Сын молодой луны

Пролог

В самом расцвете жизни, когда мой корабль пошел ко дну — я погружался в бездны отчаяния и бессилия, достигая той самой нижней точки, ниже которой, казалось, уже ничего нет, и сердце, и разум наполнялись невыносимой пустотой, отравляющей каждый мой день и толкающей к самому краю, на грань чистого сумасшествия, — я оглядываюсь назад, пытаясь разглядеть сквозь время тот роковой момент, когда пропустил тихую гавань, что обещала обычное человеческое счастье.

И перед внутренним взором рассеивается туман и открывается бесконечность моря и неба, проплывают безликие тени, что шепчут на языке тёмных глубин, — словно поднимаясь со дна морского, оживают в памяти образы, собираясь в единый живой узор из битых осколков тяжёлых воспоминаний, разбросанных по дну, как самоцветы, высыпавшиеся из взломанного сундука, — набирая разрушительную, пугающую живость, драматическую силу, хлестко раня душу, затягивая в холодный, гипнотический блеск туда, где не существует более временных пределов, и прошлое становится мучительно и обманчиво близким — как никогда прежде, а боль натягивается на колесо дней, пока не переходит в исповедь.

Я так долго старался всё забыть, прилагал дьявольские усилия, чтобы выбросить всё из головы, и какое-то время мне даже казалось, что это только дурной сон. Теперь же, в свете сегодняшнего дня, я сам с трудом верю, что всё было реальностью, и от многого хочется отказаться, возразить, забыть — слишком честна эта достигнутая глубина, так ясно отражающая мою собственную трагедию.

Я почувствовал, как сильно забилось сердце, и вспыхнули более ярким, чем когда-либо, светом мысли, озарив прошлый тёмный мир чувств. Я приблизился к тем далёким берегам и печально задумался: как вышло, что я так и не смог избавиться от событий, оставивших глубокий шрам, разлом в основании? И всё, что строилось поверх, при быстром взгляде назад выдаёт своим рельефом уродство, что кроется внутри и в неистовстве стремится вырваться на поверхность из пределов собственного безумия — вздохнуть свободно и что есть мочи крикнуть, желая быть услышанным этим бездушным, высохшим, точно сердце мертвеца, миром.

****

Декабрь — точного числа я не помню, тогда я не следил за календарём. Это было не важно. В детстве жизнь — беззаботная штука: свежая и хрустящая, как наливные садовые яблоки, легкая, как перо птицы, тёплая, как материнские объятия, длинная — точно до горизонта. Какое время может быть лучше, когда душа полна веры в главные смыслы жизни — беззаботную радость и безмерную жажду любви?

Эти ощущения были настоящими, исполненными чистого, неподдельного переживания. Они рождали нерушимую веру в светлое счастье — и тогда казалось, что никто и никогда не смог бы убедить меня в обратном. Но эта хрупкая, чистая наивность вдруг рассыпалась, ударившись об иную, скрытую от детского взора реальность жизни, — и всё вдруг исчезло. (все испарилось за одну ночь).

Полночь. Метель. Зима со свистом вонзалась колючим, прицельным дыханием ветра — точно острая игла — через все щели, сшивая дом холодом. Сквозь сон я чувствовал чье-то живое касание. Казалось, кто-то невидимый был рядом, там, в темноте, крепкой рукой сильно тряс меня, испуганно шептал что-то невнятное, обдавая ледяным, тревожным дыханием. Я не слышал слов, но интуитивно понимал их смысл: мне нужно спешить. Я был вырван этим призывным криком из глубины крепкого сна — от этого невольно замирала душа, и всё тело волнами покрывалось мелкой дрожью до самых кончиков пальцев. От этого мучительного ощущения я не мог более лежать — сел на постели, всматриваясь в мутное окно, вслушиваясь в неясное звучание, — словно где-то жалобно гудели туго натянутые струны, поднимая незнакомое до этого дня грустное волнение души.

Не было видно ни неба, ни земли — всё смешалось в этой белой музыке, и только серебристый блеск печальной луны в желтоватой припудренности фонарного света разгонял обрывки сна. Хлопья снега нервно кружили в мутном свечении. Окна, скованные белым холодом, дребезжали под пристальным вниманием рассерженного ветра в необъяснимом желании разорвать дом на части. Точно вся природа, вся жизнь вышла из равновесия — мечется под напором душевного негодования, расходится неистовым воем, требуя моего сиюминутного внимания.

