Грейв-роуд 639

Грейв-роуд 639

В каждом безумии есть своя логика. Уильям Шекспир «Гамлет»

Я не сошел с ума. Просто моя реальность отличается от вашей. Льюис Кэрролл «Алиса в стране чудес»

Глава 1. Дом, который дышит

Дом ждал в конце улицы, как будто знал, что она все равно вернется.

Она увидела его сразу. Дом замыкал пространство, как точка в конце предложения, за которой следует не тишина, а пауза перед чем-то неизбежным.

Джун помнила этот дом. Слишком отчетливо. Но память все равно подкидывала обрывки из прошлого, оставляя между ними провалы и пустые промежутки.

Высокий дом, с крутой, сгорбленной крышей и узкими окнами. Над вторым этажом начиналась мансарда с ломаной линией крыши, а выше, под самым коньком, скрывался чердак с маленьким круглым окошком. Сбоку от него в небо тянулась труба из серых кирпичей, всегда казавшаяся Джун чужеродным наростом на теле дома.

В одном из окон мансарды занавеска была отдернута. За стеклом лежала тьма. Плотная и неподвижная. И Джун показалось,

(всего на секунду)

что в этой тьме кто-то прячется.

Серые стены казались блеклыми и тяжелыми, словно кожа, утратившая чувствительность. Фасад выглядел меньше, чем в ее детских воспоминаниях. Оно и понятно. В детстве все кажется огромным, словно ты лилипут среди великанов.

Дверь – темная, без узоров и украшений – пряталась под крытым крыльцом, выступающим вперед. Крышу навеса подпирали четыре балки, прочно вросшие в серый кирпичный фундамент.

Деревья по обе стороны дома тянулись в серое пасмурное небо оголенными, искривленными ветвями. Джун помнила, как любила лазать по ним, словно дикая обезьяна, пока не сломала хрупкие кости лучезапястного сочленения.

Почтовый ящик с облупившейся серой краской стоял у гравийной подъездной дороги. Перекошенные цифры – 639 – все еще оставались на месте. Странно, что подростки их не отодрали. Странно, что они вообще не снесли ящик. И не разбили стекла в доме.

Джун поежилась. Длинное черное пальто совсем не согревало в последние декабрьские дни.

Она снова взглянула на дом. А дом словно смотрел на нее. Словно ждал ее возвращения.

Оглядев пустую улицу с мигающими гирляндами на соседских домах, Джун нахмурилась. В канун Нового года лишь дом 639 на Грейв-роуд казался сиротой из приюта, оставшимся единственным ребенком без подарка на детском празднике.

Джун закусила нижнюю губу. Она пыталась побороть внутренне сопротивление, что молило: «Убирайся подальше отсюда».

(А куда ей идти?)

Она шагнула к дому. Гравий похрустывал под подошвой черных полуботинок. Она поднялась на крыльцо и снова взглянула на неприметную дверь. Ее взгляд скользнул по ручке – гладкой и отполированной тысячами прикосновений. Дешевый металл тускло поблескивал на свету, словно ждал момента, когда Джун протянет руку.

Она достала из кармана пальто связку ключей. Самый старый и потертый ключ, отлитый из бронзы, идеально вошел в замочную скважину. Она повернула его дважды, и каждый поворот сопровождался щелчком сердцевины замка.

– За этой дверью нет ничего необычного, – успокоила сама себя Джун и коснулась дверной ручки.

Холодный металл лег в ладонь, и Джун толкнула дверь внутрь. Петли протяжно заскрипели, будто изголодавшиеся по людскому теплу призраки. Дом дыхнул на нее застоявшимся запахом пыли и пустоты. Джун переступила порог.

Она помнила, что выключатель находился слева. Пошарив по стене, она щелкнула кнопкой. Холл озарился тусклым светом старой подвесной люстры с четырьмя лампочками. Между элементами декора люстры свисала паутина, а лампочки покрыл толстый слой пыли.

