мне нужно обелиться, – рассуждает он вслух, словно забыв, что мы друг другу никто. – Мне нужно показать им, что я не животное. Что у меня есть сердце, душа и… привязанности.

– Купи щенка, – предлагаю я. – Лабрадоры всем нравятся.

– Щенок – это банально, – он ухмыляется. – А вот ангел…

Он подходит ко мне вплотную. Берет меня за подбородок. Его пальцы грубые, мозолистые, но касаются неожиданно осторожно. Я дергаюсь, но он держит крепко.

– Голубые глаза, светлые волосы, невинное личико, – перечисляет он, разглядывая меня, как товар на полке. – Бариста. Простая девушка из народа. Работает, помогает больному отцу. Идеальная картинка. Прямо будто бы со страниц женского романа.

– Убери руки, – шиплю я, хватая его за запястье. – Иначе я тебе палец сломаю. Я знаю болевые точки.

– Опять угрозы, – он не убирает руку, а большим пальцем проводит по моей нижней губе. У меня внутри вспыхивает пожар. Это возмутительно. Это наглость. Это… чертовски приятно. – Я ведь прав в том, что ты вчера в филармонии работала клакером?

Я замираю. Во второй раз всплывает эта тема. Откуда он…

– Я навел справки, – отвечает он на мой немой вопрос буквально моими мыслями. – Я всегда узнаю все о тех, кто меня заинтересовал. Ты умеешь играть на публику. Ты умеешь врать. Ты умеешь создавать эмоции там, где их нет.

– К чему ты клонишь? – мой голос садится.

Артем отпускает меня, отходит на шаг.

– Сделка, Ромашка. Предлагаю сделку, – говорит он, сунув руки в карманы джинсов. Тон меняется. Теперь это деловой разговор.

– Я не сплю с кредиторами, – отрезаю я.

– А кто говорит про спать? – он фыркает, а потом хохочет. – Много чести, детка. Мне нужно кое-что другое. Твой талант. Мне нужна актриса. Мне нужна невеста.

Я давлюсь воздухом.

– Что?!

– Фиктивная невеста, – уточняет он. – На два месяца. Пока не уляжется скандал и я не подпишу новый контракт. Ты будешь играть роль моей девушки. Нежной, любящей, которая «укротила зверя». Такой, чтобы вся страна поверила, что Робуста стал домашним котиком. Мы будем ходить на мероприятия, улыбаться на камеры, держать друг друга за ручки. Ты будешь смотреть на меня влюбленными глазами, как вчера на того скрипача…

– Виолончелиста, – поправляю я на автомате.

– Плевать. Ты будешь делать вид, что я – центр твоей вселенной. А я буду делать вид, что без ума от твоей… – он машет рукой в мою сторону, – … духовности.

Я смотрю на него, как на сумасшедшего.

– Ты рехнулся. Я тебя ненавижу. Видимо, тебя слишком часто дубасили по голове.

– Возможно, – соглашается он. – Но это даже лучше. Страсти будет больше. И условия тебе понравятся. Два месяца спектакля. Я гашу долг твоего отца. Полностью. Оставляю вам кофейню. Плюс даю деньги на ее ремонт. И… – он делает паузу, – я помогу тебе найти твою особенную бутылку. У меня есть связи в таких кругах, куда тебе и полиции вход заказан. Если она всплывет в Санкт-Петербурге – я узнаю.

– А если я откажусь?

– Тогда через десять минут здесь будут грузчики, – Артем пожимает плечами. – И твой отец окажется на улице. Выбор за тобой, Анна.

Это шантаж. Чистой воды шантаж.

Я смотрю на него. На его самодовольное лицо. На ухмылку, которая говорит: «Я все равно получу то, что хочу».

Я ненавижу его. Он – воплощение всего, что я презираю: силы, денег, наглости.

Если я соглашусь, вероятно, это будет самая дорогая роль за всю мою жизнь.

– Два месяца? – переспрашиваю я.

– Два. Никакого секса, если ты об этом переживаешь. Хотя… – он окидывает меня взглядом, от которого у меня подкашиваются колени, – я бы не зарекался. Но в контракте пропишем: только по обоюдному согласию.

– Этого не будет никогда, – отчеканиваю я. – Я скорее выпью растворимый кофе три-в-одном, чем лягу с тобой в постель.

– Никогда не говори «никогда», Ромашка, – он подмигивает.

Смотрю на Артема. Делаю глубокий вдох, и в легкие опять врывается запах его парфюма, смешанный с запахом кофе.

– Хорошо, – выдыхаю я. – Я хочу подумать над твоим предложением сутки. И у меня есть условия.

– Я слушаю.

– Ты не трогаешь отца. Ты не лезешь в управление кофейней. И… – я прищуриваюсь, и одно из требований добавляю, скорее, по приколу, хоть оно и вполне логичное, – ты пьешь тот кофе, который я варю. И улыбаешься при этом.

Артем смеется.

– Договорились. Готовь свой яд, невеста.

Он протягивает мне руку. Огромную, мозолистую ладонь, которая может сломать мне шею или спасти жизнь. Я вкладываю в нее свою. Его пальцы смыкаются, горячие и твердые.

– Сейчас позову обратно Стаса, он принесет типовой договор на оказание пиар-услуг, подпишем, естественно, внесем правки.

Артем не отпускает мою руку, притягивает меня чуть ближе и шепчет на ухо:

– Добро пожаловать в мой мир, Анна. Смотри, не обожгись.

– Я сама кипяток, Морозов, – отвечаю ему, глядя прямо в глаза. – Обожжешься ты. Я ещё не согласилась.

– Не тяни с решением, Ромашка. Два месяца спектакля. И твой отец свободен. Или… максимум послезавтра здесь будет спорт-бар, а папа поедет в кардиологию. Решай.

Артем отстраняется.

– Мой номер на визитке, – он кидает черный прямоугольник на стойку. – И да, кофе был отличный. Яда маловато, но я привыкну.