Уговор с Невой

УГОВОР С НЕВОЙ

городское фэнтези

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой её гранит…

А. С. Пушкин, «Медный всадник»

Город на болоте прощает многое.

Не прощает он только одного — забывчивости.

из петербургских быличек, автор неизвестен

ПРОЛОГ

В котором город заключает сделку, а сделка, как водится, оказывается не совсем той, что обещали

Город, в котором вы, возможно, живёте — или в котором хотя бы раз мёрзли на набережной, фотографируя разведённый мост в три часа ночи, как будто это что-то меняет, — построен на болоте по причине вполне стратегической: выход к Балтике, торговые пути, окно в Европу и всё остальное, что положено писать в учебниках жирным шрифтом. Царь знал, что делал. Болото, впрочем, никто заранее не спросил, а у болота, как выяснилось, было на этот счёт своё мнение — куда менее государственное и куда более личное.

У любого стратегически верного решения тоже есть цена, и цену за это конкретное решение никто заранее не озвучил — потому что, если быть до конца честными, спрашивать никто и не собирался.

Нева на тот момент была не рекой в привычном смысле — то есть не просто водой, которая течёт куда ей велит рельеф. Она была старше рельефа, старше самой идеи о том, что вода должна кому-то подчиняться. Свидетели (те немногие, кто выжил, чтобы стать свидетелями) описывали её по-разному: кто-то видел женщину в сером, кто-то — просто рябь, которая смотрит в ответ. Сходились в одном: разговаривать с ней было всё равно что вести переговоры с погодой, у которой внезапно появилось чувство юмора. Чёрное. Очень чёрное.

Первую сваю в дно вбили в мае 1703 года. К вечеру того же дня утонуло, по разным подсчётам, от трёх до тридцати человек — цифра росла в зависимости от того, кто и через сколько лет пересказывал историю за рюмкой. Утонули не потому, что не умели плавать. Умели, ещё как. Просто вода в тот вечер решила, что плавать не время.

К инженеру, руководившему стройкой — человеку практичному, уставшему и совершенно не готовому к переговорам с потусторонним, — ночью явилась женщина. Промокшая насквозь, хотя дождя не было. Спокойная, хотя всё вокруг орало и тонуло. Она сказала простую вещь: город будет стоять, если раз в сутки, в определённый час, ему будут открывать дверь. И захлопывать её тоже вовремя — иначе то, что войдёт, обратно уже не выпустят.

Инженер, будучи человеком практичным, спросил: а что, если просто не открывать?

Женщина улыбнулась — и температура на набережной упала градусов на десять, что для мая было даже как-то демонстративно. После этого вопросов больше не задавали.

Так родилась традиция, которую два века спустя горожане будут называть романтичной: развод мостов. Туристы будут стоять с телефонами, снимая, как чёрная громада моста медленно поднимается в небо, и умиляться. Никто из них не будет знать, что в этот момент, на несколько часов, город вежливо приоткрывает дверь в место, которого по документам не существует — и что кто-то, стоя в стороне от толпы, с термосом плохого кофе и выражением лица человека, которого разбудили в неурочный час, следит, чтобы дверь закрылась обратно. Вовремя. Всегда вовремя.

Должность эта не значится ни в одном штатном расписании города. Зарплату за неё не платят — платят кое-чем другим, и это отдельный, довольно неприятный разговор. Передаётся она по наследству, как фамильная мебель, которую невозможно продать, потому что она треснет в руках у любого, кроме законного владельца.

На момент начала этой истории должность занимает мужчина тридцати двух лет, который искренне считает, что его семье просто не повезло в 1703 году оказаться не в том месте не в то время — а точнее, оказаться единственными, кто согласился разговаривать с промокшей женщиной вместо того, чтобы бежать. Он не просил об этой работе. Он не в восторге от этой работы. Но он единственный, кто её умеет делать, а Нева, при всей своей бездонной, буквально, вредности, ценит профессионализм.

• • •

Дворцовый мост поднимался медленно, как всегда — будто нехотя, будто у чугуна тоже случаются понедельники.