Джун оглядела холл. Протертый местами ковер все еще лежал на полу. Лестница справа вела на второй

(темный)

этаж. Дверь слева вела в просторную гостиную. Проход, притаившийся за лестницей, вел в еще один холл, но поменьше, откуда открывался доступ в ванную комнату и кухню. Джун помнила, что из кухни можно было пройти в гостиную с большим дубовым круглым обеденным столом, где раньше они собирались всей семьей.

Джун направилась в гостиную. Она снова щелкнула выключателем. Все тот же старый телевизор с кинескопом стоял в левом углу, расположившись между двумя окнами. Напротив него – просторный диван, где порой они умещались вчетвером, когда смотрели по выходным «Касабланку» или «Семейную вражду1[1]».

В другом углу притаилось одинокое кресло с потертыми подлокотниками и крохотным круглым столиком с лампой-абажуром, который Джун ненавидела из-за его дурацкой желтой расцветки. Дедушка любил в нем сидеть холодными зимними вечерами и читать книги Достоевского или Толстого. Рядом со столиком стоял большой, почти до самого потолка, шкаф с книгами. Каждую из них привез дедушка, когда разъезжал по всей стране, работая коммивояжером.

Она вышла обратно в холл и прошла под лестницу. Во втором холле располагались три двери. Одна вела в ванную комнату с душевой кабинкой и стиральной машинкой, вторая служила черным входом и выходила на заднюю часть двора. Третья вела на кухню. Туда и направилась Джун.

Она включила свет и осмотрелась. Старенький холодильник молчаливо стоял в правом углу. Плита, рабочий стол и раковина стояли вдоль правой стены. Окно над рабочим столом было грязным и пыльным. У второго окна примостился квадратный стол с несколькими табуретками. Как раз между этим столом и холодильником находились раздвижные двери, что вели в столовую.

Джун прошла туда, снова включив свет. Справа размещались шкафы с посудой, которую мама и бабушка доставали по праздникам. Хрусталь, старинные сервизы и серебряные приборы, покрытые пылью, молчаливо смотрели на Джун через стеклянные дверцы шкафов.

Круглый стол покрылся толстым слоем пыли. В принципе, как и все в этом доме.

Джун вернулась в холл и поднялась по лестнице на второй этаж. Первая дверь, расположенная напротив лестницы, вела в детскую. Джун лишь приоткрыла ее и заглянула внутрь. Детская кроватка по-прежнему стояла посреди комнаты рядом с окном.

Джун мимолетно заглянула в соседнюю комнату, где раньше жила она. У одного окна кровать, у другого – письменный стол, а рядом с дверью шкаф для одежды. Стены украшали плакаты популярных лет пятнадцать назад актеров и рок-групп.

Джун плотно закрыла дверь и прошлась по коридору, упирающемуся в дверь второй ванной комнаты. Там уже не было душ-кабинки, а стояла старая ванна на изогнутых ножках. Повернув налево, Джун миновала вторую спальню, где спали дедушка с бабушкой, а позже и родители. Эта комната была самой большой и просторной из всех.

Коридор снова поворачивал, упираясь в последнюю спальную комнату. То была родительская спальня, но в дальнейшем она опустела, превратившись в гостевую комнату.

Между этими двумя спальнями

(предков)

коридор был шире. В нем размещалось окно, выходившее во двор. Перевалившись через перила, что ограждали весь периметр коридора второго этажа, можно было увидеть холл.

В детстве Джун любила там прятаться. Наблюдать за тем, что делают взрослые, когда после ужина, на котором собирались друзья семьи, ее отправляли наверх. Она любила подслушивать взрослые разговоры, оставаясь незамеченной. Родители наверняка догадывались об этом, но вида не показывали.

У последней спальни располагалась еще одна лестница. Она вела на мансарду.

Как-то раз отец напугал ее тем, что там поселилось привидение, и если Джун поднимется туда, то приведение заберет ее с собой. Ей было тогда лет семь. Может, восемь. А в таком возрасте детей разбирает любопытство. Папа не разрешал ей туда подниматься, но она все равно смело отправилась наверх. Правда, исследовать старую, пыльную мансарду ей не довелось. Отец поймал ее за руку и снова рассказал о старом домашнем Каспере.

