- -
- 100%
- +
— Со страшного! — хором сказали мы и, взяв маму под руки, потащили её к самым высоким и визгливым американским горкам, что были видны на горизонте.
Дальше мы прокатились на паре самых зверских горок — цеплялись в поручни, кричали так, что хрипели голосовые связки, а выйдя, шатались и смеялись до слёз. Мама оказалась отчаянной — кричала громче нас обеих.
Но адреналин — плохой заменитель еды. После третьего головокружительного виража у меня в животе заурчало так, что Карла это услышала даже поверх шума парка.
— Знаешь, а ведь мы с утра кроме тоста ничего не ели, — констатировала она, пошатываясь после очередного спуска.
Мы побрели в сторону кафе, разыскивая в толпе тётю Иру. Нашли её за столиком у края аллеи, с видом на медленно вращающееся колесо обозрения, которое теперь подсвечивалось тысячами лампочек. На столе уже стояли тарелки с картошкой фри, наггетсами и огромные стаканы с ледяным спрайтом.
— Я уже всё заказала, — сказала она, улыбаясь. — Догадалась, что вы прибежите голодные как волки.
Мы набросились на еду, болтая и перебивая друг друга, вспоминая самые смешные моменты с горок. В этот момент, за этим простым столом, под неоновыми огнями парка, всё странное и напряжённое, что случилось за последние дни, отступило куда-то далеко. Было просто весело. Было легко.
Пока мы ели, откуда-то из глубины парка донёсся звук. Не просто музыка карусели, а пронзительный, высокочастотный гул, почти неразличимый для обычного уха, но вплетённый в весёлую мелодию. Он был едва уловимым, но я услышала его сразу — таким же острым и болезненным, как тот звуковой скальпель на уроке физики.
Это не было совпадением. Этот звук лежал на той самой границе восприятия, на той частоте, от которой моё тело сжималось в спазме, а разум пронзала ледяная игла тревоги. Это был не просто звук — это был ключ, насильно поворачивающий что-то внутри меня, пытающийся вскрыть то, что я так тщательно скрывала.
Я вздрогнула, и стакан со спрайтом выскользнул из моих пальцев, громко стукнувшись о стол. Лёд и жидкость разлились по скатерти. Моя ладонь инстинктивно прижалась к виску, где пульсировала знакомая, раскалённая боль.
— Даш? — Мама встревоженно наклонилась ко мне. — Ты в порядке? Уронила…
Но я её почти не слышала. Звук нарастал, превращаясь в тот самый невыносимый писк, который сводил с ума. Моё дыхание перехватило. В глазах поплыли тёмные пятна. Я чувствовала, как по коже бегут мурашки — не от страха, а от чего-то другого, от внутреннего сопротивления, от инстинктивного желания заблокировать это, оттолкнуть, защитить свой разум.
— Что с ней? — услышала я голос тёти Иры сквозь нарастающий звон в ушах.
Звук внезапно прекратился, сменившись обычной, громкой музыкой парка. Давление в висках спало. Я сделала резкий, хриплый вдох, будто вынырнув из-под воды.
— Просто… голова закружилась, — пробормотала я, отодвигая мокрую салфетку и избегая взглядов. Мама всё ещё смотрела на меня с беспокойством, но кивнула, принимая объяснение.
После этого происшествия настроение слегка сникло. Мы покатались ещё немного, но уже не с тем бешеным азартом — усталость и странный приступ взяли своё. Зашли в пару магазинчиков с сувенирами, где встретились с вымотанными, но счастливыми папами и братьями, увешанными мягкими игрушками и светящимися браслетами, и дружной гурьбой отправились к машинам.
Дорога домой прошла в тишине и полусне. Я сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и думала о том высокочастотном гуле. Он не был случайным. Он был целенаправленным. Как будто кто-то проверял антенну, а моя голова оказалась приёмником.
Мы приехали домой, сходили все по очереди в душ и достаточно быстро все вырубились.
Воскресенье.