Захар Мостовой стоял у перил, там, где толпа туристов заканчивалась и начиналась зона, куда обычному человеку заходить не хотелось без объяснимой причины. Кофе в термосе давно остыл. Часы на телефоне показывали 01:52 — восемь минут до того, как разведённый пролёт должен был начать движение обратно, и все, кто перешёл на ту сторону, обязаны были успеть вернуться.

Обычно на этом моменте ничего интересного не происходило. Обычно.

Сегодня со стороны Стрелки, из-под моста, тянуло холодом — неправильным, слишком густым для конца мая, — и по чёрной воде расходились круги, будто там что-то ворочалось, готовясь всплыть, а рядом, у самой кромки Изнанки, куда обычному глазу вход заказан, стояла фигура, которой там быть не полагалось. И которую Захар, при всей своей многолетней практике, узнать не мог.

— Ну конечно, — сказал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, потому что разговаривать с пустотой в два часа ночи было для него привычнее, чем разговаривать с людьми. — Именно сегодня. Именно за восемь минут до закрытия.

Он посмотрел на часы. Потом на воду. Потом ещё раз на часы, будто это могло что-то изменить.

Не изменило.

— Ладно, — сказал он и шагнул туда, куда ходить был обязан по должности, а не по желанию. — Посмотрим, что тебе от меня нужно.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В которой выясняется, что наследство — это не только сервиз на двенадцать персон

«Не выбирайте квартиру по фотографиям. Фотографии не показывают, чем пахнет подъезд, и не предупреждают о жильцах, которые дольше вас».

из городского паблика «Питер, ты чего»

Соня Тихомирова стояла посреди двора-колодца дома номер семнадцать по Среднему проспекту Васильевского острова и честно пыталась понять, испытывает ли она сейчас нечто судьбоносное или просто хочет в туалет после четырёх часов в плацкартном вагоне.

Двор был из тех, что на туристических фотографиях выглядят загадочно готично, а вживую пахнут сыростью и чужим борщом. Стены поднимались вверх колодцем такой глубины, что небо над головой казалось не небом, а почтовой маркой — маленькой, серой, приклеенной куда-то очень далеко. Где-то на пятом этаже хлопнуло окно. Где-то на первом орал кот — не тот, что ей предстояло вскоре узнать лично, а какой-то совершенно посторонний, воспитывающий себе территорию.

В руках у Сони были два чемодана, рюкзак и картонная коробка с надписью «ХРУПКОЕ», в которой лежали, если быть точной, кружка, три книги и фотография родителей — то есть ничего хрупкого там не было, просто на коробке так было написано, когда она забирала её с прошлой съёмной квартиры, и Соня решила не тратить время на новую надпись.

Наследство свалилось на неё три недели назад, вместе со звонком от нотариуса, чей голос звучал так, будто он зачитывал сводку погоды: скончалась Клавдия Игнатьевна Тихомирова, двоюродная бабушка по отцовской линии, в возрасте восьмидесяти семи лет, оставила Соне комнату восемнадцать целых и шесть десятых квадратных метра в коммунальной квартире на Васильевском острове. Соня видела бабу Клаву три раза в жизни. Один раз — в пять лет, и запомнила только, что у той были очень холодные руки и привычка держать в комнате слишком много часов, которые тикали не в такт друг другу. Два других раза не запомнила вообще.

«Ну хоть что-то», — подумала тогда Соня, у которой на тот момент из имущества были съёмная студия на окраине, работа корректором в издательстве, переехавшем на удалёнку и забывшем сообщить об этом половине штата, и стойкое ощущение, что жизнь идёт как-то мимо, по соседней улице, куда её не приглашали.

• • •

Дверь подъезда оказалась той самой дверью, которую невозможно сфотографировать так, чтобы она выглядела безопасной: обитая рваным дерматином, с кодовым замком, у которого не хватало половины кнопок, и с запиской «ЗВОНИТЕ В КВ. 4, КОД НЕ РАБОТАЕТ УЖЕ ПОЛГОДА», приклеенной скотчем поверх самого замка — с явным намёком, что чинить его никто и не собирался.

Соня позвонила в квартиру четыре. Через минуту дверь распахнулась с такой силой, будто её ждали несколько часов, и на пороге возникла женщина лет семидесяти, в цветастом халате, с бигуди, которые давно перестали выполнять свою прямую функцию и превратились скорее в элемент личности.