Я нырнул под тяжёлое одеяло, весь дрожа от холода и растущего страха, в надежде укрыться от этой упрямой непогоды и вскоре провалиться в беззаботный теплый сон. Крепко закрыл глаза, притворился спящим, ожидая, что будет дальше. На мгновение, будто потеряв меня из виду, всё замерло. И в этой нависшей тишине, встревоженный разыгравшейся фантазией, я воображал, как луна холодным, внимательным взором — по велению ночного гостя, что притаился где-то поблизости — наблюдает за мной. Слышался трепет сердца — точно испуганная птица бьется в тугой клетке, где не было более свободной жизни у беззаботной души.

«Зачем она тревожит меня?» — всё думалось мне. Она будто не замечала, что я испуган и не желаю с ней говорить.

Не в силах больше оставаться одному, я торопливо сдернул одеяло, встал с постели. Под скрип промерзших половиц бросился из комнаты с одной лишь пульсирующей мыслью: укрыться, утонуть и беззаботно забыться в нежных материнских объятиях.

Как сжималось мое сердце, когда я крался к ней на цыпочках. Я ощущал что-то особенное — какое-то неясное, сладкое ожидание, что отдавалось в душе чутким, радостным эхом, поднимая волну теплой, нежной любви. Верилось, что она непременно укроет меня от всех волнений этой бессонной веренной ночи.

Из приоткрытой двери выбивалась мерцающая лента света, тающая слабым теплом у моих ног. В мыслях мелькнул её нежный образ, ласковый взгляд — и моё сердце радостно дрогнуло. Казалось, ещё несколько шагов — и я услышу особенный сердцу голос, такой сладкий, приветливый, почувствую ровное дыхание, увижу лицо той, которую люблю больше всего на свете.

Я сделал шаг вперёд, и острая стрелка света подхватила меня — словно часовой механизм дал толчок всему дальнейшему движению. Я ощущал странное кружение в ожидании чего-то неведомого до этого дня, чего-то таинственного, полного едва уловимых шёпотов, стуков, шорохов, вздохов и сдавленных стонов в доме. Вот-вот безмятежность отсчитает последние секунды и уснёт на много лет, скованная тоскливым чувством одиночества и мучительным, постыдным страхом. Я чувствовал, как невольно сжималось моё тело при малейшем шорохе, что долетал до моего чуткого слуха в тревожном движении ночи, — и голова пригибается, будто уклоняясь от невидимых прикосновений надвигающихся мрачных теней, делая меня еще меньше.

Эти звуки в тот момент особенно тревожили мое воображение — я опасливо вздрагивал от каждого внезапного оживления, боязливо проводя глазами вокруг себя. Мой детский разум всегда занимал вопрос об этих неизвестных ночных движениях, которые на чистый лист моего внутреннего взора наносили неясную темную мазню, рождая образ, не похожий на человеческий, — какого-то мифического зверя, разъяренного чудища, безобразного в своем телесном облике, притаившегося в темноте. Его мохнатое огромное тело — горбатое, неповоротливое, под которым бьется неуемное звериное сердце, — притаилось в поисках очередной безвинной жертвы. Но более всего пугало меня то, что я будто знал его и невольно пытался понять: кто он на самом деле? Вот и этой ночью я неизменно ощущал его присутствие. Слышал скрип половиц под его тяжелыми неторопливыми шагами.

Тревожное ожидание наполнило воздух, что, царапаясь, медленно вползал в узкое горло, сворачиваясь тугим, тяжёлым узлом, — и казалось, спустя лишь застывшую вечность, с трудом, запинаясь о резкие удары сердца, выравнивался чередой коротких, дрожащих выдохов.

Всё вдруг страшно вздрогнуло, и зазвенели оконные стёкла. В её комнате послышался неясный шум — обрывки рваных, едва уловимых фраз — и раздалось нечеловечески грубое, глухое ворчание и что-то больше похожее на исполненный ярости звериный рык. Весь мир точно треснул по швам и стремительно начал движение в какое-то иное, искаженное измерение. Я почувствовал острое головокружение, и тошнота подступила к горлу. Леденящими гроздьями выступил пот на лице, на шее, по всему телу. Я не спускал глаз с узкой ленты света, в которой торопливо задвигались размытые тени.

