Сын молодой луны
- -
- 100%
- +
— Я хочу бежать, но не могу покинуть тебя. Уедем вместе?
Глаза у неё наполнились слезами, она бесшумно встала и подошла к окну. Я смотрел на её сутулую спину, рассыпанные по плечам рыжеватые волосы,с многочисленными нитями преждевременной седины, я ждал пока она подбирала в мыслях, нужные, так и не понятые моим сердцем слова.
— Я не смогу, — глубоко вздохнула она, отирая рукой слёзы. — Если я уйду с тобой, в какой-то момент меня погубит мысль, что я могла, но не сделала этого раньше, что всего этого могло бы и не быть. — Она посмотрела на меня, мягко улыбнулась и добавила: — Но тогда не было бы и тебя.
— Тогда отпусти, — вдруг со злостью вырвалось из меня — и тут же заскребло на душе от собственных слов. Я готов был провалиться от смешанного чувства стыда и отвращения к самому себе. Я чувствовал себя недостойным сыном этой женщины.
Не дожидаясь ответа, не в силах смотреть ей в глаза — я кинулся вон из комнаты, выскочил на пустой двор и побежал. Меня охватило исступление отчаяния, желание бежать куда глядят глаза, не разбирая дороги. Мной точно плетью подгоняли угрызения совести и раскаяние — я жестоко обвинял себя за слабость, за слова, что позволил себе в порыве гнева.
Кажется я бежал целую вечность. Выбившись из сил, я остановился на минуту — перевести дух, опомниться — сел на землю и, крепко сжав зубы, смотрел как вокруг бьется равнодушный электрический город точно сердце,безумца вырезанное из теплого тела. Я смотрел на искривленные, бесконечные, пустые, шершавые улицы, склонившиеся усталые деревья, на машины, слепящие светом фар, на высокие дома, пронизывающие темноту неба, — распахнутые окна, как открытые раны, светились огнями, откуда-то слышались музыка, крики, бой посуды и пьяная ругань. Я задыхался среди этой грязи и отбросов — беспомощный, инертный, безразличный ко всему. Я чувствовал, как безмерно устал. Я не мыслил возможности продолжать движение по дороге огромного зыбучего страха, ведь в конце я обречен на бессмысленный финал.
Вглядываясь в жизнь, в голую действительность, вопрошая разум и душу, я с ужасом вижу выжженное пространство своего существования — какой уродливый, безрадостный вид. Чудесные дни, чудесные ночи, чудесная жизнь — всё проносится перед моим окном. Кажется, пройдет целая жизнь, а я так и не приму в ней участия. Прошлое погибло, будущее туманно, счастья нет — единственный выход: бежать дальше как можно скорее. Бежать от прошлого, бежать от воспоминаний, бежать, чтобы спасти самого себя. Я рвался из этой клетки как обезумевший — одержимый истерическим желанием достичь свободы, неустанно обдумывая бесчисленные планы побега, — и одновременно умоляя себя не покидать её.
Как непросто оказалось сделать правильный выбор — гораздо труднее, чем неправильный, и остаться. Но уж лучше….
Я с удивительной ясностью понимал: мой мир должен измениться — в лучшую или худшую сторону, но непременно измениться, какую бы ужасную жертву мне пришлось принести. Свобода человека — в первом решительном шаге.
Я купил билет на автобус и вырвался из этого проклятого дома. Я ненавидел этот город, этот дом, где родился, — и буду ненавидеть его до последнего дня. Я убежал с твёрдым намерением жить без оглядки, никогда больше не сгибать пред ничтожеством спину — и стать человеком, которым она могла бы гордиться.
Обняв её на прощание, я в последний раз вдохнул чудесный аромат. Она крепко обняла меня, и обдав своим теплом, нежно шепнула:
— Теперь музыка есть в тебе — и в один день она откроет дверь и покажет путь.
Это были её последние слова. Голос ее дрожал.
Ему я не сказал ни слова, сжигая последние хлипкие мосты между нами.
Я чувствую себя так, словно только что вышел из клетки, в которой просидел на тугом поводке много мучительных лет. Впереди я видел новый мир — всё во мне тянется к свету, оживает. Но и этого мало: музыка как победа над уродством должна восторжествовать.
*****
Через полгода мама, истерзанная многолетней депрессией, выпила большую дозу снотворного.