— Тихомирова? — спросила женщина таким тоном, будто проводила перекличку. — Клавина племянница?

— Внучатая, — уточнила Соня. — Но да, я.

— Валентина Петровна, — представилась женщина и тут же, не переводя дыхания, добавила: — Комната Клавы в конце коридора, третья дверь, там на косяке ещё её табличка «НЕ ВХОДИТЬ, РАБОТАЮ», можешь снять, она давно уже никуда не работала, царствие небесное. Ключи у меня, потому что твоя бабка мне их оставила «на всякий случай», а какой случай она имела в виду, я так и не поняла, но вот, значит, случай настал.

Она вручила Соне связку ключей — их было пять, разного возраста, один явно дореволюционный по виду, — и, прежде чем Соня успела спросить хоть что-то, продолжила:

— Ты у нас теперь пятая по коридору. Есть я, есть Митрич из четвёртой, он тихий, не бойся, просто много молчит и иногда стоит у окна ночью, это нормально. Есть Раечка с сыном, он у неё гоняет на самокате по коридору, ты привыкнешь. И Ерофеич, но Ерофеича ты, скорее всего, вообще не увидишь, он появляется раз в месяц за пенсией и снова пропадает — говорят, у него дача, я лично считаю, что дача — это такое вежливое слово для чего-то другого, но не мне судить.

— А кот? — спросила Соня, не совсем понимая, зачем спрашивает, но во дворе она видела миску с надписью «ТИМОФЕЙ КУЗЬМИЧ, НЕ КОРМИТЬ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ», и это показалось ей достаточно странным, чтобы прояснить.

Валентина Петровна посмотрела на неё как-то иначе. Дольше, чем требовал вопрос.

— А, этот, — сказала она наконец, и в голосе появилась интонация, с которой обычно говорят о соседе, чья собака слишком умная, чтобы быть просто собакой. — Он сам по себе. Клава его кормила. Теперь, видимо, тебе кормить.

— У него отчество есть, у кота?

— Ты просто покорми его, — сказала Валентина Петровна тоном, который не оставлял пространства для дальнейших вопросов, развернулась и захлопнула дверь квартиры четыре с такой решительностью, будто аудиенция была окончена по регламенту, которого Соня не видела, но который явно существовал.

• • •

Комната бабы Клавы пахла старой бумагой, лавандовым мылом и — совсем немного, на грани восприятия — рекой. Не сыростью в общем смысле, а именно рекой: илом, ряской, тем особым запахом, который бывает на набережной поздним вечером, когда вода стоит низко и думает о чём-то своём.

Соня поставила чемоданы у двери и осмотрелась. Комната была узкая, вытянутая, с одним высоким окном, выходившим не во двор-колодец, а — что было почти чудом для этого дома — на реку, тонкой серебристой полосой видную между крышами. Вдоль одной стены стоял старый комод, на котором теснились часы. Не одни. Штук семь, разных форм и эпох, ни одни не показывали одинаковое время, и ни одни, насколько Соня могла судить по беглому взгляду, вообще не показывали правильное время — все врали, но каждые по-своему.

Над комодом висело зеркало в тёмной раме, завешенное куском ткани — обычай, Соня знала, соблюдают после смерти в доме, занавешивают зеркала на сорок дней, чтобы душа не задержалась, глядя на себя. Прошло уже больше трёх недель. Кто-то — видимо, Валентина Петровна, из уважения — оставил ткань висеть.

Соня подошла и, повинуясь чему-то среднему между усталостью и любопытством, потянула ткань за край.

Ничего страшного не произошло. Зеркало как зеркало, чуть потускневшее, в углу — трещина, зашедшая от рамы внутрь стекла тонкой серебряной нитью. Соня увидела своё отражение: тёмные волосы, наспех собранные в пучок после поезда, лицо уставшее, но не безнадёжно, и глаза — тёмно-карие, с рыжеватым отливом на свету, того самого цвета, который мама всегда называла «жёлудёвым», хотя Соня всю жизнь считала, что это просто вежливая версия слова «обычные».

Она смотрела на себя ровно столько, сколько требуется, чтобы решить, что выглядит нормально для человека, который весь день провёл в поезде, — и в этот момент часы на комоде, все семь, одновременно остановились.