Джун улыбнулась, вспомнив это, и шагнула на первую ступеньку. Под ее весом та тоненько скрипнула. Джун преодолела еще две ступеньки и замерла. Она прислушалась.

Тишина давно покинутого дома давила. Каждый звук, каждый шорох казался чем-то неестественным. Внизу громко захлопнулась входная дверь.

Джун подпрыгнула, а сердце в груди пропустило удар.

– Вот черт, – процедила она.

Забыла закрыть входную дверь, и вместо нее это сделал разбушевавшийся ветер.

Джун прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Обследовать мансарду и чердак ей перехотелось, и она спустилась на первый этаж.

Проходя через холл, лампочка нервно мигнула. Вряд ли это был сигнал о присутствии потусторонних сил. Старый дом давно нуждался в ремонте и замене проводки. Но пока Джун собиралась заняться тщательной уборкой.

Она вышла на улицу и прошла к «кадиллаку севил». Он достался ей от отца. Старая черная машина с вытянутым капотом и непомерно узким багажником, выпущенная еще в восьмидесятых, до сих пор исправно служила. Джун помнила, как часто отец возился с ней во дворе, уделяя

(по мнению матери)

груде железа больше времени, чем собственной жене.

Может, благодаря тому, что отец так усердно следил за машиной, Джун до сих пор на ней ездила, не опасаясь, что по дороге оторвет колесо или отвалиться бампер.

Она вытащила из багажника чемодан вместе с дорожной сумкой и вернулась в дом. Остановившись на крыльце, она окинула Грейв-роуд беглым взглядом. Всюду горели рождественские гирлянды, и лишь дом 639 выглядел убогой сироткой.

***

Ей понадобилось три дня, чтобы очистить дом от скопившейся пыли и свисающей паутины. Казалось, что дом простоял заброшенным лет пятьдесят, а не три года.

Джун настолько устала от бесконечной уборки, что сил украсить дом к наступающему сегодня Новому году у нее не осталось.

За три часа до полуночи она решилась съездить в супермаркет, где купила замороженные куриные стрипсы, бутылку «Пино Гриджио»

(точнее, дешевый аналог, какой она могла себе позволить)

и банку шоколадного мороженного.

На кассе ее обслуживал продавец, выглядевший так, будто время проехалось по нему катком. Обрюзгшее лицо испещряли морщины, а щеки покрывала щетина.

– С Новым годом, – сказала Джун, выкладывая перед ним наличные ровно по счету.

Он угрюмо на нее глянул, будто она задерживала его своими несчастными покупками, а он опаздывал на семейное торжество, что вот-вот должно начаться.

Джун пожала плечами, хватая бумажный пакет, и вышла на улицу. «Кадиллак» терпеливо дожидался ее на парковке.

Сложив покупки на пассажирское сиденье, она забралась на водительское кресло и завела двигатель. Мотор довольно заурчал, словно собака, оставшаяся дома на долгий день и теперь радостно виляющая хвостом перед вернувшимся хозяином.

Джун двинулась в сторону Грейв-роуд. Из одной части города в другую.

Она включила магнитолу, где заканчивалась какая-то популярная сопливая песня о любви

(Джун такие не переваривала)

и заиграла следующая. Это была группа The Neighbourhood. Джун бы узнала голос Джесси

(вокалиста)

из тысячи. Чарующий и мягкий с ноткой джазовой грусти. Даже название песни она знала, едва услышала первые строчки. «Планета».

Джун сделала звук громче и начала подпевать на припеве. Не так громко, как ей хотелось бы, но достаточно, чтобы слышать вокалиста, если она вдруг забудет слова.

Настроение Джун приподнялось с тех пор, как она четыре дня назад вернулась в отчий дом

(по которому, надо было сказать, она вовсе не скучала).

Припарковавшись перед домом, Джун вылезла из салона. Она обошла машину, вслушиваясь в предновогоднюю тишину, которая ровно в полночь будет стерта взрывом красочных фейерверков.

В детстве Джун любила смотреть из окна второго этажа, как соседи запускали салюты перед своими домами. Их семья не могла себе позволить тратить на подобное деньги.