Она занимала в моем сердце так много места, и с ее исчезновением из этого мира мне казалось, что я начинаю сходить с ума от горя.
В тот день низкое небо было затянуто густыми темными облаками — оно нерешительно плакало, раскрываясь мощными ударами, всё полновеснее, величавее, великолепнее. К концу церемонии пошёл густой шумный дождь. Острые мокрые стрелы, смешиваясь с запахом сырой земли, уходили вслед за ней. Ощущение утраты резало острыми краями моё сердце, навсегда оставляя шрамы, унося её из моей жизни, оставляя безмерную пустоту.
После, в траурной тишине ненавистного дома, разбирая ее вещи, я нашёл ответ на столь долго мучивший меня вопрос: как ей удавалось так долго быть рядом с ним? Она прятала его в темноте беспорядка платяного шкафа — многочисленные пластмассовые баночки с лекарствами. Почти все они дурманили её разум, сглаживали реальность, придавая лицу обманчивую безмятежность. Там же были и её записи — короткие, почти бессвязные; они рассказывали все, они говорили так, точно хотели найти спасение. Она посещала психиатра. Она нуждалась в помощи, она за ней обращалась. Не найдя понимания, она оставила попытки.
Пораженный этой новостью, не в силах оставаться в спертом, омерзительном дыхании дома, я вышел на улицу и отправился к реке. Я долго смотрел в глубину темного стремительного потока — в его мутных водах я видел, как уплывал мой разум. Я перешагнул парапет и взглянул в лицо самому страшному моменту жизни — я был готов броситься к ногам смерти. Она отвернулась в решительном вердикте: не годен для главной мелодии жизни. Кажется, у меня появился шанс ещё что-то изменить.
Мысль, что я абсолютно один, сводила меня с ума — и только грустная луна была со мной всю ночь, её свет ласкал мою голову, точно лёгким касанием проводила по волосам. Когда зарождался рассвет, музыки уже не было — мелодия оборвалась, и я был ободран до самых костей.
Я корил себя, люто ненавидел, ругал самыми последними словами — за то, что не остался, что не защитил. И это решительным образом определило мою дальнейшую жизнь. В каком-то смысле я остался в том моменте — моменте вины за своё бездействие и молчание. Станет ли мне со временем лучше или хуже? Я этого не знаю — но сейчас не могу избавиться от чувства безмерной тоски. Порой самое страшное наказание для нас — мы сами.
Воспоминания о ней с глубочайшим сожалением утекали в расщелину между разумом, пытался объяснить, что время исцелит, и чувствами, что никак на это не соглашались. Я хватался за обрывки, стараясь воскресить в воображении черты — и сквозь эти воспоминания, как сквозь слезы, смутно видел ее бледный образ. Она приходила ко мне в снах — я слышал её мелодию, видел мягкую улыбку. Она казалась мне счастливой, свободной. Мне не хватает её. Надеюсь, боль когда-нибудь пройдёт.
Со временем музыка совсем перестала звучать. Все мои замыслы постепенно растворились, забылись — мечта о музыке уснула где-то глубоко внутри. Её смерть и тот груз души, что тянул меня к земле, сделали резкий поворот и определили мою последующую жизнь. Темнота покрывала для меня всё — но именно внутри этой темноты я почувствовал, что единственной нитью в моей темноте должно стать дело, новый смысл жизни, и я из последних сил ухватился и держался за него.
Я подал документы в медицинский на специальность «психиатрия» в надежде что-то изменить — уже не для неё, но, возможно, для таких, как она. Покинув эту землю, она обрела более удивительную, более полную жизнь, чем когда-либо в своем земном существовании.
Мое будущее было туманно, но я знал, что дорога вины, по которой продолжится мой дальнейший путь, уже проложена. Это был тот решающий поворот в жизни, когда можно выбрать любой путь, войти во все двери, — но я окутан этим вязким чувством, и оно будет главным указателем. Я сжимаю кулак — он так и остаётся зажатым, наполненный яростью, на долгие годы. Я удерживаю в нём невидимую чертову нить своей жизни, держусь за неё в тёмных переулках сознания, продолжая винить себя.