Не одни за другим. Все сразу. Тиканье, которое Соня даже не осознавала как фон, вдруг прекратилось, и тишина, наступившая следом, оказалась настолько плотной, что Соня услышала собственное сердцебиение.

— Ладно, — сказала она вслух, чувствуя себя немного глупо от того, что разговаривает с пустой комнатой на пятый день после переезда. — Просто совпадение. Батарейки сели одновременно. Бывает.

Из-под кровати кто-то произнёс:

— Не бывает.

• • •

Соня не закричала — этим фактом она потом будет тихо гордиться месяцами, — а просто очень быстро отступила к двери и остановилась, потому что дальше отступать было некуда, а голос, судя по всему, никуда спешить не собирался.

Из-под кровати неторопливо, с достоинством, которое было бы уместнее на дипломатическом приёме, вышел кот. Крупный, рыжий, с одним рваным ухом и взглядом, в котором читалось многолетнее разочарование в человечестве. На шее у него была потрёпанная лента, а на ленте — бирка, на которой действительно значилось «ТИМОФЕЙ КУЗЬМИЧ».

— Часы остановились, потому что хозяйка умерла, а дом ещё не решил, кто теперь хозяйка, — сообщил кот таким тоном, каким обычно зачитывают инструкцию по технике безопасности: без всякого удовольствия, но и без права на пропуск важных пунктов. — Обычно это занимает какое-то время. Иногда — годы. У тебя, судя по скорости, с которой скрипнула дверь, когда ты вошла, дело пойдёт быстрее, чем у большинства.

Соня открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Ты кот, — сказала она наконец, с интонацией человека, который констатирует факт исключительно ради того, чтобы услышать, как он звучит вслух.

— Формально, — согласился Тимофей Кузьмич, запрыгивая на комод с точностью, которая никак не вязалась с его комплекцией, и садясь между остановившимися часами так, будто это было его законное место. — По документам, если бы у меня были документы. Фактически я здесь дольше, чем стоит этот дом, и котом бываю в основном для удобства — вашего, не моего. Человеческая психика плохо справляется с альтернативами.

— Я устала, — сказала Соня, садясь прямо на пол, потому что ноги внезапно решили, что с них хватит. — Я четыре часа ехала в плацкарте рядом с человеком, который ел курицу с рук и обсуждал это по громкой связи с женой. Я не готова к говорящим котам.

— Никто никогда не готов, — согласился кот с той спокойной снисходительностью, с которой опытные люди относятся к чужой панике. — Это, впрочем, не освобождает от необходимости. Твоя бабка была готова тридцать лет назад, когда унаследовала эту комнату примерно так же, как ты сейчас — от родственницы, которую видела три раза, — и знаешь, что она сделала в первый вечер?

— Что?

— Заварила чай, — сказал Тимофей Кузьмич. — И выслушала. Рекомендую тот же порядок действий. Чайник на подоконнике, заварка в жестяной банке с надписью «САХАР» — Клава всегда путала банки специально, считала, что так надёжнее от воров, хотя, честно говоря, не совсем понимаю, каких именно воров она опасалась в квартире, где все двери давно не запираются.

Соня посмотрела на него долгим взглядом, в котором усталость медленно уступала место чему-то, отдалённо напоминающему решимость.

— И ты мне сейчас объяснишь, что вообще происходит?

— Не сегодня, — ответил кот, зевая с такой демонстративностью, что стало ясно: разговор для него окончен. — Сегодня — чай. Объяснения — это по адресу к мосту, а мост сегодня уже закрылся. Спи, Софья Тихомирова. Дом привыкнет к тебе быстрее, если ты для начала перестанешь бояться собственной комнаты.

Он свернулся между часами и, судя по мерному звуку, немедленно заснул — или очень убедительно сделал вид. Часы за его спиной, все семь, одновременно, чуть слышно, снова начали тикать. Не в такт друг другу, как и раньше. Но тикать.

Соня осталась сидеть на полу ещё какое-то время, глядя на кота, на зеркало, на серебряную полоску реки в окне — и думала о том, что первое правило взрослой жизни в новом городе, наверное, звучит так: если тебе достался в наследство говорящий кот, лучше сразу поставить чайник, чем спорить с фактами.