Я вдруг остро почувствовал, как хрупкая наивная беспечность безвозвратно подходит к концу. Ритм детского, беззаботного скольжения навсегда прервется в эту минуту — я впервые увижу истинное лицо новой жизни, стянутой грубой, тугой петлёй по воле роковой, необъяснимой, непостижимой детским разумом злой судьбы.

Из глубины комнаты послышался тихий плач, переходящий в жалобный стон — будто опять кричал ветер, только в этот раз не от ярости, а словно раненый, протяжно молил о спасении, прерываемый тяжёлыми шагами и хриплым рычанием своего мучителя, от которого всё внутри сжалось и задрожало. В моей голове, точно на экране, переливаются и бурлят тысячи диких мыслей — они, как волны, уносят меня далеко от берега, так далеко, что я не чувствую более дна под ногами, и острые брызги и пена в лицо не дают повернуть назад, затягивая в водоворот надвигающейся темноты. Я испытывал настолько сильное беспокойство, беспомощность, ощущение какой-то неправильности и даже отчаяние, что мне сложно выразить словами. И казалось, если я не найду способа с этим совладать с собой, это состояние может полностью меня поглотить.

Я замер, преисполненный мрачных предчувствий. Я закрыл глаза и зажал уши ладонями, не желая признавать происходящее частью собственной жизни. Тело будто сковало параличом, едва билось перепуганное сердце — короткими, слабыми ударами. И в этой напряженной, гнетущей тишине родился звук — точно острая стрела пронзила воздух и резкой болью остановила это робкое ритмичное движение.

Раньше мне казалось, что самое страшное, что мне приходилось слышать и видеть, — когда, однажды, ездил вместе с мамой гостить в деревню и собственными глазами видел, как острым топором отрубают головы домашней птице. В последние минуты они кричали, хлопали крыльями, прыгали, оглушительно кудахтали. Один глухой удар — и кровь густо текла из обезглавленного изуродованного тела. Их последние движения причиняли мне собственную боль, вызывая тошноту и безмерную жалость к этим маленьким, невинным созданиям — чувство, которое навсегда вошло в меня после этого кровавого зрелища. После, я часто видел во сне, как бегу и ловлю их, чтобы спасти, защитить, — но всё было напрасно. Я просыпался от глухого удара — под собственный крик — и долго не мог остановить слезы. И всё смотрел в ночное небо и думал: жизнь дана каждому живому существу, чтобы быть счастливым, — за что же кому-то такие страдания?

Но этот звук — от которого, казалось, затрясся весь дом, подобный короткому удару хлыста, смешанному со страшным, пронзительным криком, парализующим воплем, что с болью вырвался из ее груди, — был исполнен такого невообразимого ужаса, что разум мой понесся, скинув с наезженной колеи, сменив все указатели моего прежнего существования. И проживи я хоть тысячу жизней — мне его не забыть. Этот кошмар неотвязно будет преследовать меня: приходить по ночам, вонзаться острыми клыками в сны, жестоко будить, разрывая душу, терзать меня. Я буду носить эту невыносимую боль, точно проклятие, всю оставшуюся жизнь.

Моё тело, потрясённое чудовищностью происходящего — словно разрядами молнии, — содрогается от удара и от следующего за ним крика. И тут же снова звериный удар, и снова, и снова этот невыносимый крик. Кажется, время безжалостно прокручивало один и тот же уродливый момент в этом забытом богом, скованном холодом доме, где не было более ярких, теплых бликов счастья и некому было остановить это падение. Помню, как солёные слёзы покатились по лицу и тяжелое, мучительное чувство — полное жалости и одновременно ужаса — поглотило меня. И самое тяжёлое в этом было — осознание страданий того, кого любишь, оно оказалось в тысячу раз невыносимее собственной боли.

Захотелось увидеть её. Преодолев невольное чувство страха, я тихо приоткрыл дверь и на цыпочках вошел на порог комнаты. В прямоугольнике жёлтого света я увидел, как её тело с силой ударилось о стену и упало на пол. Она судорожно перебирала ногами, вжималась в угол, притягивая дрожащие колени к груди, закрывая лицо руками, защищаясь от следующего удара. Она умоляла перестать, но её захлебывающиеся слезами мольбы разбивались о пустую непроницаемость её обидчика и разлетались в глухой тишине ночи, наполняя холодный воздух, навечно вплетаясь уродливым рисунком в мою память.