Если ничего не изменилось, то и сегодня она сможет лицезреть это прекрасное зрелище. Правда, уже без того детского восторга.

На кухне Джун налила в чистый бокал белое вино, и маленькими глотками пила, пока на сковороде обжаривались стрипсы. Захватив бутылку, бокал и тарелку с горячей, и на удивление ароматно пахнувшей курицей, Джун разместилась на просторном диване в гостиной. Она придвинула овальный журнальный стол поближе к дивану и поместила на нем скромный новогодний ужин. Затем Джун включила телевизор. На одном из каналов транслировали «Один дома».

В детстве Джун обожала смотреть этот фильм. Они с родителями любили его включать на Рождество. Это стало их семейной традицией, и они каждый раз смеялись с проделок Кевина, будто видели этот фильм впервые.

Джун завернулась в старый клетчатый плед и прислонилась спиной к спинке дивана. В одной руке она держала бокал с «Пино Гриджио», в другой куриный стрипс.

Она праздновала Новый год в одиночестве, впервые за всю свою жизнь. При этом Джун не ощущала себя покинутой и всеми забытой. И все же внутри нее дремало опустошение, будто она осталась последним человеком на Земле.

И все же ей казалось, что это чувство вызвано возвращением в этот большой старый дом, в котором она так давно не была. Иногда приходится возвращаться к началу. Словно в настольной игре, где твоя фигурка угодила на клетку с надписью «вернись на старт».

Так себя чувствовала Джун в эту прекрасную новогоднюю ночь уходящего года, наслаждаясь белым вином под старый фильм.

Она еще не знала, что возвращение в дом на Грейв-роуд обернется для нее психологическим триллером, где в главной роли будет она.

Глава 2. Шепот

Три дня в новом году прошли для Джун слишком обыденно. Она продолжила наводить в доме порядок, избавившись от кучи разного хлама. Казалось, родители копили всевозможные вещи от старой поношенной одежды до треснувших чашек и тарелок, что жалко было выкинуть на протяжении долгого времени.

Джун разгребала старые вещи и безжалостно выносила их на край гравийной дорожки, откуда ранним утром мусоровоз забирал то, что подлежало отправке на свалку. Она навела идеальный порядок

(который ее устраивал)

в каждой комнате дома. Даже поднялась на мансарду. Маленький квадратный пятачок делил ее на две комнатки. Справа находился кабинет дедушки, где он писал стихи и эссе. Дубовый письменный стол стоял у маленького квадратного окошка с удобным креслом, обитым темно-зеленым сукном. А у стены располагался длинный стеллаж с книгами, почти до самого потолка.

Дедушка хоть и разъезжал по стране, предлагая жителям разных штатов бытовые товары для дома, но в душе являлся творческим человеком. Быть может, сложись его жизнь чуточку по-другому, он бы стал учителем или профессором литературы.

Вторая комната была чуть просторнее. Слева от входа размещался потертый старый диван с клетчатым пледом. У окна стоял еще один журнальный столик, только квадратный. В углу примостился маленький телевизор и видеоплеер для кассет. А в другом углу небольшая лестница вела на крохотный чердак с пыльными коробками.

Впервые за долгие годы, поднявшись на мансарду при свете скудного январского солнца, Джун замерла. Она не понимала, почему в детстве ей не позволяли обследовать эту территорию, ведь ничего такого в мансарде не было. Обычные комнаты, ничем не отличающиеся от всех остальных в доме. Если только дедушка не хотел, чтобы его творческое уединение беспокоили внезапным появлением домочадцев.

Джун долго исследовала корешки книг, найдя на полках не только классиков, но и поэмы Гомера, Софокла, Еврипида. Среди трудов Эдгара По, Г.Ф. Лавкрафта, Конан Дойла размещались работы малоизвестных авторов различных стран мира. Дедушка коллекционировал книги, словно они были редким сокровищем. Артефактом, за которым в будущем будут охотиться.