Она встала, подошла к подоконнику и нашла жестяную банку с надписью «САХАР», в которой, разумеется, оказался чай.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В которой выясняется, что вежливость — не самая сильная сторона Захара Мостового

«Работа разводящего непыльная. В том смысле, что пыль не успевает осесть — ты либо спишь, либо уже на мосту».

из внутренней инструкции ГУП «Мостотрест», раздел «Техника безопасности»

Фигура у воды исчезла ровно за полторы секунды до того, как Захар успел разглядеть хоть что-то, кроме силуэта. Не убежала, не растворилась картинно, как это любят показывать в кино — просто в какой-то момент её там не стало, а на граните набережной остался мокрый след, который высыхал неправильно: не съёживался от краёв к центру, как положено воде, а стягивался в рисунок. Спираль. Аккуратная, будто её начертили циркулем.

Захар присел на корточки, сфотографировал след на телефон, зная, что через минуту на фотографии останется только мокрое пятно без всякого рисунка — так было всегда, — и всё равно сфотографировал, потому что вести себя так, будто правила иногда меняются, было единственным способом сохранить рассудок на этой работе.

Мост встал на место без четверти три, минута в минуту, как и всегда. Захар проверил крепления, расписался в журнале разводки — в официальном, том, что для ГУП «Мостотрест», где его должность значилась скучно и правдиво: «оператор разводного пролёта», — и уже дома, в половине четвёртого утра, достал журнал другой. Тот, что для ГУП «Мостотрест» не значился нигде, потому что организации, которая могла бы его завести, официально не существовало последние триста с лишним лет.

• • •

Квартира Захара располагалась в двух остановках от моста и была устроена по принципу, который сам он формулировал как «функциональный минимализм», а любой посторонний человек назвал бы «здесь совершенно нечем заняться, кроме как работать». Диван, стол, полка с книгами по гидрологии, которые он не открывал годами, потому что знал их наизусть, и старинный секретер — фамильная вещь, доставшаяся от деда, — в котором хранился вахтенный журнал рода Мостовых.

Журнал был толстый, в потёртом кожаном переплёте, и пополнялся с 1703 года — сначала аккуратным писарским почерком восемнадцатого века, потом всё более неровным, торопливым, будто у каждого следующего Мостового было всё меньше времени на каллиграфию и всё больше — на реальную работу. Последняя запись, сделанная почерком Захара, датировалась вчерашним вечером и заканчивалась словами «фигура, спираль, происхождение неизвестно» — фраза, которую он ненавидел писать, потому что «происхождение неизвестно» означало, что придётся выяснять.

Он налил себе кофе — крепкий, без сахара, потому что сахар, по его глубокому убеждению, был придуман людьми, у которых есть время на радость по утрам, — и открыл журнал на чистой странице. Ручка зависла над бумагой ровно на секунду дольше, чем нужно, а затем страница сама, без всякого участия чернил, начала покрываться рябью — так журнал показывал новые записи, которые появлялись не от руки, а от самого города, если тому было что сообщить.

Текст проступил медленно, будто сквозь воду: «Средний проспект В.О., д. 17, кв. 4, комн. 3. Дом сменил хозяйку. Часы остановлены единовременно, семь штук. Резонанс с южным устоем Дворцового моста подтверждён».

Захар поставил кружку на стол с той аккуратностью, с которой обычно ставят предмет, чтобы не разбить его в приступе раздражения.

— Отлично, — сказал он вслух, ни к кому конкретно, потому что это уже становилось у него фамильной привычкой. — Просто отлично. Кто-то умер, кто-то унаследовал, дом решил устроить фейерверк, а на набережной тем временем разгуливает нечто со спиральным почерком. Прекрасное утро, прекрасный вторник, ничего не предвещало.

• • •

Дом номер семнадцать по Среднему проспекту Захар знал — не близко, но достаточно, чтобы помнить, что там жила одна из «тихих» линий, не Мостовые, но родственная по функции: хранители, которые держат баланс не на мосту, а в стенах старых домов, не выпуская наружу то, что копится в них десятилетиями. Клавдия Игнатьевна Тихомирова была последней в этой линии, о ком он знал лично — видел её пару раз издалека, на весенних собраниях хранителей, куда съезжались по обязанности, а не по желанию, ровно как и он сам.