Мы встали под обед, как и полагается в нормальное воскресенье после такого насыщенного дня. Завтрак плавно перетёк в поздний бранч, за столом все перебивали друг друга, вспоминая вчерашние горки, крики и разлитый спрайт. Мама мыла посуду, а мы с Карлой пошли наверх собирать её вещи — процесс, растянувшийся на час из-за бесконечных селфи в зеркале, дурацких поз и хохота.
— Смотри, смотри, — показывала мне Карла на экране фото, где мы обе корчим рожицы. — Это будет наша икона в чате.
Попрощаться было тяжелее, чем я ожидала. Машина тёти Иры уже гудела у подъезда, и Карла, закинув рюкзак на заднее сиденье, обняла меня так крепко, что хрустнули кости.
— Ты звони, если что, — сказала она мне в ухо. — По любому поводу.
— Обещаю, — улыбнулась я. — А вы ещё приезжайте к нам.
Машина тронулась. Я стояла на тротуаре, провожая её взглядом, и в самый последний момент, когда машина уже скрывалась за поворотом улицы, мельком заметила в самом её конце, в глубокой тени от стены, силуэт. Высокий, неподвижный. Просто тень. Или нет. Кто это был — Мартин, случайный прохожий, игра света — я так и не поняла. Силуэт не шевелился, не махал, просто стоял. И когда я моргнула, его уже не было.
Вечером, когда в доме воцарилась тишина, а младшие братья уже сопели в своих кроватках, я закрылась в комнате и набрала Ксюшу. Разговор по видео — это было как глоток воздуха из прошлой жизни. Мы трещали без умолчания: я про парк, про Карлу, она про свои дела в Томске, про школу, про мальчишек. Мы смеялись до слёз, строили планы, как она приедет (обязательно! скоро!), и я даже на секунду забыла про все странности, про силуэты в переулках и про высокочастотный гул.
Мы отключились, пообещав писать друг другу чаще. Я положила телефон на тумбочку, выключила свет и устроилась под одеялом. За окном была тихая гранадская ночь. В голове крутились обрывки вчерашней музыки, вспышки неоновых огней, смех Карлы и тот неподвижный силуэт в конце улицы.
Завтра понедельник. Новая неделя. И, кажется, начало чего-то гораздо большего, чем просто учёба в новой школе.
Глава 4
Понедельник оказался не таким ярким и солнечным, как прошлые дни. Проснувшись утром, я выглянула в окно: небо было затянуто серыми тучами, воздух был тяжёлым, влажным, пахло грозой. Я стояла у окна и пила чай, который мама оставила на тумбочке перед тем, как уйти по делам. Потом сходила в душ и пошла собираться. Надела светлые джинсы-оверсайз и сверху — тонкий классический чёрный лонгслив. На улице хоть и было пасмурно, но всё равно было душновато, поэтому тепло одеваться не стала.
Я спустилась вниз — дома никого уже не было. Сегодня я взяла рюкзак вместо сумки и вышла из дома, закрыв за собой дверь.
Мила как раз подходила к дому. Увидев, что я уже стою на пороге собранная, она так удивилась, что чуть не выронила два стакана кофе в руках.
— Ты чего? — выпалила она, округлив глаза. — Сама встала? Без моей помощи? Я уже готовилась ломиться к тебе, как в прошлый раз!
— Вчера пораньше легла, — пожала плечами, забирая у неё стакан с латте на кокосовом молоке.
Мы пошли по улице. В такую погоду Альбайсин казался другим — приглушённым, затаившимся. Даже жасмин пах не так ярко, но всё равно было хорошо. Я чувствовала себя как дома.
— Кстати, — начала Мила, покручивая стакан в руках. — Ты мне так и не рассказала, что там в субботу у вас с Мартином было. Я видела, как вы у шкафчиков стояли. Он что, опять приставал?
В её голосе прозвучала знакомая нотка — не просто любопытство, а лёгкая, едва скрываемая ревность.
— Да ничего особенного, — отмахнулась я.
— А та девочка с тобой? Кто это была?
— Карла. Двоюродная сестра. На выходные приехала.