*****
Я не сбежал от страха и гнева, испытываемого рядом с отцом, — он был внутри, и от этого уже никуда не скрыться. Я пытался отринуть его имя, его влияние, даже сам факт его существования — но постоянно ощущал на своём пути его тень. То была тень неодобрения, молчаливая и коварная, вроде яда, медленно вводимого в вену.
Я ненавидел в себе те уродливые грани личности, которые невольно перенял от него. Я старался подавить его в себе — и тем самым не мог принять себя тем, кем становился, вступая в непрерывный конфликт с самим собой.
Я не смог высказать ему своих чувств — всего, что накипело за годы, — убеждая себя, что молчанием и отрешенностью можно наказать сильнее. Я не простил его — и не простил себя. Эта рана зарубцевалась внутри.
Я научился сносно переносить свою боль, ловко прятаться от реальности — не признавая её и обесценивая, — но лишь до того момента, пока меня не потревожило былое.
Как-то, когда мне казалось, что всё забыто и жизнь моя устоялась, позвонил человек — он представился работником социальной службы.
— Маркус, — протянул он напряженным голосом, — у меня ужасные новости. Ваш отец умер вчера от инфаркта.
— Где он сейчас? — сухо спросил я.
— В морге. Вам нужно приехать, нужно организовать похороны.
Я положил трубку — и почувствовал немой надрывный крик где-то внутри. Я оказался не готов.
Последние годы жизни он провел в тихом одиноком отчаянии — угрюмый седой старик, истощенный собственным гневом, так глубоко зарывшись в своё безумие. Всю свою жалкую жизнь он находился в разладе со всем миром, начиная с себя, — потратил годы, причиняя зло и разрушая прекрасное в людях.
Я стоял над его высохшим костлявым телом — в тон бледно-лилового галстука — вглядываясь в знакомые черты, и думал о том, что когда-то покинул дом в минуты ненависти и долгие годы желал честного разговора, но так и не смог. Должно быть, понимал, что такие разговоры заводят с целью примириться, — но я знал, что не смогу. Злость не позволила мне открыть ему сердце. Случившегося не изменить, раны, что он нанес, слишком глубоки — словами их не излечить.
Его смерть должна была стать освобождением, но я чувствовал свое безоговорочное жалкое поражение. Он был мёртв — а это значило, что вся моя немая боль так и останется навечно похоронена внутри. Для него всё закончилось, а моё молчание продолжает наказывать. Невысказанное терзало.
Тело отца опустили в могилу недалеко от мамы.
— Твоя смерть не оправдывает тебя, — говорил я, чувствуя, как слова хлещут меня изнутри. Я понял: всё закончилось — но только для него.
Иногда кажется, что я ошибся. Я зарыл свою злость в психотерапевтических приемах — они обуздали моё саморазрушение, придав ему понятную форму, и встроились в меня, словно идеально подогнанный пазл. Гораздо большую пользу принес бы мне ярко проявленный, безумный гнев, разрушение, крик — поваленные деревья, сорванные крыши, разрушить боль и обрести свободу. Но я высушил свои чувства и оставил этот чёртов гербарий внутри — высохшая мумия.
Ненавидя прошлое, я наказываю себя — но я уже достаточно настрадался, думал я.
Зацикливаться бессмысленно — и притворяться свободным тоже. Я предпочел амнезию. Одним широким мазком сгреб все свое невыносимое детство — вместе с гневом, страхом, одиночеством, чувством острого непонимания — в тёмный чулан где-то на задворках сознания и запер. Я научился дисциплинировать свои чувства и держать их при себе. Я отрекся от прошлого, открыл все окна и, поплыв в ином направлении, стал забывать — расписывая по пути стены своего сознания исцеляющими сюжетами. Жизнь понеслась вперёд.
Глава 1.Софи.
На темной водной глади вдруг вспыхнула звезда, и поплыла туда, где свет, где солнце золотит луга, где тишина, где воздух чист. Мир дал ей жизнь, она вдохнула жадно и засияла для мечты, и протянула руки, и опустился жизни лист. Она взяла перо и медленно черкнула: «Зачем я здесь?» Ответа нет. И снова утонула.По открытому небу медленно тянулись, собравшись вместе, бархатные серые облака, рассыпаясь мелким колючим дождем, освежая сонный воздух раннего утра. Солнце застенчиво и робко выглянуло из-за проходящей синевы, сверкнув полуулыбкой, — и пёстрая, точно ожерелье, радуга разделила мир на два царства. Наступила долгая напряженная минута, предшествующая перемене погоды, за которой откроется настроение нового дня.