То, что она умерла, Захар уже слышал — сарафанное радио между хранителями работало эффективнее любого мессенджера. Чего он не знал — что наследница появится настолько быстро и настолько демонстративно разбудит весь дом одновременной остановкой семи часов, будто нарочно установила пожарную сигнализацию посреди ночи.

Дверь подъезда, как и положено, оказалась без исправного замка. Захар вошёл, поднялся на третий этаж, позвонил в квартиру четыре — привычка, а не необходимость, потому что искать нужную комнату он мог бы и без объявлений, дом сам подсказывал дорогу тому, кто умел слушать, — и на пороге снова возникла Валентина Петровна, на этот раз без бигуди, но с прежним выражением лица человека, готового к перекличке.

— Опять вы, — сказала она без особого энтузиазма, но и без удивления, как будто визиты странных людей по утрам были для неё делом привычным, что, вероятно, отчасти было правдой. — Клавину племянницу пришли смотреть?

— В некотором роде, — сказал Захар. — Она дома?

— Только-только чайник поставила. И учтите, — Валентина Петровна понизила голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг никого не было, — она пока не в курсе. Ни про часы, ни про кота, ни про прочее. Вы уж как-нибудь помягче.

— Я всегда мягкий, — сказал Захар с интонацией, которая опровергала произнесённое ровно в тот момент, когда звук долетал до собеседника.

Валентина Петровна посмотрела на него с сомнением, но посторонилась.

• • •

Соня открыла дверь комнаты с кружкой в руке и лицом человека, который не спал толком вторую ночь подряд — сначала от переезда, потом от разговорчивого кота, — и обнаружила на пороге незнакомого мужчину лет тридцати, в рабочей куртке с логотипом «Мостотрест» на груди, с тёмными кругами под глазами и выражением лица, которое можно было бы назвать вежливым, если бы не явное усилие, с которым это выражение удерживалось.

— Здравствуйте, — сказал он. — Захар Мостовой. Пришёл по поводу часов.

Соня посмотрела на него. Потом на табличку «Мостотрест» на куртке. Потом снова на него.

— У меня в комнате остановились часы, и городская служба мостов прислала специалиста, — сказала она медленно, как человек, который озвучивает мысль вслух, чтобы услышать, насколько она нелепа. — Простите, я правильно понимаю ситуацию?

— Не совсем, но для начала сойдёт, — сказал Захар и, не дожидаясь приглашения, шагнул мимо неё в комнату — с уверенностью человека, для которого понятие личных границ было чем-то средним между теорией и легендой.

— Пожалуйста, проходите, — сказала Соня ему в спину.

— Уже, — отозвался он, не оборачиваясь.

Он остановился у комода, посмотрел на семь застывших циферблатов, каждый из которых показывал своё собственное неправильное время, затем на зеркало без ткани, затем на трещину в стекле — и, судя по едва заметному движению бровей, нашёл всё это в целом ожидаемым и от этого ещё более раздражающим.

— Тимофей Кузьмич, — сказал он в пустоту, — ты мог бы и предупредить, что дом наконец определился.

Из-под кровати, с достоинством, донеслось:

— Я работаю по контракту с хозяйкой дома, а не с городской службой. Обращайтесь в письменной форме.

Соня перевела взгляд с кота на Захара и обратно, чувствуя, как внутри неё усталость окончательно уступает место чему-то вроде смирения — той стадии, что наступает после паники, когда человек решает, что раз уж мир сошёл с ума, то хотя бы стоит выяснить правила.

— Вы двое знакомы, — констатировала она.

— К сожалению, — одновременно сказали кот и Захар, и от этой синхронности Соня едва не рассмеялась — впервые за два дня, — хотя ситуация к смеху совершенно не располагала.

— Ладно, — сказала она, садясь на край кровати, потому что стоять больше не было сил ни физических, ни моральных. — Мостотрест, часы, спиральные следы — вы же за этим пришли, я по лицу вижу, — говорящий кот, покойная бабушка, о которой я ничего не знаю. Может, кто-нибудь наконец объяснит мне, что происходит, вместо того чтобы обмениваться колкостями у меня в комнате?