— А, родственница! — Мила слегка оживилась, но её облегчение было слишком наигранным. — Ну, хоть не соперница.
Мы подошли к школе. Я сделала последний глоток латте, толкнула тяжёлую дверь.
Как только зашла, заметила их. Мартин стоял у своего шкафчика, рядом — Хулио, Ахнель и София. Они о чём-то разговаривали, что-то весело обсуждали.
Я пошла к шкафчику и начала брать нужные мне книги. Из их компании доносился смех — Ахнель что-то громко рассказывал. Потом — лёгкий шум, шаги, и кто-то встал прямо у соседнего шкафчика, слева от меня.
На секунду я подняла глаза. Мартин. Он рылся в своём шкафчике спиной ко мне. Я снова отвернулась к своим учебникам.
Он что-то там искал, ворча себе под нос. Потом резко захлопнул дверцу, обернулся… и случайно задел мой рюкзак, висевший на плече.
— Ой, — сказал он. Не извинился. Просто констатировал факт.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Впервые на его лице не было той самой раздражающей ухмылки. Он выглядел слегка рассеянным. В руках он держал потрёпанный блокнот в чёрной обложке.
— Ты… — он начал и замолчал, будто подбирал слова. — Ты не знаешь, какой следующий урок? У Риверы?
Я посмотрела на него с подозрением.
— Литература, — ответила я. — Если что, прямо в двух шагах от тебя висит расписание.
— А, точно, — кивнул он задумчиво, постукивая блокнотом по ладони. — Скукота.
Он сделал паузу. Потом, глядя куда-то мимо моего плеча, спросил:
— А ты… рисовать умеешь?
Вопрос был слишком неожиданным и левым. Я повернулась, застёгивая рюкзак с учебниками.
— Что? — спросила я, не понимая, к чему он клонит.
— Ну… рисовать. Карандашом там, — он пожал плечами, наконец посмотрев мне в глаза. В его взгляде не было издевки. Было настоящее, глупое, детское любопытство. — У меня тут… для одного дела нужно. Карту скопировать. А я с этим не очень. Все линии кривые получаются.
— Ну, умею, — ответила я, надевая рюкзак на одно плечо.
— В натуре? — Его брови полезли наверх, и на его лице появилось не притворное, а самое настоящее изумление, словно я только что призналась в чём-то нереальным. — То есть ты реально можешь… ровные линии?
Он посмотрел на блокнот в своей руке, потом на меня, будто оценивая нестыковку.
— Ну, ровные, — пожала я плечами, стараясь звучать равнодушно. — Это не суперспособность, Мартин. Этому в детском саду учат.
— В моём детском саду учили только лепить колобков из пластилина, которые потом разваливались, — парировал он, и уголки его губ дрогнули в почти улыбке. — Ладно. Значит, теоретически… ты могла бы помочь. Если бы захотела.
Он сделал паузу, ожидая. Его взгляд стал пристальным, но уже не любопытным, а вычисляющим. Он ждал моих условий.
— Ну, теоретически да, — согласилась я. — Смотря что мне будет за эту помощь?
Он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый знакомый азарт.
— Во-первых, — начал он, — я делаю за тебя домашку по физике. Скажем… два месяца. Во-вторых, достаю билет на любой новый фильм, на который захочешь сходить. Ты же в курсе, как сложно попасть в кинотеатр, когда выходят премьеры.
Он выдержал паузу, изучая мою реакцию.
Я посмотрела на него, стараясь сохранить безразличное выражение лица.
— Два билета, — сказала я ровно. — Тогда помогу.
Мартин замер на секунду, и на долю секунды усмехнулся той самой раздражающей улыбкой.
— Ожидаемо, — сказал он, потом продолжил: — Два билета? — повторил он, и в его голосе зазвучала смесь удивления и нескрываемого одобрения. — Ага. Значит, хочешь взять с собой кого-то. Милу, наверное? Или, может, уже наметила себе спутника получше?