В письменном столе Джун нашла стопку листов, отпечатанных на старенькой машинке. Ей вдруг вспомнилось, что когда-то у дедушки был черный «Андервуд». Маленькой, она часто слышала стук клавиш, разносившийся по всему дому. Но, кажется, мама продала машинку в антикварный магазин.

От этого Джун стало немного грустно. Она бы с удовольствием прикоснулась к старой семейной реликвии, даже несмотря на то, что привыкла работать за ноутбуком.

Джун мало что помнила из своего детства, но в их семье

(за исключение дедушки)

не было творческих людей. Бабушка работала бухгалтером в крошечной фирме, которая давным-давно обанкротилась и закрылась. Мама – продавец-консультант в магазине «Брэмблс» на Мейн-стрит. А папа работал на фирме «Харпер и Гилрой», занимающихся изготовлением мебели под заказ. Джун было четырнадцать, когда они закрылись. Устаревшее оборудование и рост конкуренции с крупными сетями задушил «Харпер и Гилрой». Теперь от мебельной компании остался только склад в промышленной зоне в западной части Торнхейвена.

Джун же работала переводчиком. Она переводила книги, статьи, технические и юридические документы. Она безупречно знала французский, испанский и китайский. Изучала японский, но так и не прошла курс до конца. Забросила из-за бытовых

(скорее, жизненных проблем)

трудностей.

Первое время Джун работала через переводческое агентство. А потом решила полностью уйти на фриланс, когда наработала постоянных клиентов. Старый друг по университету в Нью-Гэмпшире помог создать Джун личный сайт, куда мог обратиться любой желающий. От крупной компании до мелких фирм.

Оглядывая мансарду с дедушкиным кабинетом, Джун решила, что будет работать в гостиной. Или даже столовой с огромным столом, где она сможет разместить все, что ей требовалось для работы. Но никак не здесь – в крошечном темном пространстве, где ощущалось чье-то присутствие.

***

Последние три года Джун жила в Бангоре и почти забыла, как выглядит Торнхейвен. Терновый рай, который был больше похож на ее личный ад.

И так было не из-за плохих воспоминаний. Скорее потому, что вся ее семья покоилась на старом кладбище под толщей земли, а Джун теперь приходилось жить в доме с призраками прошлого.

Дом 639 был построен еще в начале девятнадцатого века. Дедушка купил его в семидесятых годах, когда решил окончательно осесть на одном месте, чтобы не таскать бабушку с маленькой дочерью по всей Америке.

У подобных домов слишком длинная история, а за историями всегда тянутся призраки.

Так было и с домом на Грейв-роуд 639.

Джун смутно помнила тот октябрьский день, когда умерла ее бабушка. Единственное, что отчетливо отложилось в памяти, что мама разрешила ей не идти в школу. Через пару лет умер и дедушка. И они остались втроем жить в большом доме.

С папой случился несчастный случай на складе «Харпер и Гилрой». Его придавило погрузчиком, когда Джун исполнилось двенадцать. Они остались вдвоем. Джун и мама.

Вскоре Джун окончила школу и уехала в университет, оставив маму одну. Но

(если память ей не изменяет)

мама не сильно горевала в одиночестве. Она присоединилась к местному книжному клубу «Терновый пирог»,

(да, название идиотское)

и Джун бы поклялась, что придумала его Гертруда Макбрайдт, помнившая еще Эйзенхауэра2[2]. Сейчас ей должно быть лет восемьдесят пять, если она еще не отдала Богу душу. Хотя такие старые перечницы живут на удивление долго.

А потом у мамы диагностировали рак на последней стадии. Шансов было мало. Джун это понимала, и все же верила в чудо. А вот мама, казалось, смирилась с тем, что ей уготовано.

Джун до последнего ее вздоха ухаживала за ней. Заставляла принимать таблетки, снимающие адские приступы боли. Кормила едва ли не с ложечки, как маленькое дитя. Терпела приступы агрессии, что вспыхивали так ярко, будто ты наступила на мину.

Джун помнила, как на несколько дней у мамы наступило улучшение. Она снова стала собой. Смеялась, с аппетитом поглощала картофельное пюре и кексы с изюмом.