Один ослепительный луч красоты вонзился в завесу облаков, разорвав тёмную сторону, рассеяв молчаливое движение хмурого утреннего часа. Неудержимый поток света залил всё небо, покрыл землю — и всё улыбнулось, точно в особой радости после напрасных слёз, всё заблестело, и сразу стало легко и даже свободно, будто вся природа умылась и окунулась в белый лучезарный день.
Наступило великолепное безоблачное утро — такое сияющее и жаркое, каким и должно ему быть в это время года. Чистый свежий воздух, нагреваясь на солнце, наполнялся крепким ароматом густого леса, что живописно тянулся до самого горизонта и лишь местами прерывался — обходя волны пологих холмов, перешагивая каждый изгиб сверкающей реки, бережно облигая зеркальную гладь мелких озёр разглядывая в них собственное отражение, касаясь свежей прохлады длинными растрепанными ветвями.
Во всей этой могучей, величественной красоте дикой природы, в широком венце размашистых деревьев — точно в крепких объятиях, — в чьих лохматых кронах в разгар лета резвились солнечные лучи, отбрасывающие причудливые пятна света на густой зеленый ковер у подножия стариков-великанов — точно свежие подвижные мазки масляной краски, — вырисовывался резкими белыми контурами ослепительно-белый полукруг корпусов психиатрической лечебницы, что скрывался от людских глаз за высокой стеной, плотно стянутой пышной зеленью, среди деревьев и лужаек, залитых утренним солнцем.
Широкая тенистая аллея, засыпанная белым гравием, шла от кружевных массивных ворот меж склонившихся в приветствии деревьев, чьи кроны крепко держались друг за друга и образовывали живописную тенистую арку, — останавливалась у широкого веера мраморных ступеней парадного крыльца огромного каменного здания в четыре высоких этажа, украшенного арочными окнами, стеклянной купольной крышей и величественными колоннами, подчеркивающими напускную угрюмость и излишнюю напыщенность этого места.
Главный корпус соединялся раздутыми коридорами-рукавами — словно ручищами, заведенными за массивную отцовскую спину, — которыми он властно удерживал два других, поменьше: в два скромных этажа, с тугими решетками на окнах, что упрямо, точно дети, не желая выходить на свет, укрывались в плотной листве, придавая чуть уловимое тревожное дыхание.
Сзади к корпусу примыкала открытая прогулочная терраса, поражающая буйством красок цветущих клумб, что, казалось, соревнуясь между собой, точно на цыпочках выглядывали, хвастаясь своим великолепием, привлекая к себе внимание.
С террасы открывался вид на роскошный парк, где извилистые каменные дорожки, проложенные в сочной газонной траве, — точно гладкие белоснежные ленты, опоясывающие здания, — уводили в лесную прохладу и бережно возвращали на широкий двор с цветниками и искусственным прудом, создавая единый кружевной узор в подвижной тени раскидистых деревьев, подпирающих своими кронами ярко-голубое бесконечное небо молодого августа.
Некогда это была старая лечебница, пришедшая в совершенный упадок, — полуразрушенное городское владение с запущенным садом, огромным заросшим прудом и развалинами зданий, бессвязно разбросанных по скромной закрытой территории, со всех сторон скованной густым лесом, отвоёвывающим с каждым годом всё большую территорию — казалось, в желании однажды поглотить это место со всеми его обитателями. Почти вычеркнутая из жизни людьми и богом сумеречная зона, в длинных темных коридорах которой под раздирающий стон уходили в последний путь уже не люди — полупризраки, нашедшие в этих грязных уродливых стенах последний приют, словно больше ненужные этому миру, — оставляя своё дыхание, точно длинные иероглифы поломанной жизни.
Сегодня клиника, перешедшая в частные руки, в своей величественной красоте больше напоминает тихий, комфортабельный курорт в объятиях живописной природы — где находят покой надломленные, потерянные, безумные, порой опасные, но непременно состоятельные люди с психическими расстройствами, в надежде изменить ход своей жизни под бережной заботой опытных врачей, самых лучших, в этой области медицины.