В его тоне снова проскользнула знакомая, лёгкая колкость, но теперь она была направлена не на то, чтобы задеть, а чтобы прощупать почву. Ему было интересно.
Я не стала отвечать на его намёки.
— Два билета, — повторила я твёрдо. — И домашку по физике на два месяца. Карту я нарисую идеально.
Он усмехнулся.
— Одна лишняя кривая линия — и сделка сгорает, — сказал он.
— Не переживай, — улыбнулась я. — Я закончила пять лет архитектурной школы. Уж с линиями я разберусь.
Мартин замер. Его улыбка спала с лица, сменившись на задумчивость.
— То есть ты закончила архитектурную школу? — спросил он.
— Ну да, — ответила я. — А ты думал, что в России такого нету?
Он не смутился. Наоборот, его глаза сузились, в них загорелся острый, почти хищный интерес.
— Нет, я не это, — он махнул рукой, отмахиваясь от стереотипа. — Я о том, что это меняет дело. Кардинально.
Он посмотрел на свой потрёпанный блокнот, потом на меня. Взгляд его стал тяжёлым, переоценивающим.
— Пять лет архитектурки… Значит, ты умеешь не просто рисовать. Ты умеешь читать планы. Масштабы. Видеть структуру.
Он говорил это не как комплимент, а как констатацию стратегически важного факта.
— Ну да, а что в этом такого? — сказала я, посмотрев на него с недоумением.
Вместо ответа он вдруг протянул руку и легко взял у меня телефон прямо из рук. Я даже пикнуть не успела.
— Эй! — вырвалось у меня, но он уже смотрел на экран.
Он не спросил пароль. Он просто провёл пальцем по экрану каким-то быстрым, странным движением — и телефон разблокировался. Тихо. Без звука.
Я остолбенела. Как?..
— Не спрашивай, — бросил он, не глядя на меня, уже печатая что-то в заметках. — Полезный навык.
Он закончил, вернул мне телефон и тут же развернулся, чтобы уйти.
— Дом Ахнеля, — бросил он через плечо. — Адрес в заметках. После уроков. Придёшь — нарисуешь, получишь билеты.
И он растворился в толпе, оставив меня стоять с телефоном в онемевших пальцах.
Я медленно просунула телефон в задний карман джинс и, захлопнув свой шкафчик, пошла в ту сторону коридора, где находились шкафчики Милы.
Она уже заканчивала собираться, закидывая на плечо ярко-розовую сумку.
— Ну наконец-то! — встретила она меня, закатив глаза. — Я уже думала, ты снова влипла в разборки со своим бойфрендом.
— Чего? Он не мой бойфренд, — автоматически огрызнулась я, проверяя, взяла ли всё необходимое. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
— Ну да, ну да, — фыркнула Мила. — Ладно, пошли на урок.
Мы поспешили по коридору, смеясь и обсуждая что-то.
Мы зашли в кабинет биологии. Биология мне нравилась, поэтому я что-то записывала, слушала, периодически общаясь с Милой.
Прозвенел звонок с последнего урока — в связи с городским праздником половину уроков отменили.
— Ну что, пойдём домой вместе? — спросила Мила, собирая вещи.
— Ой, извини, мне сегодня надо в другую сторону, — быстро сказала я. — Мама попросила встретить её с магазина. Увидимся завтра?
На лице Милы промелькнула тень разочарования и лёгкого подозрения, но она кивнула.
— Ладно. Передавай привет маме.
Мы разошлись у школьных ворот. Я постояла минуту, глядя, как её розовая сумка мелькает в толпе, а потом достала телефон. Адрес в заметках смотрел на меня упрямо и безжалостно.
Я свернула в узкий переулок, ведущий вглубь Альбайсина, в сторону, противоположную дому. Солнце, пробивавшееся сквозь тучи, отбрасывало длинные, искажённые тени. Воздух пах влажным камнем и далёкой грозой.
Я подошла к дому Ахнеля и постучала. Дверь открыла его мама — милая, улыбчивая женщина с добрыми глазами, в фартуке, пахнущем чем-то домашним и вкусным.