Но за белой полосой моментально последовала черная. Словно по волшебству маме сделалось в разы хуже. Она переставала узнавать Джун, говорила о людях, о которых Джун даже и не слышала.

И в один августовский день мамы не стало.

Джун помнила, что горе ощущалось как-то странно. Будто она находилась под водой, и весь мир замер где-то сверху над ней, а до нее доходили лишь приглушенные отголоски.

Она знала, что рано или поздно смерть должна была постучать на порог, как старый гость. Но когда это случилось, Джун будто впала в ступор. Даже на похоронах, стоя перед гробом, где лежала мертвенно-бледная мама, Джун не смогла проронить не слезинки. Она чувствовала себя ущербной. Бесчувственной. Больной инфектусом3[3]. Но вскоре горе догнало ее с такой силой, что она задыхалась от чувства тоски и боли, сжимающих грудную клетку с такой силой, что трудно было сделать вдох.

Тогда-то Джун и уехала из Торнхейвена.

Она хотела начать жизнь с чистого листа. Подальше от места, в котором произошло столько смертей.

И вот она снова оказалась в доме 639 на Грейв-роуд.

***

Джун отправилась в Торнхейвенский парк. Он находился в нескольких кварталах от апартаментов «Блу эйр». Дорожки в парке казались знакомыми, но значительно уже, скамейки – ниже, а фонари светили тусклее. Все выглядело так же, как и раньше, и одновременно чуть смещенным, словно пространство

(или память)

исказили восприятие окружающих вещей.

Людей в парке не было. Где-то вдалеке мелькнула фигура, но быстро растворилась между деревьями.

Джун слушала в наушниках песню Imagine Dragons «Черный», прогуливаясь по парку, на который надвигались подступающие сумерки.

Она дошла до центра парка, где стояла на пьедестале каменная статуя. Высокая женская фигура, с плавными линиями, будто камень пытались сделать мягким, но не довели работу до конца. Она стояла босиком, и ее ступни почти сливались с постаментом, как если бы она не стояла на нем, а прорастала из него.

Тело в тонком платье чуть ниже колена, оплетали каменные ветви. Тонкие и извивающиеся, с едва намеченными шипами. Они поднимались от основания, обвивая ноги, талию, грудь, руки и плечи, замерев у самой шеи. Это выглядело не как украшение, а как медленное захватывание.

Черты лица у статуи были сглаженными, будто стертыми самим временем. Глаза закрыты, а выражение лица отражало не то боль, не то покой. Что-то между.

Каменные волосы спадали вниз тяжелыми прядями, сплетаясь с ветками. И было сложно понять, где заканчивается человек и начинается природа.

Джун ощутила, будто стоит не перед памятником, а перед кем-то, кто просто замер, как восковая фигура.

Табличка на постаменте была почти стертой, и все же Джун смогла различить надпись.

Терновая дева

Установлена в честь основания Торнхейвена

Как символ стойкости о тех, кто остался и пустил здесь корни

Джун еще раз перечитала табличку. Она не помнила, чтобы та была здесь и прежде. Казалось, что ее повесили недавно, но при этом она выглядела тусклой, покрытой зеленым налетом. Края слегка изогнуты, а текст едва просматривался через ржавые пятна. Коррозия и трещины пронизывали поверхность памятной таблички, словно напоминание о прошлом, которое она когда-то запечатлела.

Джун поежилась от зимнего холода. Тяжелые свинцовые тучи предвещали снегопад, который к утру укроет Торнхейвен чистым белоснежным одеялом.

Джун развернулась и пошла прочь из парка.

На Грейв-роуд она вернулась пешком. Свежий морозный воздух проветрил не только голову, но и пробудил в ней зверский аппетит. Закрыв за собой дверь на ключ, Джун скинула с себя пальто и направилась на кухню.

Включив свет, она подошла к холодильнику и уже собиралась его открыть, когда заметила, что ее любимая черная чашка

(которую она поставила перед выходом в раковину)

стояла на кухонном столе.

Джун нахмурилась. Она точно помнила, что ставила чашку в раковину