****
В утренний час по длинному, застывшему в выжидательной тишине коридору женского отделения верхнего этажа главного корпуса — в клетчатых лучах жаркого солнца, льющегося в открытые окна, — мягкой походкой шел стройный мужчина среднего роста, на вид чуть старше тридцати лет.
Обаятельное смуглое лицо, выразительные острые скулы, коротко подстриженные волосы с ранней благородной дымкой на висках, проницательный мягкий взгляд тёмно-карих глаз — все это придавало его образу несокрушимое спокойствие и величественную глубину. Но почти неуловимое движение неглубоких морщин, хмуривших брови, и время от времени легкий прищур, сияющий тёмным блеском, — точно репетирующий предстоящий день, — и грустное, почти страдальческое выражение, что проступало сквозь него, не соответствовали душевной силе, символом которой он был, а говорили о чём-то внутреннем, глубоко скрытом — какой-то сердечной слабости, тайне, которую он умело носил под защитной маской заведующего женским отделением.
Медицинский халат, небрежно накинутый на широкие плечи, подчеркивал королевскую синеву дорогого элегантного костюма, безукоризненной белой рубашки, щегольских смоляно-черных туфель — и что-то особенное, пожалуй излишне торжественное, было во всём этом сдержанном образе, который так шел этому человеку. И виделось особое настроение этого дня, что — разрушая всю профессиональную выдержку — пыталось протиснуться в первый ряд его беспокойных, путаных мыслей, придавая непревычную лёгкость и едва сдерживаемую мелькнувшую радость.
В левой руке он держал, казалось как можно крепче, медицинские карты, на которые время от времени спускался его задумчивый взгляд — они весомо говорили о важности его дела, что наполняло его целиком, придавая жизни особый глубокий человеческий смысл, и в благодарность которому он отдавал все свои силы с нерушимой, почти слепой врачебной преданностью. Правая ладонь пульсирующе сжимала кулак, удерживая вот уже много лет невидимую чертову нить собственной судьбы, что тянется через бесконечное число прямых дорог и неожиданных резких поворотов — под неустанным противостоянием пламенных чувств и холодного разума.
Я сдержал слово, данное много лет назад, — и моим настоящим правит событие давно минувших дней. И нет в мире человека, над которым пережитое имело бы такую главенствующую силу и власть, как надо мною. Внешне жизнь моя проходит совершенно обыденно — но внутренне я не знаю и минуты безмятежного равновесия. Вина — это незаживающий, пульсирующий ожог, и невозможно коснуться, не причинив душе боль, — вся жизнь становится точно бескрайней выжженной пустыней.
Пересматривая прошлую жизнь, перебирая в памяти те дни, когда судил себя неумолимо жестоко, — измученный нестерпимой виной, я задумывал свою жизнь заново, искал новый её смысл, и после благодарил судьбу за то, что она послала мне это служение, без которого треснул бы мой разум и не состоялось бы это значимое участие в судьбах других людей.
Это не искупить — но только так я могу продолжать жить. Моё сердце невольно сжимается всякий раз, как я вижу женщину с глазами отстраненным, точно смотрящими внутрь себя, полными одинокой тоски, — и образ матери возникает в моём воображении, рождая душевные терзания.
Помню, ещё будучи студентом, впервые в жизни в меня проникло — расталкивая всякие иные чувства — усиленное участие, особое состояние души, сострадание, которое во мне вызывали муки женщины и которых я и раньше ощущал, но как-то не особенно — точно легкое, едва уловимое движение, как пунктирная нить между мной и другим человеком, чьи глаза затемнены печалью. И я, точно не доверяя себе, всё сомневался, подозревал иллюзорность, неистинность — ложный след, по которому блуждаю, не имея опор.
Но тогда, видя, как омывалась слезами душа, слушая, как мягкий, но сильный голос с нервной дрожью счищал словами весь мусор, накопившийся в сознании, — я ясно увидел сопричастность чужой судьбе и в облегчении их страданий внезапно почувствовал не только облегчение собственной печали, но и душевный восторг, который никогда прежде не испытывал.