Я мило улыбнулась его маме, стараясь выглядеть максимально безобидно и вежливо.
Из-за её спины в дверном проёме появился Ахнель, а за ним — Мартин, прислонившийся к косяку. На его лице читалось привычное выражение лёгкой иронии.
— Мам, это к нам, — сказал Ахнель, жестом приглашая меня внутрь.
— Ого, — тихо протянул Мартин, когда его мама, пожелав нам хорошо провести время, удалилась на кухню. Его глаза скользнули по моей вымученной улыбке. — Ты что, умеешь улыбаться?
Я тут же сбросила маску вежливости и посмотрела на него с прежним холодком. Ну не со всеми же я сука.
В комнате уже были Хулио, София и ещё одна девушка, которую я раньше не видела — высокая, с короткими тёмными волосами и внимательным, оценивающим взглядом. Все замолчали, когда я вошла. София сразу же уткнулась в телефон. Хулио лишь молча кивнул, а незнакомая девушка молча изучала меня с ног до головы.
Мартин, игнорируя атмосферу, шагнул к столу, раздвинул груду бумаг и вытащил оттуда потрёпанный, пожелтевший лист. Это был не просто набросок, а старый, рукописный план какой-то системы тоннелей. Линии были неровные, местами расплывшиеся, а по краям красовались непонятные пометки на испанском и какие-то странные символы.
— Вот, — он положил лист передо мной. — Нужно перенести это на чистовик. Только аккуратно, сохраняя все пропорции и эти значки. Масштаб указан тут, в углу.
Я посмотрела на карту. Это была явно карта города — настолько подробная, что на ней была каждая улица, каждый дом, каждое здание. Кажется, даже были отмечены те закоулки, которых нет на обычных картах. Конечно же, я задумалась над тем, зачем им это, но не спросила.
Я села за стол, достала из рюкзака свою чертёжную папку с карандашами разных твёрдостей, ластиком-клячкой и линейкой. Привычные действия успокаивали. Я включила настольную лампу и погрузилась в работу.
Пока я чертила, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги, скрипом карандаша и тихим гулом их разговора. Они о чём-то спорили шёпотом, но я ловила лишь обрывки: «…проверить старый вход…», «…сегодня после 19:05…», «…сигнал был слабее, значит, далеко…». София бросала на меня колючие взгляды, явно недовольная моим присутствием.
Мартин периодически подходил, стоял за моим плечом и молча наблюдал. Его близость была раздражающей, но я старалась не отвлекаться.
— Неплохо, — наконец произнёс он, когда я закончила переносить основной контур. Его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо. — Очень даже неплохо. Видно, рука набита.
Я не ответила, сосредоточившись на прорисовке тех самых странных символов. Один из них напоминал перевёрнутую каплю с глазом внутри, другой — три переплетённых кольца.
Через полчаса я закончила. Чистый, аккуратный чертёж лежал на столе. Мартин взял его, внимательно изучил и кивнул, одобрительно щёлкнув языком.
— Сделка есть сделка, — сказал он, доставая из кармана два билета. — Завтра, восемь вечера, кинотеатр «Сервантес». Фильм выбирай сама. И про домашку по физике можешь забыть на два месяца.
Он протянул билеты. В этот момент из его кармана выпал ещё один предмет — небольшой, похожий на брелок, с крошечным зелёным светодиодом. Он тихо пискнул, когда ударился об пол, и светодиод замигал тревожным красным.
Мартин нахмурился, мгновенно нагнувшись и подобрав его. Весь его вид изменился — исчезла расслабленность, взгляд стал острым, сконцентрированным. Он обменялся быстрым взглядом с Хулио.
— Что это? — спросила я, указывая на устройство в его руке.
— Ничего. Глушилка для вай-фая, — отмахнулся он, но его голос звучал напряжённо. — Глючит.
Я взяла в руки телефон, демонстративно посмотрела на экран. «Кажется, wi-fi тут хорошо работает. Видимо, сломалась ваша глушилка», — сказала я ровным тоном и, взяв два билета из его руки, поднялась наверх. Я мило попрощалась с мамой Ахнеля и вышла на улицу.