Лицо у неё багровое. Она вытирала тыльной стороной руки слёзы, размазывая кровь, что густо текла из разбитого носа. Искривленные, разбитые губы дрожали, огромные, еще совсем недавно красивые глаза затекли и перепуганно блуждали, всё время возвращаясь в ту часть комнаты, что скрывалась от меня за большой дверью. Она плачет и говорит что-то невнятное, как в горячечном бреду, — и в её спутанной речи понятны мне только слова: «Остановись…»

Глядя на её жалкое, скрюченное тело и слушая болезненные, утопающие в слезах слова, я вспоминаю многочисленные ссадины и синяки, уродовавшие её лицо на несколько недель, швы, менявшие её внешность навсегда, и сломанные рёбра, которые она умело прячет в своих ложных историях в материнском желании меня уберечь. Когда я думал о тех страданиях, что ей выпало пережить, о терзаниях, далеко превосходящих всё, что я мог только себе вообразить, я начинал понимать: её реальность, спрятанная за глухой дверью, больше напоминала затяжной кровавый ад. И от этой мысли одновременно приходит понимание, что это — целая жизнь, что до этого дня так долго двигалась мимо меня, оберегая беззаботное детство.

Не в силах больше смотреть, я закричал. Я хотел позвать людей на помощь. Я открыл рот — но звука не было, мой собственный голос свернулся где-то тугим узлом — только немое шарканье давило и жгло сухое горло. Я выпятил грудь, делая неимоверное усилие, заглатывая холодный воздух, — точно готовый взорваться оглушительным, чудовищным воплем, который, хотелось наивно верить, сумеет вернуть меня к реальности с этого темного страшного дна.

— Мама!! — вдруг тощий крик рванул точно в безумии и пронесся под следующим ударом, заставив всё остановиться.

Она повернула голову. Меня поразило ее воспаленное и в то же время бледное лицо. Огромные глаза с опухшими от слез веками, потерявшими привычное теплое сияние, наполнились слезами и блестели каким-то холодным, томительным ужасом. Она пыталась что-то сказать, но только дрожащие губы — точно у рыбы, выброшенной из воды, — заглатывали воздух, беззвучно произнося моё имя. Палец медленно прижимался к разбитым губам, давая понять, что нужно молчать. Она дрожала — и эта дрожь передавалась мне, мешая сердцу биться и, подкатывая к горлу судорогой, затрудняя дыхание. Всё мутилось в моём сознании — я словно в кошмарном сне подхватываю её невыразимый ужас.

Меня охватила острая жалость к ней, захотелось обнять, укрыть своим телом, сказать слова, от которых делается тепло на душе, — но в панике понимал, что не могу двинуться, ноги тяжёлые, скованы кандалами происходящего, предательски врастали в пол.

В глубине комнаты послышались тяжёлые шаги. Дверь зловеще скрипнула и медленно поплыла. Моё тело затягивала нарастающая тревога, которой я никогда прежде в себе не знал — она гудела омерзительным ощущением, пульсировала под кожей, и что-то незнакомое, темное, липкое медленно растекалось по душе. В растущем прямоугольнике яркого света я заметил краем глаза тёмное живое движение, физически ощутил на себе тяжелый, неподвижный взгляд, явственно услышал, как закипает звериное бешенство в пустой груди. И в это мгновение я с ужасом понял: вот он, мой демон — мой огромный чёрный зверь.

Я замер, стараясь не думать, даже не дышать, боясь задеть в груди туго натянутые чувствительные струны, что вот-вот оборвутся и резким звоном окончательно сведут мой разум с ума. Я чувствовал, как ко мне прилипла злорадная торжествующая насмешка, обнажившая стиснутый ряд мелких зубов и поднимающая острые хищные скулы.

Отбрасывая дрожащую серую тень, он стремительно начал расти в мою сторону, переполняя пониманием неотвратимой беды. Всё ближе и ближе шаги — и каждый, точно удар, вбивает меня всё глубже; ещё немного — и он неминуемо дойдет до сердцевины, и впереди меня ждёт глубокий душевный надлом.