Проскальзывая взглядом ряд знакомых дверей, я думал о существовании иных человеческих миров, в которые входил каждый день, — где в атмосфере остро чувствуется одиночество и неподдельный страх перед лицом многоликого психического недуга. Непосвященному человеку, случайно попавшему во всю эту застывшую белоснежную тишину, было бы сложно увидеть существование терпкого, липкого, уродливого течения болезни, которое не выплескивается за дозволенные рамки закрытых дверей, сохраняя хрупкую красоту этого места. Боль прячется от посторонних глаз за сдержанными улыбками, легкостью и грациозностью походки, сохраняя невозмутимую маску. Но там — в тишине одноместных палат, в дозволенности врачебных кабинетов, в сочувственной поддержке — пациенты расплачиваются болью и порой уродливым физическим страданиями, в ожидании помощи, вверяя в врачебные руки свои треснувшие судьбы. Я понимал их на уровне ощущений — боль, как дыхание, проходя через все мое тело, складываясь мрачными и радужными образами-воспоминаниями, становясь неотделимой частью меня, — и многослойная тень каждой легкими складками лежит на моей душе.
За долгие годы работы я множество раз касался слабых израненных струн человеческой души, проникал так глубоко, куда не проник даже скальпель хирурга, исследовал их боль, складывая в понятный простой узор. Я помогал им справляться с болезнью, бесстрашно принимать обстоятельства мучительного пути, сглаживая повороты, которые возникали в в самых опасных участках. Все они мужественно сражаются со своими недугами, проходя через страх, стыд, отчаяние, безмерное одиночество — в одном лишь стремлении вернуться к здоровой жизни.
Я люблю свою работу, люблю пациентов — и, протягивая руку каждому, продолжаю видеться с ней. Возможно, я старался сохраниться, не отпускал, бежал от осознания, что ее больше нет, — и каждый раз когда ее улыбка, поднимается из моря лиц, тупая боль сжимает сердце. В каждой — за темной завесой болезни, за диагнозом — я вижу своё искупление. Сделать то, что когда-то не смог, — и, спасая их, я ищу прощения для себя. Возможно, настанет день, когда я смогу освободится от осознания своей вины, что каждый день обгладывает душу.
****
Я прошёл мимо запертых дверей, которые, точно книжные страницы, быстро перелистывались обрывками сюжетов в моих воспоминаниях — остановился у последней и осторожно постучал. Взявшись за ручку, на секунду замер — голова невольно подалась вперед, вслушиваясь в глубокую тишину; живые воспоминания проскользнули в мысли, нарушая спокойствие и всякое самообладание, разгоняя предательское, невольное волнение.
Вот уже два года я вхожу в эту дверь. Софи — ее имя вписано в неизмеримо возрасту, самую увесистую карту в моих руках. В неполные двадцать она казалась моложе своих лет: миловидное лицо, прозрачно бледная, большие небесные глаза, золотисто-русые густые волосы, всегда туго прибранные пестрой лентой, украшавшей длинную гладкую шею. Застенчивый, печальный — но вместе с тем стойкий, закалённый болезнью взгляд. Прекрасная хрупкая оболочка, внутри которой в закоулках сознания много лет таился, поблескивая уродством, психический недуг, безжалостно затягивающий в мучительную пустоту. Столь юная, безвинная, потерявшая себя — хрупкая птица в тесной клетке на ладонях заигравшейся злой судьбы.
Её болезнь имела наследственный характер. Мать Софи провела на больничной постели много мучительных лет, время от времени под действием лекарств проясняя сознание и вселяя хрупкую надежду, что настанет день и болезнь всё же разомкнет свои тугие холодные объятия. Но за многие годы врачебной практики я убедился: если болезнь почувствовала ваш тонкий волнительный аромат, она выйдет на тропу сражения и, используя все возможные приёмы, будет биться за вашу душу — не сжалится и не отпустит, разве что в страшной сделке со смертью, в храме одинокого вечного сна.
Её муж, богатейший человек, был достойным соперником — он боролся за жену как человек, который хочет и может победить в этой страшной схватке. Его многомиллионное состояние давало ему возможность отвоевывать ее у смерти мучительно долгие годы, жертвуя значительные средства на лечение, исследования лекарств, больницы, врачей, сиделок, что в хороводе неустанной заботы кружились вокруг неё. Надеясь спасти жену, он верил в медицину и верил, что всё поправимо, — но в душе испытывал лютую, парализующую злость на всю эту горькую, необъяснимую жестокость, что сковала его семью. Он сражался храбро и самоотверженно исполненный любви к самой дорогой в мире душе.