Вернувшись домой, было уже темно. Закат давно сменился густыми гранадскими сумерками, а по дороге я то и дело наступала в длинные холодные тени от фонарей. Воздух пах вечерней прохладой и жасмином — обычный, безопасный, знакомый запах
Дома мама встретила меня на кухне.
— И где это ты пропадала? — спросила она, помешивая что-то в кастрюле.
— Забежала к однокласснику, — ответила я, стараясь звучать естественно, пока снимала кроссовки. — Отдавала конспект по физике. Он пропустил.
Объяснять, что я чертила какую-то параноидальную карту подземелий для компании почти-врагов, я не хотела.
— Ужинать будешь?
— Позже, мам. Я устала.
Я поднялась в комнату, переоделась в пижаму и плюхнулась на кровать. Билеты в кино я положила на тумбочку. Они лежали там, яркие и многообещающие, как алиби для нормальной жизни. Сон пришёл не сразу, но он пришёл. Без снов, просто как чёрная дыра усталости.
На следующий день в школе всё было как обычно. Солнце, гул голосов, запах чистящих средств из столовой. После второго урока у нас с Милой, Лео и Самуэлем была общая большая перемена. Мы обычно собирались в маленькой зоне отдыха возле библиотеки — там стояли два потертых диванчика и пара кресел, и туда редко заглядывали учителя.
…В этом холле сидело несколько кучек ребят, и в том числе та самая компания — Мартин, Хулио, Ахнель и высокая девушка, которую я теперь знала как Лауру. Они сидели вполоборота ко мне, что-то оживлённо обсуждая, склонившись над каким-то листом бумаги — возможно, той самой моей копией. Видно было, что они ломают голову.
«Это не может быть здесь, карта явно устаревшая…»
«Но символ совпадает. Три кольца — это метка, а не украшение».
Говорили они, конечно, тихо. Но когда надо — слух у меня хороший. Я не отрывала взгляд от телефона, но каждое слово ловила, будто оно было написано на экране.
В тот день у нас были уроки в разных концах школы, поэтому я пришла первой. Устроилась в углу дивана, уткнулась в телефон и стала ждать. Я листала ленту, отвечала Карле, которая прислала мем про наш позавчерашний визит в Альгамбру, но на самом деле прислушивалась.
И тут, сама не поняв как, я произнесла вслух, всё так же глядя в свой телефон: «Три кольца — это символика трёх культур. Христианской, мусульманской, еврейской».
В наступившей тишине я наконец подняла глаза. Четверо смотрели на меня. На Хулио было написано чистое недоумение. Ахнель смотрел, будто увидел призрака. Лаура прищурилась.
Я посмотрела на их лица, в которых читалось недоумение и один большой вопрос.
«Вы серьёзно не поняли?» — сказала я, выключая телефон.
Я встала и подошла к их столу, развернув к себе чертёж, который рисовала вчера.
«Смотрите, — я ткнула пальцем в карту. — Здесь всего четыре основных иероглифа. Один из них — эти три кольца. Остальные три символа — у каждого своё происхождение. Этот — христианский, этот — мусульманский, а этот — еврейский. Они не просто так. Они отмечают места».
Я перевела палец на карту города, поверх моего чертежа.
«Три кольца — это не одно место. Это связь. Они указывают на три ключевые точки. Первое кольцо — комплекс Альгамбры, — я показала на дворец и крепость. — Второе — Королевская капелла. Третье — квартал Реалехо. Символ из трёх колец отмечает не четвёртое место, а саму связь между ними. Логично же.
В их глазах недоумение сменилось настороженным, пристальным интересом. Мартин перевёл взгляд с карты на меня.
— С чего ты взяла, что именно эти места? — спросил он, и в его голосе не было привычной насмешки, только плоский, холодный интерес. — В нашем городе памятников к этим трём религиям — десятки. Почему именно Альгамбра, Капелла и Реалехо?