И вдруг длинная серая тень обрела человеческое лицо. Теперь передо мной совсем близко стоял живой человек — но именно в этом человеке я увидел что-то до боли родное. Я видел в нём то, что и раньше видел каждый день, но только в тот момент начинал замечать какое-то иное, некрасивое выражение — необъяснимое злорадное наслаждение от происходящего. Безумие жестоко исказило знакомое строгое, всегда умное его выражение злобными, страшными штрихами, делая его уродливым, чужим и опасным. Ещё, кажется, шаг — и он уже не остановится, просто схлопнет меня своей темнотой, беспощадной, нелепой жестокостью, и от меня, изуродованного страхом, ничего не останется. Я беспомощно съежился, замер, закрыл глаза в ожидании казавшегося неизбежным удара.

— Прошу тебя, он ещё совсем ребёнок, — из-за массивной широкой спины вдруг выступило слабое, дрожащее звучание маминого голоса.

Тяжёлое дыхание резко остановилось в двух шагах от меня.

Часовая стрелка, будто сопротивляясь неотвратимым грядущим событиям, мучительно растягивала время — словно давая мне возможность выскользнуть из происходящего во временную щель, исчезнуть, укрыться в темноте от этих огненных глаз, что выбирали, куда направить свой гнев, вонзить острые хищные зубы, — чьё мучительное страдание принесет ему большее удовольствие. Я слышал, как моё сердце лихорадочно пульсировало, отсчитывая время, царапаясь немыми словами, что нужно бежать, спасаться. Но меня точно парализовало — отчаянное сопротивление происходящему, моё глупое детское безрассудство хотело защитить её, забрать его внимание, его слепую ярость и вместе с тем ее боль.

— Скорей бы утро, — пронеслось в моей голове. — Это только сон. Это только сон.

Я закрыл глаза и быстро шептал себе под нос эти слова — точно наматывая их на собственный разум в надежде сохранить его, в надежде обмануть мысли и увести их куда-то далеко, где безопасно, где этого никогда не существовало, — спрятаться, обмануть самого себя, вырваться из этого ужаса. И вдруг, точно сжалившись надо мной, так же быстро, как и появилось, обратной волной исчезло все за скрипом двери.

Я начал медленно погружаться, как в зыбучие пески, в искаженное измерение — очертания мира потеряли свою чёткость, всё было вязко и медленно в притворном равнодушии темного варева ночи. Голова у меня сильно кружилась, и сердце дрожало.

Кончено. Всё кончено, — звенело в моей голове, и от этой мысли пришло невольное облегчение. Дыхание вернулось, и тотчас же с болью раскрылось сердце — широко, еще шире, настежь. Чувство жгучей боли подступило к горлу, я упал и заплакал. Плач становился всё сильнее, судорожные рыдания сотрясали тело, и нещадная ясность заставляла принять мысль: это только начало. На пороге уже стоял новый мир — точно бред сумасшедшего, мир непостижимо ужасный, полный страдания и тоски.

В полном безмолвии, в темноте закрытых глаз, на холодном полу, зажав уши руками, чтобы только не слышать вибрацию зла по ту сторону, — дрожь пробивала мое худое тело, стучало перепуганное сердце, ужас непонимания и беспомощности окутывал тугой паутиной, сжимая беззаботное детство. В сердцевине ночи, накрываемый волнами ужаса, каждый раз вздрагивая от едва уловимых звуков, рождающих мрачные образы, — я познал нестерпимую боль, что будто вспарывала меня изнутри. Я смотрел в пустой экран, огромный поглотивший мрак, — вся жизнь сгустилась в этом моменте. И слезы срывались огромными перезревшими каплями. Я испуган, парализован, отравлен этой проклятой ночью — навсегда.

Вдруг всё стихло. Дом замер, погрузился в молчание, и только затихающий вздох ветра и последняя упавшая капля слез — точно последняя нота — слегка царапали тишину ночи, едва шевеля холодный воздух.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я очнулся и осмелился пошевелиться. Резко ударило сердце. Я слегка разомкнул ресницы и увидел, как темно вокруг. И тут же пронеслась мысль: нужно вырваться из темноты — в ней невозможно дышать.

Глядя в пол, в тонкую яркую щель под дверью, спиной осторожно шаркаю в глубину коридора. Весь мир сжался до его размера — он кажется таким бесконечно длинным, узким; ещё несколько шагов — и, казалось, может схлопнуться вместе со мной под бешеный ритм закупоренного в ужасе сердца. С этого дня, когда узнаешь, что твой отец — зверь с тугими кровавыми кулаками, всё в мире становится опасным.

Отныне я — иллюзия целостности человека. Я — человек, познавший боль, человек, в чей неокрепший разум пробрался страх, человек, который, сколько бы лет ни прошло, стоит в темноте пустого коридора — как заключённый в клетку со зверем, в клетку парализующего ужаса и постыдного безмолвия.

Не помню, как добрался до своей комнаты, нырнул под тяжёлое одеяло — точно в засыпавший за ночь снег. Поскорей бы в сон и закончить этот кошмар. Завтра будет утро. Больше нет страшного дыхания — и с ужасом понимал: нет никого в мире, кому бы я мог передать хоть частичку своих чувств. От этих мыслей сильнее билось сердце, глаза горели и заплывали слезами. В одно и то же время хотелось умереть, не не пробуждаться к новому обличью действительности — и тут же все мое существо жаждало жизни.

Эта бессонная, ободравшая ужасом до самых костей ночь, чувство одиночества, холодный свет луны, чернеющая глубина за окном, шёпот ветра и рядом дыхание зверя: всё представилось каким-то длинным, мучительным сновидением. Я закрываю глаза, а этот самый сон начинает своё движение — долгими мучительными днями — перед моими широко открытыми глазами.

*****

Когда я проснулся, разбуженный сиянием бледного утра, я уже был другим — окутан болезненными воспоминаниями, как тяжёлым одеялом, под которым так трудно дышать и видеть беззаботную жизнь.

Я встал. Прохладная тишина пробиралась робким дыханием по телу, но мои физические ощущения не имели более значения. Подошёл к окну — снег перестал, выбился из сил, уснул. Улица мирно дышала под пушистым бриллиантовым покровом: ни деревца, ни щепотки земли. Ясное небо, воздух прозрачен, всё так беззаботно тихо, как на рождественском снимке. Зима спокойна — она добилась своего, открыла мне горькую истину, за которой долгое время в полном одиночестве подглядывала в расшторенные окна нашего дома. Не люблю более зиму — она раскрыла мне глаза, задушив моё детство.

Вся эта ночь с её страшными событиями видится мне до сих пор как безобразный, кошмарный сон, забравший радостный блеск самого лёгкого периода жизни. Там, где раньше было это глупое детская радость, теперь была отчаянная пустота. Я стал определённо несчастлив, жалок, убог и подавлен — и с этим нужно было как-то учиться жить. От этой мысли я готов был взорваться тупым искренним непониманием, кричать на каждом углу, требовать объяснений у любого, кого встречал на пути. Но жизни, похоже, просто было наплевать — всё понеслось своим чередом.

Я столкнулся с его гневом, познал страх — как зерно, посеянное в темноте, разрасталось в тугой кокон. Я зажат и не смогу перерасти это, забыть. Воспоминания, как уродливые, глубокие шрамы, никогда не затянутся — напротив, чем дальше, тем тревожнее и мучительнее они будут жить в моём сердце, кричать и кровоточить в темноте уже самого себя.

На том месте, где должны были взойти цветы любви и нежности, у меня взошли ростки мучительной тревоги — и эта немая тревога была ещё тяжелее реальной угрозы. Я больше не чувствовал себя в безопасности. У меня появилось беспокойное внимание ко всем людям, и, точно мне содрали кожу с сердца, оно стало невыносимо чутким ко всякому страху и боли — своей и чужой.

Интуитивно я понимал, что с этого дня всё переменится. Теперь он знал, что я знаю, — и больше ему не нужно было скрывать свою суть, потакая мольбам за закрытой дверью. Он выпустил своих демонов, и вскоре я познал их крутой, неукротимый нрав. Жизнь стала омерзительно неясной, ожесточенной, молчаливой, опустошенной и скорбной — точно лабиринт ужаса, где в любую минуту, за любым поворотом, я слышал тяжелые шаги.